Глава 40. Тепло выздоровления

      В комнате становилось темно – Вика и Лёша проспали весь день. Барышников проснулся не от звука, а от лёгкого движения позади него, от едва уловимого смещения тепла под одеялом. Сознание возвращалось обманчиво медленно, выплывая из глубин беспробудного, вызванного эмоциональным истощением сна. Первым, что он почувствовал, было её тепло. Тяжёлое, спокойное, доверчивое тепло вдоль всей его спины – от лопаток до поясницы. Барышников лежал на боку, лицом к стене, а Вика спала, прижавшись к нему всей длиной тела, её рука была закинута поверх его талии. Парень не шевелился, боясь разрушить этот хрупкий мир. Он замер, слушая её тихое ровное дыхание где-то у него за правым плечом. «Жар спал», – с облегчением подумал Лёша, чувствуя, что её кожа больше не обжигает, а лишь приятно согревает его. Это было тепло выздоровления, тепло жизни, вернувшейся в её тело. Её дыхание было спокойным и глубоким. Но его напряжение, пусть и минимальное, всё же передалось девушке. Он почувствовал, как изменился ритм её дыхания, как напряглись мышцы её руки, лежавшей на его боку. Вика не открыла глаза, она лишь глубже, сонно вздохнула, бессознательно прижимаясь к нему ещё плотнее.       – Лёш? – прямо у него за спиной прозвучал её сиплый от долгого сна голос.       – Я здесь, – прошептал он в ответ, не поворачиваясь, боясь разрушить хрупкую иллюзию сна, в которой они всё ещё пребывали.       – Уже вечер? – она медленно отстранилась и он почувствовал, как её взгляд скользит по сумрачным стенам комнаты, цепляясь за очертания знакомых предметов. – Мы проспали целый день?       – Похоже на то, – в его голосе прозвучала лёгкая, сонная усмешка.       Лёша перевернулся на спину, чтобы увидеть её. Вика сидела, сбив свои тёмные, ещё не расчёсанные волосы на одну сторону, и в её широко распахнутых глазах не было ни следа вчерашнего жара, только покой. Она смотрела на мир, словно заново родившись.       – Как ты себя чувствуешь? – спросил он, уже зная ответ по её ясному взгляду и спокойному дыханию, но отчаянно желая услышать это вслух.       – Температуры вроде нет, – она потянулась, как котёнок, и это было самым лучшим ответом. – И есть хочется страшно.       – Прям страшно? – хмыкнул он, и в его глазах вспыхнули весёлые искорки. Он тут же, без промедления, поднялся с постели, ощущая под босыми ногами прохладный пол, быстро накинул на себя хлопковую футболку, натянул брюки и носки. – Сейчас я что-нибудь приготовлю. Но сначала, – он сделал шаг к кровати, – давай проверим твою температуру.       – Давай, – Вика игриво подставила ему лоб, её глаза озорно блеснули.       Лёша не заставил себя ждать. Он наклонился, и его губы коснулись её кожи быстрым, тёплым, чуть суховатым от сна поцелуем.       – Вроде порядок. Но я ведь не ртутный столбик, – улыбнулся он, выпрямляясь. – Чтобы узнать наверняка, нужно измерить точно. Градусником.       – Я сама, – ответила Вика, когда он протянул ей электронный термометр. Она взяла его, но вместо того чтобы сразу положить подмышку, застенчиво опустила глаза. – Только ты… отвернись, пожалуйста.       Лёша молча кивнул и отошёл к тумбочке, давая ей уединение. Его взгляд, скользнув по поверхности, неожиданно упал на конверт, принесённый Ларисой. Он так и не посмотрел его содержимое вчера – забота о Вике была превыше всего. Но сейчас девушка была здорова и Барышников позволил себе немного отвлечься. Он взял в руки плотный конверт, присев на край кровати спиной к ней, и, проведя пальцем под клапаном, вскрыл его.       – Тридцать шесть и семь, – послышался за его спиной голос Вики.       – Лёш, ты слышишь? – она подсела к нему ближе, её взгляд скользнул по фотографии, которую он держал – Это что? Это Тасины фотографии?       – Да, – он с трудом оторвался от изображения смеющейся девочки, словно пытаясь через карточку впитать в себя всё потерянное время.       – Извини, я отвлёкся. Что ты говорила про температуру?       – Вот, смотри, – девушка протянула ему градусник, и он, взглянув на цифры, широко, с облегчением улыбнулся.       – Умничка, – он повернулся к ней и снова поцеловал, на этот раз в щёку, быстрым, тёплым, чуть шершавым прикосновением. – Уже почти здорова.       Он встал, чтобы убрать градусник на место в аптечку, а Вика тем временем взяла в руки рассыпавшиеся по одеялу фотографии. Её пальцы осторожно перебирали снимки, будто прикасаясь к хрупким свидетельствам чужой, но теперь такой важной жизни.       – Тася очень красивая девочка, – протянула она ему один из кадров. На нём его сестра-подросток, с рыжими кудрями, смеялась, катаясь на велосипеде по солнечной аллее. – Не всем природа даёт такие шикарные волосы.       – Тася очень похожа на маму, – тихо, почти шёпотом сказал Лёша, снова садясь рядом и принимая фотографию. Он смотрел не на велосипед, а на ту самую улыбку, которую теперь имеет право видеть лишь на фотографиях.       – Лёш, а откуда у тебя столько снимков? – спросила Вика, перебирая другие карточки: Тася у новогодней ёлки, Тася с подружками – Надей и Алисой, Тася, корчащая рожу объективу.       – Лариса вчера принесла. Она сказала, что они с Игорем фотографировали её всё это время… специально для меня. Хотели, чтобы я увидел её взросление хотя бы на фотках… – он замолчал, вновь глядя на снимок в руках. – Но только я одного понять не могу…       – Что именно? – спросила Вика, её голос стал тише, будто она боялась нарушить ход его тяжёлых мыслей.       – Лариса сказала, что у Игоря тоже есть младшая сестра, которую он долго не видел, и потому он может понять мои чувства.       – Да, так и есть. Это долгая и непростая история.       – Я слышал. Но я не об этом, – Лёша медленно, словно с неохотой, отложил фотографии на одеяло, и его лицо, только что смягчённое её присутствием, вновь стало серьёзным. – Если они всё это собирали для меня, все эти годы… Почему они не могли прислать мне хоть один снимок? Хоть одно письмо? Столько лет прошло… а я всё ждал. Хоть слово о ней…       Он смотрел не на неё, а куда-то в пространство перед собой, словно видел там пустоту тех лет ожидания.       – Знаешь… – задумалась Вика, – Игорь Алексеевич… он очень долго не видел свою сестру. И она многое натерпелась из-за таких, как… Теодора Раубер, – опустив взгляд, произнесла девушка. – А ещё… он потерял всех своих друзей, когда был ребёнком. Я вот никогда не забуду Дашу… а он потерял всех.       – И к чему ты клонишь?       – Я не знаю… – призналась Вика, сжимая в руках край пододеяльника. – Я просто тоже пытаюсь понять их. Почему они не навещали тебя, не писали… Но я уверена, они хотели как лучше.       Лёша молчал, его взгляд упёрся в окно, за которым уже совсем стемнело, и стекло отражало лишь их смутные силуэты в тёплом свете лампы. Голос его, когда он заговорил снова, прозвучал тихо, сдавленно и невыразимо горько:       – Лариса сказала, что Тася отказывалась меня видеть…       – Но ведь могли прийти они сами. Или написать, – настаивала Вика, чувствуя, как эта несправедливость жжёт и её изнутри.       – Да, хоть бы раз за эти годы какую-нибудь весточку прислали! Я так ждал её…       – А почему ты не спросил об этом вчера у Ларисы? – осторожно поинтересовалась Вика.       – Я растерялся… – он провёл рукой по лицу. – Понимаешь, я не ожидал от них такой доброты. После всего, что произошло… они по-прежнему добры ко мне…       – Нужно уметь прощать, Лёш, – тихо, почти шёпотом сказала Вика и, движимая порывом, обняла его за плечи, прижавшись щекой к его спине. – В том числе и самого себя…       Барышников замер на мгновение, её тепло и сочувствие обволакивали его, предлагая утешение, в котором он отчаянно нуждался и которое в то же время яростно отвергал. Он мягко, но с непоколебимой настойчивостью высвободился из её объятий, встал с кровати и отошёл на пару шагов. Он не хотел, чтобы его жалели. Не сейчас. Не когда внутри всё кипело от старой, невыплаканной обиды.       – Что тебе приготовить на ужин? – сменил он тему. Кузнецова в ответ лишь пожала плечами.       – Не нужно ничего особенного, Лёш. Что-нибудь простое.       – Ладно. Ты лежи, отдыхай. А я скоро вернусь, – бросил Барышников, его шаги быстро затихли за дверью.       Он вернулся ровно через двадцать минут, неся два подноса, которые с лёгким стуком поставил на прикроватные тумбочки. На них дымилась простая, но на удивление аппетитно пахнущая овсяная каша, а рядом лежали аккуратные, золотистые тосты с тонким слоем сливочного масла. В высоких стаканах поблёскивал чай с долькой лимона.       – Каша «Для выздоравливающих», – улыбнулся он, поправляя поднос перед ней так, чтобы им было удобно. – Говорят, творит чудеса. И обладает магическими свойствами.       – И кто же так говорит? – загорелись её глаза любопытством и игрой.       – Секретная инструкция от Ларисы Андреевны, – пошутил он, садясь на край кровати. – «Основы послеболезненного ухода», страница пятнадцать, пункт первый: «Накормить кашей и не спорить». Так что ешь. Это предписание вышестоящего органа. Виктория звонко рассмеялась, и этот звук, чистый, радостный и немного хрипловатый от недавней болезни, наполнил комнату. Он стал лучшим лекарством и неоспоримым доказательством её возвращения.       Они ели молча, прерывая тишину лишь лёгким стуком ложек о фарфор, но это молчание было удивительно комфортным, наполненным случайными прикосновениями пальцев, когда он передавал ей соль или салфетку, и их руки на мгновение задерживались в одной точке, передавая тихое «спасибо» и «пожалуйста» без единого звука.       Потом Лёша собрал пустые тарелки и, взяв подносы, молча ушёл на кухню. Стоя у раковины, он смотрел в тёмное окно и размышлял о том, под каким же благовидным предлогом остаться рядом с ней ещё на одну ночь... «Она здорова. Ей не нужна сиделка. Пора уходить», – сурово говорил ему внутренний голос, но мысль о том, чтобы оставить её одну в этом тихом доме была невыносимой.       В это же самое время Вика, сидя в постели и обхватив колени руками, думала о том же самом. Ей не хотелось, чтобы Лёша уходил. Не из-за страха болезни, а из-за страха одиночества, которое теперь казалось вдвое гнетущим после того, как она два дня чувствовала его надёжное присутствие.       – Ну что… – его негромкий голос из дверного проёма заставил её вздрогнуть. Лёша вернулся в комнату, и, постояв секунду на пороге, робко присел на самый край матраса, так, чтобы не нарушать её личное пространство, оставив между ними почтительную дистанцию. – Уже совсем стемнело, – задумчиво произнёс он, глядя в окно, как будто ища в нём невидимую подсказку, оправдание или хоть какую-то зацепку, которая позволит ему остаться с Викой.       – Лёш, а это лекарство… которое ты колол… Его ещё раз нужно? – неожиданно выпалила девушка, сжимая в руках уголок пододеяльника.       – А у тебя не спала температура? – мгновенно насторожился Барышников, его взгляд стал пристальным, профессиональным.       – Спала. Просто Лариса Андреевна говорила, что курс нужно пройти до конца… Чтобы не было рецидива ночью. И я не хочу, чтобы… тебе пришлось мчаться сюда посреди ночи, если мне вдруг станет хуже, – она смотрела на него, и в её глазах была не манипуляция, а искренняя тревога и надежда.       – То есть, ты предлагаешь мне… остаться на всякий случай? – его губы тронула чуть заметная, понимающая улыбка.. – В медицинских целях?       – Ну да… только для профилактики, – поспешила она добавить.       Уголки его губ дрогнули сильнее, а в глазах вспыхнула тёплая, счастливая усмешка. Он видел её игру и был бесконечно благодарен ей за эту маленькую хитрость.       – Ты права, – поддержал он её, и его голос прозвучал твёрдо, спокойно, обретая уверенность. – Я не могу оставить тебя одну. Мой долг – заботиться о тебе. До полного выздоровления.       – Спасибо, – смущённо, но с безмерным облегчением прошептала Кузнецова, опуская глаза. Она, выросшая независимой и гордившаяся этим, сейчас не чувствовала себя слабой или беспомощной. Она чувствовала себя… любимой. И ей нравилось это новое, тёплое и глубокое чувство. – Ты можешь сесть ближе, я не кусаюсь, – лукаво улыбнулась ему девушка.       Лёша послушно пододвинулся, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров, и тут же, всем существом, пожалел об этом. Он почувствовал, как по его телу разлилась предательская, густая волна жара, как кровь уверенно и настойчиво прилила вниз, заставив его сменить позу. «Дурак, – безжалостно корил себя Барышников. – Как я буду сдерживать себя, когда она такая… живая? Такая обворожительная. Ещё и этот чёртов шёлк…». Когда Вика болела, Лёша не смел и думать о близости с ней, хотя иногда такие мысли невольно проскальзывали в его голове, но он тут же гнал их от себя, а сейчас от девушки исходит такое здоровое ослепительное сияние, что дух захватывает. Его взгляд скользнул по тонкому шёлку её ночной сорочки, обрисовывавшему знакомый, сводящий с ума изгиб груди. «Боже, помоги мне. Как она прекрасна!».       – Чем займёмся? – словно назло, спросила Вика.       Лёша сглотнул комок в горле, чувствуя, как его взгляд против воли снова прилипает к вырезу на её сорочке, к той самой соблазнительной линии, которую он успел изучить и запомнить в тот роковой вечер. Он видел, как под тонкой тканью напрягся и зашевелился кружевной край её бюстгальтера, поднимаясь и опускаясь в такт её участившемуся дыханию.             Девушка, поймав его голодный взгляд хищника, резко дёрнула одеяло до самого подбородка, пряча и себя и своё смущение. «И зачем я это надела?! – пронеслось у неё в голове. – Зачем предложила ему остаться? А может… – она почувствовала, как по щекам разливается знакомый жар стыда и… чего-то ещё. – Нет, не сейчас. От таких эмоций у меня и впрямь температура поднимется».       Когда девушка укрылась, Лёша наконец смог оторваться, поднять взгляд и встретиться с её глазами. В них читались испуг, стыд и… понимание. Он догадался, что она всё видела, что она прочла его мысли и знает о его тайном желании залезть к ней под одеяло, прижаться и забыться.       – Извини, – выдавил он, сам не зная, за что именно просит прощения. За свой голодный, желанный взгляд? За греховные мысли? За то, что его тело так явно, так по-мужски и неуместно выдавало все его чувства, превращая этот нежный момент в пытку?       – Я даже не знаю… Может, посмотрим что-нибудь? – предложил Алексей.       – А может, просто поговорим?       – Поговорим? – он смотрел на неё, всё ещё пытаясь взять себя в руки. – О чём?       – О нашем будущем, – выдохнула она и дыхание в его груди перехватило.       – Ты думаешь… у нас с тобой есть будущее?       – А ты так не считаешь? – её глаза расширились от изумления и зарождающейся обиды. – Тогда зачем… всё это? – она обвела рукой комнату, вместив в этот жест и его ночёвки, и его заботу, и эту мучительную близость.       – Я люблю тебя, – просто ответил он и это прозвучало как самый весомый аргумент.       – На сколько сильно? – внезапно спросила она и заглянула не в глаза, а прямо в душу.       – Больше жизни, – не дрогнув, не моргнув, ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения.       – Нельзя так говорить… – прошептала она, отводя глаза.       – Почему?       – Потому что я знаю, что… что это не так, – выдохнула Вика, сжимая край одеяла. Она отлично помнила его принципы, усвоенные в «Логосе»: собственная жизнь, собственные цели – превыше всего.       – Помнишь, ты мне однажды сказала, что иногда важнее жизнь другого человека? – будто заглянув прямо в её воспоминания, в тот давний, переломный разговор, спросил Барышников.       – Да, – затаила она дыхание.       – Тогда я тебя, откровенно говоря, просто не понимал. Но теперь… всё изменилось. – Лёша сделал паузу, собираясь с мыслями, с силами, чтобы выговорить то, что перевернуло всю его систему. – Вик, – он взял её руку в свою, его ладонь была тёплой и твёрдой. – Я готов умереть, только чтобы у вас с Тасей всё было хорошо.       – Не надо! – она резко покачала головой, и на её ресницах выступили слёзы от его, тронувших её душу, слов.       – Ты нам нужен живым и здоровым.       Её пальцы сами потянулись к его щеке, будто желая убедиться в его реальности, в тепле его кожи. Ладонь прикоснулась к непривычной щетине, и это простое прикосновение стало искрой. Вика потянулась к нему, и Лёша, повинуясь её безмолвному зову, наклонился, закрыв глаза, отдаваясь течению. Он почувствовал её прерывистое, тёплое дыхание на своих губах, пахнущее чаем. А затем – лёгкое, почти невесомое касание. Их губы встретились, почти не двигаясь, застыв в этом хрупком, нерешительном поцелуе. Это был не страстный порыв, а тихая клятва, безмолвный договор. Спустя мгновение девушка мягко отстранилась, давая им обоим передохнуть, и, стараясь вернуть ровное дыхание, решила продолжить беседу:       – А какое ты хочешь будущее?       – Идеальное, – без колебаний ответил он, и она невольно отвернулась, с горечью осознав, что Лёша, кажется, по-прежнему заражён этой жаждой невозможного совершенства. Но парень не закончил. Его пальцы мягко коснулись её подбородка и вернули её взгляд к себе.       – А мой идеал – это ты, – твёрдо добавил он, глядя прямо в её растерянные глаза. – Вик, наверное, мы поспешили в своих чувствах тогда, но у меня к тебе только серьёзные намерения. Честно.       – Каким ты представляешь себе наше будущее? – снова, уже настойчивее, спросила Кузнецова. Она жаждала услышать честный ответ и до ужаса боялась, что в нём проскользнёт тень прежнего Лёши – того, кто мечтал о власти над миром. Он на мгновение задумался, а после его лицо озарила лёгкая, почти застенчивая улыбка.       – Мне недавно приснился сон, – начал Барышников, и в его низком голосе зазвучали новые, незнакомые ей нотки – мягкость, нерешительность, мечтательность.       – Сон? – заинтересовалась Вика, приподняв бровь. Ей и самой в последнее время стали сниться яркие, почти осязаемые сны, и в каждом из них присутствовал он.       – Да, – продолжил Лёша, его взгляд стал отсутствующим, будто он снова переживал тот сон. – В нём была ты и я… и Тася с Юрой, – он запнулся, не решаясь выложить всю правду. – И наш… сын, – прошептал парень почти не слышно, но девушка чётко уловила эти слова.       – Наш сын?! – глаза Вики расширились от изумления, а сердце сжалось в груди, словно в тисках.       – Да, его звали Артём, и…       – Тёма? – перебила Виктория, и в её голосе прозвучал неподдельный шок.       – Да, – Лёша нервно хихикнул, пытаясь снять нарастающее напряжение, которое вдруг наполнило комнату. – Такой кудрявый, милый мальчик…       Вика побледнела, как полотно. Кровь отхлынула от её лица. «Как он узнал? – застучало в висках, сердце забилось с такой силой, что стало трудно дышать. – Я никому никогда не говорила, что хотела бы назвать своего сына Артёмом… Неужели совпадение? Кудрявый… Тася тоже кудрявая… Значит, такое возможно? Нет, это не может быть пророческий сон, такого не бывает!». От этих мыслей у неё окончательно перехватило дыхание, а в глазах поплыли тёмные круги.       – Вик, всё в порядке? – забеспокоился Лёша, заметив её испуганный взгляд, бледность, на которой проступили синеватые тени под глазами, и её руку, судорожно вцепившуюся в одеяло.       – Да-да… нормально, – попыталась она выдохнуть, насильно усаживаясь в кровати поудобнее. – Голова что-то закружилась, – честно призналась Вика, чувствуя, как комната медленно вращается.       Лёша не медлил ни секунды. Он уже рылся в аптечке на прикроватной тумбочке, нащупал знакомый пузырёк с нитроглицерином, достал таблетку и налил в стакан воды.       – Спасибо, – её пальцы мелко дрожали, когда она взяла стакан и запила таблетку.       – Тебе и вправду резко стало хуже, – заметил он, положив ладонь ей на лоб. Кожа была прохладной и влажной, как после холодного пота. – Температуры вроде нет… Может, сердце? Нужно вызвать скорую!       – Нет-нет! – Вика схватила его за руку, не позволяя ему встать. – Не нужно, Лёш. Я просто… перенервничала. Сейчас всё пройдёт.       – Перенервничала? – он смотрел на неё с нескрываемым недоумением, пытаясь сопоставить её внезапный приступ с темой их разговора.       – Я не каждый день разговариваю о детях, знаешь ли, – нашлась она, пытаясь отшутиться, и сделала глоток воды, усаживаясь поудобнее в постели.       – Да и вообще… если уж мечтать, то о девочке... О маленькой принцессе.       – А я бы хотел обоих… – тихо сказал Лёша, и его взгляд снова стал задумчивым, мечтательным. – Но только сначала мальчика. Чтобы он, когда появится, мог заботиться о своей младшей сестре. Быть для неё опорой.       – Как ты о Тасе? – догадалась Вика.       Лёша молча кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнула тёплая, светлая грусть по тому, что было, и надежда на то, что, возможно, ещё будет.       – Было бы здорово… – её лицо озарила медленная, чистая, как утренний свет, улыбка. Девушка сама удивилась своему недавнему, дикому испугу. «И чего я так разволновалась? – пронеслось в голове. – Это же именно та жизнь, о которой я мечтаю…». И этот светлый сон теперь казался не пророчеством, а всего лишь отражением их общих, ещё не высказанных вслух надежд.       – Только я считаю, что сначала нужно встать на ноги, прочно. И только потом уже… строить семью, – осторожно добавил он.       – Разумно, – согласилась Вика, но в её голосе прозвучало разочарование, выдававшее, что ждать ей не хочется.       – А если бы… – она начала и тут же замолчала, закусив губу.       – Если бы что? – не удержался Алексей.       – Да нет, ничего. Не важно, – отмахнулась Кузнецова, пряча взгляд.       – Для меня важно всё, что связано с тобой, Вик. Особенно если речь идёт о нашем будущем.       – Я просто подумала, что… Лиза сейчас беременна и, если бы… как было бы здорово растить детей вместе. А может, даже породниться…       – Породниться с Морозовым?! – фыркнул Барышников, и его лицо невольно скривилось в недовольной, почти брезгливой гримасе. «Даже в мои мечты он умудряется влезть!» – возмутилось что-то глубоко внутри, старое и ревнивое.       – А что в этом плохого? – нахмурилась Вика.       – Наши дети будут особенными, Вик! – в его голосе снова зазвучали отголоски старого, властного тона. – И они не могут друж… встречаться с кем-то… – не мог он подобрать правильных слов, которые изложат суть, но не ранят её.       – Не соответствующим твоим идеалам? – обиделась Виктория, отодвигаясь от него. – Знаешь что, сердцу не прикажешь, кого любить!       – Да уж, это я знаю, – с горькой усмешкой выдохнул Алексей, в его взгляде промелькнула тень всей их сложной истории.       И в комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Они оба, не сговариваясь, поняли в этот момент простую и сложную истину – воспитывать детей им будет сложно, их взгляды на жизнь не всегда будут совпадать, а мнение об идеальном будущем, возможно, отличаться. Но также они знали, что будут искать компромисс. Вместе. Потому что будущее, пусть даже неидеальное, но общее, было теперь важнее любых принципов, выкованных в одиночестве.       – И что будем делать? – уже почти шёпотом спросила Вика, нарушая тягостное молчание. В её голосе слышалась усталость от только что пережитого спора и надежда на перемирие.       – Запрещать любить я не стану, – твёрдо, без колебаний ответил Лёша, и это прозвучало не как уступка, а как клятва, данная самому себе и ей.       – Я имела в виду планы на вечер, – тихо хихикнула девушка, снова прильнув к его плечу, своим движением растворяя остатки напряжения.       Он почувствовал, как её вес лёг на него, и мир будто встал на место. Глубокий выдох, которого он сам не заметил, вырвался из его груди.       – Знаешь, мне так хорошо рядом с тобой… – обнял её парень, прижимая крепче, и его голос стал тихим, умиротворённым. – Если ты станешь частью моего будущего, это самое лучшее, что я могу желать. Я сделаю тебя счастливой, Вика. Обещаю, – он нежно поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос. – И наших будущих детей тоже.       – Я верю тебе, Лёш, – прошептала она, прижимаясь щекой к его груди, под которой билось сердце, где было выгравировано её имя. Он гладил её по волосам, медленно, ритмично, ощущая под пальцами не идеальную шелковистость, а тусклую, слегка сальную от нескольких дней болезни текстуру. И это делало её ещё более реальной, ещё более его. Девушка постепенно расслаблялась, всё её тело становилось тяжёлым и податливым, убаюканное его теплом, его дыханием и тихим скрежетом щетины о её лоб. В этой тишине, в этом простом прикосновении, было больше уверенности и мира, чем во всех громких словах о будущем.       – Приходи ко мне в это воскресенье, – прошептал он, не переставая водить ладонью по её шелковистым волосам.       – Хорошо. Я приду, – пообещала она, прижимаясь к нему ещё крепче, всем телом, как будто боялась, что он исчезнет.       – Только если будешь хорошо себя чувствовать. Буду измерять тебя градусником прямо при входе, – пошутил он.       – Ладно, – рассмеялась Вика, но её смех тут же затих, когда Лёша заговорил уже тише, серьёзно:       – Ты должна знать, что… это будет просто ужин. При свечах, но не более того, – проговорил он, и в его голосе зазвучала стальная, заранее выстроенная решимость, скрывающая уязвимость. – Просто лёгкий ужин. Приятный вечер. Без продолжения.       – А если я хочу с продолжением? – смело, почти вызывающе спросила Вика. Она подняла голову от его груди и устремила на него томный, полный непоколебимой решимости взгляд.       – Нет, – тяжело выдохнул он и мягко, но с неумолимой силой отстранил её от себя, создав между ними пространство. – Нет, Вик.        – Почему нет? – в её голосе прозвучало неподдельное удивление.       – Потому что ты так уже говорила. А потом… – Лёша не договорил, но она всё поняла без слов. По его сжавшимся губам, по боли в глазах. Вика сама нанесла ему эту травму и теперь Лёша боялся, как огня, повторения того вечера. Боялся, что она снова доведёт его до того состояния, когда мир сужается до её горячего дыхания на его шее, до её ласковых слов, до нежного шёпота, а после – оттолкнёт, оставив в болезненном одиночестве.       – Тогда я поспешила… Но теперь я точно уверена, – твёрдо заявила Кузнецова.       – А я – нет, – сказал Алексей, отвернувшись и стараясь не встречаться с её пронзительным взглядом, который, казалось, видел его насквозь.       – Ты обиделся на меня за тот случай? – виновато спросила Вика, снова прижимаясь к его плечу, ища прощения и близости. Он инстинктивно, почти против своей воли, обнял её, его пальцы снова запутались в её волосах.       – Всё хорошо, Вик. Я не обижаюсь, – сказал он, и это была правда. – Более того, я благодарен тебе за те блаженные минуты. Они были… самыми лучшими в моей жизни.       –Тогда… закончим тот наш вечер в это воскресенье? – это прозвучало как мольба и обещание одновременно. Он наконец поднял на неё глаза, заглядывая в самую душу.       – А ты точно этого хочешь? – его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.       – Да, – ответила она без малейшей паузы. И в её карих глазах не было ни тени сомнения, только чистая, безоговорочная уверенность.       Барышников сделал глубокий вдох, чувствуя, как всё его тело напряглось в сладком и мучительном предвкушении.       – Значит… в воскресенье? – уточнил он, затаив дыхание и изо всех сил стараясь обуздать свою мгновенную физиологическую реакцию на эту мысль.       – Да. Значит, в воскресенье, – её губы растянулись в счастливой, немного хитрой улыбке. – Я люблю тебя, Лёш. А когда люди любят друг друга, то… ты понимаешь.       – Я тебя ни к чему не принуждаю, Вик, – он сжал её руку в своей. – Ты рядом со мной, и это – моё самое большое счастье. Всё остальное… будет только с твоего согласия.       – Лёш… – она не стала ничего говорить. Вместо этого коротко, но выразительно, со всей нежностью, на которую была способна, поцеловала его в губы. Этот поцелуй был и ответом, и доказательством, и клятвой.       – Наши отношения пора менять, Лёш. В лучшую сторону. Пора.       Он молча обнял её, не зная, что ещё сказать. Если она снова оттолкнёт его, если их история повторится… то на этот раз это действительно будет конец. Вика была права в одном – в воскресенье их отношения изменятся навсегда. Но если она видела в этом лишь светлый исход, то его до смерти пугал худший финал.       – Посмотрим что-нибудь? – предложил Вика, чтобы разрядить обстановку.       – Что? – он первым делом вспомнил тот злополучный эротический фильм, и у него мелькнула мысль, что она снова хочет устроить ему эту сладкую пытку.       – Триллер или драму? – уточнила она, уже придвигая к себе ноутбук. – Что ты больше любишь?       Физическое облегчение волной прокатилось по его телу, расслабляя сведённые мышцы спины и плеч. Он даже не осознавал, насколько напрягся.       – Давай какую-нибудь лёгкую комедию, – улыбнулся Лёша, откидываясь на спинку кровати. – Только… приличную, – на всякий случай добавил он.       – Ты что подумал, что… Лёш?! – она фальшиво-возмущённо ахнула и легонько толкнула его кулаком в плечо, но в её глазах играли весёлые искорки. – Ну конечно, сегодня всё будет строго прилично! Но в воскресенье… – она намеренно не стала договаривать, зная, что он и так всё понял.       Уперевшись плечом в плечо, они листали подборки, обсуждали трейлеры, и в конце концов сошлись на какой-то доброй семейной комедии с низким возрастным рейтингом. Той самой, где точно не будет ничего, что могло бы поставить их в неловкое положение. Но всего через полчаса все шутки начали сливаться в одно сонное мелькание. Вика сначала просто глубже устроилась на подушке, а потом её голова непроизвольно склонилась к его плечу. Её веки, будто налитые свинцом, тяжелели и слипались после каждого моргания. Дыхание становилось ровнее, глубже. Она боролась со сном, пытаясь успеть за сюжетом, но её сознание уже уплывало, убаюканное теплом его тела, монотонным голосом актёра на экране и огромным, накопившимся за день эмоциональным утомлением.       – Поспи, – тихо прошептал он ей на ухо, и шёпот его был таким тёплым и близким, что пробежал по её коже отдельной, бархатной дрожью.       – Нет-нет, – она попыталась возразить, насильно распахивая глаза и подавляя зевок. – Осталось ведь немного досмотреть…       – Завтра досмотрим, – непреклонно сказал Лёша, щёлкая кнопкой, чтобы погасить экран ноутбука. Комната погрузилась в полумрак, освещённый только тусклым светом настольной лампы. – Твоё здоровье важнее. Ложись, – в его голосе вновь зазвучали те самые, знакомые твёрдые властные нотки, не терпящие возражений.       – Ой, а что это ты раскомандовался в моём доме? – поддразнила она его, с трудом фокусируя на нём сонный взгляд, но в углу её губ появилась слабая улыбка.       – Пока ты болеешь, я за тебя отвечаю, – парировал он. – Вставай, я постель поправлю. А ты иди готовься ко сну.       Вика, вместо того чтобы спорить дальше, вдруг потянулась к нему, её рука обвила его шею, и она нежно, с лёгким, влажным чмокающим звуком, поцеловала его в щёку, задержавшись на секунду дольше, чем того требовала простая благодарность.       – Спасибо, – прошептала она, и её шёпот, смешанный с тёплым дыханием, обжёг его кожу, заставив всё тело покрыться мурашками.       Вика вышла в ванную комнату, и, вернувшись оттуда, обмытая прохладной водой и пахнущая мятой зубной пасты, застала в спальне идеальный, почти армейский порядок: Лёша аккуратно разобрал скомканное за день постельное бельё, поправил пододеяльник до идеально ровных линий и взбил подушки. Услышав её шаги, он молча, с лёгким кивком, удалился в уборную, дав ей последние минуты уединения.       Девушка щёлкнула выключателем основного света, потянулась до хруста в позвонках, чувствуя, как усталость приятно тянет мышцы, и скользнула под прохладную, свежую ткань простыни. Перед тем как окончательно устроиться, она потянулась и включила настольную лампу, озарив комнату мягким, тёплым, приглушённым светом. Это она сделала специально для Лёши, чтобы он, вернувшись, не спотыкался в кромешной тьме.       Усталость, накопившаяся за эмоционально насыщенный день после болезни, накрыла девушку с головой, как тёплое одеяло. Дыхание Вики вскоре стало ровным и глубоким, сознание уплывало, но сквозь дремоту она уловила осторожные, приглушённые шаги. Барышников, вернувшись из уборной, тихо подошёл к кровати.       Он замер на мгновение, глядя на её спящее лицо, озарённое мягким светом лампы. Тени ресниц лежали на щеках, губы были чуть приоткрыты, и в этом беззащитном покое не было ни капли той стойкости, которую она демонстрировала днём. Парень робко, почти стыдливо, стянул с себя свою чуть помятую, несвежую футболку, аккуратно повесил её на спинку стула, и затем прилёг на край матраса, стараясь занять как можно меньше места. Он потянулся, чтобы выключить лампу, и комната погрузилась в абсолютную темноту.       И в этот миг тишину нарушил шелест простыни. Вика, ведомая сонным инстинктом или каким-то глубинным знанием, повернулась к нему всем телом. Её веки дрогнули и приподнялись, и в полной темноте её сонные, невидящие глаза всё же встретились с его любящим, бодрствующим взглядом. Девушка с тихим, доверчивым вздохом, придвинулась к нему ближе и прижалась горячим от недавнего жара лбом к его прохладной коже. Это движение было лишено всякой мысли, чисто инстинктивным и оттого полным абсолютного, безоговорочного доверия. Барышников замер, боясь спугнуть этот миг. А после его ладонь медленно накрыла её руку, лежавшую между ними на простыне. Это твёрдое, тёплое прикосновение, говорило красноречивее любых клятв и обещаний, прозвучавших за вечер. Оно говорило: «Я здесь. Я никуда не уйду. Спи спокойно».       Они лежали так близко, что их носы почти соприкасались, а дыхание – её ровное и глубокое, его чуть сбивчивое от переполнявших чувств – смешивалось в единый ритм, становясь одним целым. Запах, витавший в крошечном пространстве между их лицами, был сложным, далёким от стерильного совершенства: лёгкая прохлада ночного крема с её кожи, едва уловимый запах немытых волос, горьковатые ноты пота и лекарств, оставшиеся после болезни, и его собственный, глубокий, родной запах. Эта смесь, этот настоящий, человеческий аромат был успокаивающим и убаюкивающим, как самый дорогой парфюм. Он пах доверием. Он пах их жизнью.       – Я люблю тебя… – прошептала Вика уже на самой грани сна, почти не шевеля губами. Она знала, что он не спит, и знала, что он слышит.       Волна тепла прокатилась по его груди, и парень в ответ лишь сильнее, но всё так же бережно сжал её пальцы, вложив в это молчаливое пожатие всю свою переполнявшую душу нежность, весь немой восторг и благодарность. Сложный, эмоционально выматывающий разговор об их будущем, постоянное напряжение и переживания за её здоровье за последние дни сделали своё дело – его некогда стальной, закалённый с детства организм сдался под натиском усталости.       Возможно, Лёша уже не был тем несгибаемым, физически неуязвимым мужчиной, каким был раньше. А Вика, напротив, будто набрала силу в этой болезни, словно её тело, победив инфекцию, победило и последние внутренние барьеры. В её спокойном доверии, в том, как она потянулась к нему во сне, чувствовалась новая, глубинная мощь, которой не было у той закрытой девушки из «Логоса». По крайней мере, по отношению к нему. Лёша чувствовал, что сейчас Вика по-настоящему доверяет ему. Доверяет дальше больше, чем тогда в школе.       Они оба изменились за эти годы. Прошли через боль, предательство, потери и одиночество. Но сейчас, глядя на её безмятежное, отпустившее все тревоги лицо в сантиметре от своего, чувствуя ритм её дыхания как собственный, Лёша не думал о том, каким был раньше. Он думал о том, каким может быть завтра. И с этой мыслью позволил векам сомкнуться, погружаясь в сон рядом с ней – не на краю, а в самом центре своего нового, идеального мира.