Глава 41. "До воскресенья"

      Утро. Лучи солнца пробились сквозь шторы и осветили лицо девушки, разбудив её. Её дыхание было глубоким и ровным, на щеках появился здоровый румянец, от вчерашней болезненной бледности не осталось и следа. Она сладко потянулась, чувствуя, как каждая мышца вновь наполняется силой, и замерла. Её взгляд упал на Лёшу. Он спал рядом, на спине, повернув голову в её сторону. Одна рука была закинута за голову, другая – лежала ладонью вверх на простыне. Его лицо в рассветных лучах было удивительно молодым и спокойным. Морщинки у глаз разгладились, губы слегка приоткрыты в беззвучном дыхании. В этот миг парень выглядел на свои годы – будто и не было тех семи долгих, каторжных лет за решёткой, которые выжгли в нём столько сил и оставили невидимые шрамы в душе. Вика поняла, что хочет просыпаться именно так – под тихое дыхание любимого человека, в лучах одного с ним на двоих солнца. Это и было счастье. Простое и абсолютное.       Осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами, Виктория поднялась с кровати и, надев лёгкие тапочки, вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Сначала она приняла бодрящий душ, смывающий последние остатки сна. А после, обернувшись в мягкий халат, направилась на кухню готовить завтрак.       Барышников проснулся от вкусного запаха. Он открыл глаза и не сразу понял где находится. Потолок был чужим, свет – незнакомым. Но память вернулась почти мгновенно, согревая изнутри теплее любого солнца. «Я у Вики», – вспомнил он и улыбнулся, но осмотрев комнату и не увидев рядом с собой девушки, улыбка с его лица тут же пропала.       – Вик? – тихо позвал он, и мгновение спустя уже вскакивал с постели. Наскоро натянув слегка помятую тёмную майку и брюки, он поспешил из спальни, почувствовав странную безосновательную тревогу.       Войдя на кухню Алексей на мгновение застыл в дверном проёме, застав картину такой совершенной, такой мирной и правильной жизни, что он не верил своим глазам. Стол был накрыт с простой, но трогательной элегантностью: белая скатерть, две тарелки с пышной яичницей-глазуньей, от которой поднимался соблазнительный пар, а рядом – хрустящие золотистые тосты и два больших стакана со свежевыжатым соком. А в центре этой картины стояла Виктория. На ней был простой, но изумительно подходящий ей длинный халат из плотного матового атласа цвета свежего снега. Он был наглухо запахнут и перехвачен тонким поясом, завязанным в тугой узел на талии. Длинные рукава слегка прикрывали кисти её рук, а сам халат мягко ниспадал до щиколоток, струясь по её фигуре с той самой нечаянной грацией, которая бывает только утром, в моменты домашней небрежности. Это была естественная, неподдельная красота – красота женщины, которая накинула первое, что попало под руку, но в её позе, в том, как ткань мягко облегала изгибы бедра при движении, была поразительная привлекательность. Её слегка влажные от душа волосы были собраны в небрежный пучок, с которого выбивались несколько тёмных завитков на шее.       – Вик, ты зачем встала? – подошёл к ней парень. Голос его прозвучал хрипловато от сна, но в нём слышалась забота, а не упрёк.       – И тебе доброе утро, – девушка повернулась к нему, и на её лице расплылась такая сияющая улыбка, что в комнате, казалось, стало светлее.       – Доброе, – прошептал он, целуя её в щёку. В этот миг они оба почувствовали одно и то же. Они на кухне. Вместе. Собираются завтракать. Эта простая, обыденная сцена была для них чем-то невероятным, новым, хрупким и бесконечно ценным. Это была именно та жизнь, о которой они, возможно, даже не смели мечтать.       – Я решила, что теперь наступила моя очередь готовить. И хоть как-то отблагодарить тебя, – ласково произнесла Виктория, жестом указывая на стол.       – Спасибо, но не стоило. Вик, ты ещё очень слаба, – его тон был мягким, но настойчивым. Лёша бережно взял её за плечи и усадил на стул, словно драгоценную фарфоровую статуэтку.       – Лёш, я отлично себя чувствую! – возразила она.       – Ты не бережёшь себя, Вик! Пожалуйста, – он просил, а не требовал, глядя ей прямо в глаза, – соблюдай постельный режим ещё хотя бы один день. Ты, конечно, сильная девушка, но слабость может накрыть тебя с головой в любой момент.       Алексей вздохнул, готовый продолжить свои увещевания, но в этот момент его живот предательски заурчал, выдавая волну аппетита, нахлынувшей от соблазнительного вида яичницы.       – Спасибо за завтрак, – поблагодарил Барышников, садясь напротив и уже с нетерпением беря в руки вилку.       – А тебе спасибо за это утро, – тихо ответила ему Вика и накрыла его руку, лежащую на столе, своей ладонью. Их взгляды встретились всего на пару секунд, но в них промелькнуло целое море понимания и благодарности.       Они завтракали в лёгкой, почти беззвучной атмосфере, прерываемой лишь звоном приборов и одобрительными вздохами Лёши. Когда тарелки опустели, а в стаканах остались лишь следы сока на стекле, Вика спросила:       – Лёш, какие у тебя планы на сегодня? – в её голосе звучал не просто вопрос, а тихая надежда, что эти планы как-то включают и её, что это утро – не случайность, а начало новой совместной жизни.       – А что?       – Может, досмотрим вчерашнюю комедию? – предложила Вика. Идея провести это новое, такое чудесное утро вместе, в уютном безделье, казалась ей просто идеальной. Лёша на мгновение задумался, видя надежду в её глазах.       – Знаешь, если честно… мне не очень понравилась та комедия, – осторожно признался он, боясь расстроить девушку. – Какая-то она… вымученная.       – А я вообще под неё заснула, – хихикнула Вика, и её смешок прозвучал как облегчение. – Мы, кстати говоря, даже не посмеялись с тобой за всё время просмотра. Ни разу. Видимо, всё самое интересное показали в трейлере.       – Почему же ты тогда не выключила сразу тот фильм? – искренне удивился он, а она потупила взгляд, её пальцы нервно начали играть атласным поясом халата.       – Я не хотела… разрушать этот миг. Мы не так часто смотрим что-то вместе, как хотелось бы… Мне было просто хорошо, что ты рядом, – честно призналась она. – А что там на экране… было уже не столь важно.       – Вик, – он заглянул в её глаза, – если тебе что-то не нравится, говори сразу, хорошо? Любой пустяк. Мы не должны терпеть ничего, даже просто плохой фильм. Наша совместная жизнь, – он произнёс эти слова чуть сдавленным голосом, будто сам осознавал их значение, – она должна быть комфортной. Для нас обоих.       – Наша… что? – глаза её расширились от неожиданности, от того, как поразительно громко и чётко прозвучали в тишине эти слова. – Ты сказал: «наша совместная жизнь»? – испугалась Кузнецова такому внезапному порыву.       А Лёше очень захотелось предложить ей жить вместе, прямо сейчас, но он понимал, что это безумие. Он увидел в её глазах смятение и лёгкий страх, и сжал зубы, заставив себя остановиться. Это было не отступление. Это был выбор – выбрать не свой порыв, а её спокойствие.       – Ну, будущая жизнь, – с трудом поправился он и сам почувствовал, как глупо и неуклюже это прозвучало. Он видел, как Вика почти незаметно выдохнула, испытав не разочарование, а облегчение, смешанное с какой-то непонятной даже ей самой грустью. И это облегчение укололо его сильнее, чем возможный отказ.       – Хорошо, – наконец улыбнулась Вика, и её улыбка была немного печальной, но искренней. – И ты тоже, – заглянула она в его голубые, всё ещё взволнованные глаза. Её взгляд стал тёплым, но обрёл новую, тихую твёрдость. – Обещаешь? Если что-то тебе не по душе – сразу скажешь. Без этой своей… стоической выдержки. Не надо молчать и делать вид, что всё в порядке, если это не так.       – Обещаю, – кивнул он, и в его глазах промелькнула решимость держать это слово.       – Посмотрим что-нибудь другое? – снова, уже с новой надеждой, спросила Вика.       Лёша вздохнул, его лицо омрачилось. Он отодвинул тарелку.       – К сожалению, сегодня не получится. Мне пора, Вик… – его взгляд сменился, стал собранным и деловым, словно он мысленно уже перебирал список дел.       – Куда? – в её голосе прозвучало неподдельное разочарование. Утро, такое волшебное и общее, грозило закончиться слишком быстро.       – Сначала домой, переодеться, – он самокритично указал большим пальцем на свою поношенную и уже несвежую футболку. Ему было неловко сидеть перед ней в таком не самом лучшем виде.       – Извини, Лёш… У меня нет ничего мужского… Совсем нечего тебе дать, – смущённо пробормотала девушка, чувствуя себя немного виноватой, как хозяйка, которая не смогла обеспечить гостю должный комфорт.       – Ничего, – махнул он рукой. – Пустяки. Ещё мне сегодня нужно заскочить за новыми правами в ГАИ. Потом ещё в одно место… – Лёша ловко оборвал фразу, мысленно проклиная свой испытательный срок и обязательную явку в уголовно-исполнительную инспекцию. Об этом «месте» Вике знать не стоило – нечего бередить прошлое и портить это утро.       – А после – сразу на работу. Я уже везде опаздываю, – он бросил взгляд на часы на стене, и его лицо выразило лёгкую панику.       – Как жаль… – вырвалось у Вики, и она тут же поправилась, вспомнив про права: – То есть, поздравляю с новыми документами!       – Спасибо.        – Лёш, у нас с тобой впереди теперь много времени, правда? – спросила девушка, и в её вопросе слышалась тихая просьба о подтверждении и едва уловимая тревога – словно она боялась, что это чудесное утро окажется лишь красивой случайностью, а не обещанием.       – Конечно, – встретил он её взгляд. – Впереди целая жизнь. Просто сегодня у меня – деловой день.       – Хм, деловой, – по-доброму, с лёгкой иронией, хмыкнула Вика, медленно вставая из-за стола. Она начала собирать посуду, но Лёша оказался быстрее. Он встал, ловко подхватил свою тарелку с остатками золотистой корочки и стакан, где на дне осталось лишь пятно от сока, и двумя шагами оказался у раковины.       – Оставь, я сама, – голос Вики прозвучал прямо у него за спиной. Она мягко, но настойчиво взяла его за локоть и отстранила в сторону, сама занимая место перед мойкой. – Ты же опаздываешь.       – Ладно. Спасибо, – сдался Лёша, покорно отдавая ей тарелку только потому, что и впрямь торопился.       Мысли о работе не давали ему покоя – Барышников отсутствовал пару дней, сославшись на простуду, и не хотел в день возвращения появиться с ещё большим опозданием. С его судимостью даже место грузчика было удачей, которую не хотелось ставить под удар из-за собственной неорганизованности. А на отметку у инспектора УИИ и вовсе был отведён конкретный временной промежуток, и опоздание, даже по уважительной причине, могло обернуться лишними вопросами, а то и записями в личном деле.       – А можно мне… ещё раз воспользоваться твоим гостеприимством? – спросил он чуть смущённо, указывая взглядом в сторону санузла.       – Да, конечно, – кивнула Кузнецова, всё понимая.       Лёша удалился, а Вика тем временем быстро, привычными движениями вымыла посуду, расставила её на сушилке и протёрла стол. Простая домашняя работа приносила ей странное удовольствие – оно было связано с ним, с этим завтраком, с ощущением нормальности. Когда она вытерла руки и вышла в прихожую, Лёша уже стоял там, наклоняясь, чтобы завязать шнурки на своих кроссовках. Между ними на мгновение повисло молчание, наполненное всем, что было сказано и не сказано за это утро.       Собираясь уходить, парень повернулся к ней в последний раз, чтобы оценить не столько её внешность, сколько самочувствие. Девушка выглядела совершенно здоровой. Глаза сияли ясным, живым блеском, щёки горели румянцем, и в каждом движении чувствовалась привычная энергия. Казалось, вчерашняя слабость и не касалась её. И вдруг Вика сделала шаг вперёд, сокращая и без того небольшую дистанцию между ними в небольшой прихожей. Воздух вокруг будто сгустился.       – До воскресенья? – почти выдохнула она, напоминая о их планах на ближайшие выходные.       – Да, – кивнул он, чувствуя, как дыхание в груди перехватывает от одной только мысли. Стоило ему представить этот тёплый вечер, её близость, её запах, как всё внутри сжималось в сладком, мучительном предвкушении.       – Лёш, а может… – она сделала ещё один, последний шаг, подойдя так близко, что он всем телом почувствовал исходящее от неё тепло. Вика понизила голос до интимного, соблазнительного шёпота, который заставил его кожу покрыться мурашками. – Может, мы не будем ждать воскресенья?       Её пальцы, не отрывая от него тёмного, манящего взгляда, медленно скользнули не к поясу, а к самой верхней пуговице у горловины. Тихий щелчок прозвучал в тишине прихожей оглушительно громко. Полы мягкого атласа расстегнулись, обнажив тонкую ключицу, соблазнительный изгиб декольте и начало округлости груди. Вика отлично знала, что ему на работу. Она понимала, что у него сегодня есть дела. Но её тело и сердце будто вышли из-под контроля, управляемые одним-единственным, всепоглощающим желанием – стереть эту мучительную дистанцию между ними сейчас же, в этот самый миг, пока он ещё здесь, пока это утро ещё их. Она жаждала знать, что значит для Лёши больше любых дел, что она важнее его работы.       Барышников замер, задумался. Он окинул её оценивающим взглядом с ног до головы, и его взгляд, против воли, впился в открывшееся декольте. У него есть возможность остаться. Сейчас. С ней. Это было невероятно заманчивое предложение. На работе можно продлить больничный ещё на день, права можно забрать и позже, а отметка в УИИ… Можно позвонить в инспекцию и сиплым голосом сказать, что температура, мол, поднялась. Когда Лёша видит Вику, все дела и планы отходят на второй план, теряют смысл. Но… сделать это прямо сейчас, вот так? Без свечей, без романтики, с утра, в спешке? Это было не то, чего он желал для неё. Для них.       Он увидел, как дрогнули её ресницы. Вспомнил, как в прошлый раз она вся сжалась в комок от страха, как её плечи тряслись от рыданий. И понял, что этот её жест – не уверенность, а отчаянная попытка эту уверенность обрести, закрепить утро, его заботу, эту хрупкую близость – самым прямым и самым рискованным способом. Он вспомнил тот их вечер, который должен был перерасти плавно в утро, но в последний миг, когда Лёша был уже на грани, девушка оттолкнула его. И теперь он боится повторения этой истории. Боится, что её порыв – это мимолётная слабость, а не осознанное решение. Что потом ей снова станет страшно, и она отдалится. Вика снова потянулась к своему халату, ловя его прикованный к ней взгляд, будто давая последний шанс передумать.       – Я уже абсолютно здорова, – прошептала она, не сводя с него глаз. Её руки замерли на второй пуговице, не решаясь расстегнуть её. Но если это сделать… ему откроется её грудь. Она станет слишком доступной, слишком уязвимой.       – Постой, — вовремя остановил её Лёша, поймав её руку в воздухе в последний миг, когда она уже почти поддала пуговицу. В его прикосновении была не грубая сила, а нежность и твёрдое решение.       – Почему? – выдохнула она, видя, как темнеют его зрачки, чувствуя, как напряглось его тело. Он хочет её. Это было очевидно. Его рука, задержавшись на её декольте, едва касаясь кожи, не позволила ей расстегнуть вторую пуговицу.       – Вик, – его голос прозвучал тихо, но с невероятной, стальной твёрдостью. Он взял её за руку и поднял свои глаза, встретившись с её взглядом. – Давай не будем торопиться. Чтобы снова не совершить ошибку. Чтобы потом не жалеть.       Он видел, как дрогнули её ресницы от неожиданности, и продолжил ещё тише, его шёпот обжёг её кожу, как прикосновение:       – Я хочу, чтобы наш первый раз произошёл по-особенному. Продуманно. Романтично. А не так. Ты заслуживаешь большего, Вика.       Кузнецова в ответ кивнула и невольно улыбнулась, чувствуя, как по щекам разливается румянец – смесь стыда от своего напора и гордости за него. «Какой же он замечательный. Хочет устроить что-то особенное. Не торопится. Хотя сам откровенно пялится! И… боится. Боится, что я снова его оттолкну, как в прошлый раз…».       – Ты прав, – согласилась она, и в её голосе прозвучало облегчение и лёгкий стыд за свою порывистость. «И чего это я набрасываюсь на него, как голодная львица? Плевать! Пусть знает, что я хочу того же, чего и он».       – Не провожай меня, – мягко сказал Лёша, касаясь её плеча. – Чтобы не простудиться. Останься в тепле.       – Нет, – возразила Вика, уже приходя в себя. Её голос снова стал твёрдым. – Мне же нужно закрыть за тобой калитку. Я что-нибудь накину на себя, не волнуйся.       – Хорошо, – прошептал он и, невольно, снова приковал свой взгляд к её всё ещё открытому, манящему декольте. Он не мог оторваться.       Кузнецова заметила это и, слегка смутившись, потянула полы халата и плотно запахнула его, скрывая открытое декольте. Но внутри её вспыхнула радостная, тёплая волна. Ей жутко нравилось чувствовать себя такой желанной. Но она даже порадовалась, что это произойдёт не прямо сейчас. У них будет время. Время ещё больше убедиться в своих чувствах, ещё больше захотеть друг друга, соскучиться по этой близости, которая теперь была лишь вопросом времени.       Девушка накинула поверх халата свою куртку, которая висела в прихожей, и последовала за ним к выходу. Они вышли во двор, к калитке. Утренний воздух был свеж и прохладен. Перед тем как уйти, Лёша остановился и повернулся к ней.       – Вик, я хочу ещё раз прояснить, – он взял её холодные, чуть дрожащие то ли от утренней прохлады, то ли от волнения ладони в свои большие, тёплые руки и стал дышать на них, растирая своими пальцами, чтобы согреть. – Это будет просто тёплый вечер. При свечах. Но свечи – это для романтики, а не для… обязательств. Ты понимаешь? Если тебе покажется, даже в самый последний момент, что ты не готова, только скажи об этом. Сразу. И я отступлю. Иначе мы снова зайдём слишком далеко, и будет больно. Нам обоим.       Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде стояла та самая «стоическая выдержка», о которой она говорила, но теперь направленная на её же защиту.       – Лёш, я… – начала говорить Вика, чувствуя, как комок подкатывает к горлу от этой невероятной, щемящей заботы. Лёша мягко остановил её, приложив кончик своего пальца к её губам.       – Тихо. У тебя, вернее, у нас, есть несколько дней, чтобы подумать. Отступить – это не слабость. Это будет мудрое, правильное решение, если хоть один из нас усомнится. Хотя бы на йоту.       – Но я не хочу отступать, – придвинулась к нему Вика почти вплотную, и её упрямый, тёмный взгляд не сулил ничего, кроме полной уверенности. – Я уже всё для себя решила.       Лёша хотел ещё что-то добавить, какое-то последнее предостережение, но его тело снова предательски отреагировало на её близость, на этот взгляд. Кровь ударила в виски, и он, чувствуя, что ещё секунда – и вся его благородная решимость растает, поспешил поскорее попрощаться.       – Тогда до воскресенья. Но помни: я ни к чему не принуждаю. Мы сделаем этот шаг только тогда, когда будем уверены в этом. Оба. На все сто.       – Я тебя поняла, Лёш. Тогда до встречи, и… спасибо тебе за всё.       – Тебе спасибо, – его улыбка наконец стала по-настоящему счастливой, без тени тревоги.       Он наклонился и робко, очень нежно чмокнул её в холодную щёку, но после не удержался и сменил траекторию, мягко коснувшись её губ своими. Это был лишь намёк на поцелуй, лёгкое, мимолётное прикосновение. Но Вика тут же подняла руки и взяла его лицо в свои ладони, чтобы он не отступил, не ушёл от неё, только не сейчас. Она сама прижалась к его губам. И они стали целоваться. Но их губы едва двигались, словно боясь нарушить хрупкое равновесие. Лёшина рука сама собой потянулась обнять девушку за талию, нащупывая её тело под толстым слоем ткани курки, а Вика обвила его шею и приоткрыла свой рот, чуть дрогнув губами, приглашая его войти, углубить поцелуй, но Барышников держался, не размыкая своих губ. Его поцелуй оставался сдержанным, почти целомудренным – это было не погружение, а обещание. Обещание того, что всё главное – впереди.       – А что так не смело? – послышался чей-то насмешливый, но доброжелательный голос.       Влюблённые вздрогнули и отстранились друг от друга, будто школьники. У калитки соседнего дома стояла супружеская пара средних лет. Сосед, видимо, тихо наблюдавший за ними всё это время, не смог удержаться от комментария. Его жена тут же толкнула его локтем, шепнув с укором: «Ну вот! Всё испортил».       – Здравствуйте, — первая пришла в себя Вика, смущённо поправив свой халат. – Это мои соседи, – тихо шепнула она Лёше, на мгновение почувствовав себя подростком, которую застукали родители.       – Да я уж понял, – усмехнулся он в ответ и тоже кивнул паре. – Доброе утро.       – Виктория, вас давно не было видно. Я уже стала переживать, – заботливо сказала ей соседка, Анна Ивановна.       – Я немного приболела, но сейчас всё уже хорошо, – ответила девушка, чувствуя, как жар стыда и неловкости разливается по щекам.       – А вы очень красивая пара, – сделала им комплимент женщина, глядя на них с одобрением.       – Спасибо, – прошептала Вика, окончательно заливаясь краской и опустив голову. А на лице Лёши появилась широкая, немного смущённая, но очень довольная улыбка.       – Вы уж извините, что мы стали свидетелями вашего утра. Не будем больше мешать, – сказала соседка, беря своего супруга под локоть и уводя его в сторону дома.       – Да ничего страшного, – поспешила ответить Вика, искренне радуясь, что они уходят, хотя соседи у неё и правда были душевные, но сейчас обстановка казалась невыносимо неловкой.       – Держи её крепче, не отпускай! – выкрикнул напоследок сосед, оборачиваясь уже у своего крыльца.       Лёша рассмеялся, и его ответ прозвучал громко, уверенно и без тени шутки:       – Будьте спокойны! Не отпущу!       Они с Викой переглянулись и снова рассмеялись – уже вместе. Этот смех, смущённый и по-настоящему счастливый, соединил их в этот момент куда сильнее, чем любая страсть. Он был общим, их маленькой тайной на фоне обычного утра и любопытных соседей. А потом вдруг Лёша снова шагнул к ней и крепко-крепко обнял, прижав к себе так сильно, что скрипнули пуговицы на её халате.       – Ты чего? – удивилась Кузнецова, уткнувшись носом в его грудь.       – Слушаюсь совета твоих соседей, — пошутил Барышников, но в голосе не было ни капли иронии. Он прижался щекой к её волосам и прошептал так тихо, что она едва услышала: – Ты не представляешь, как мне было плохо без тебя эти дни… Все эти годы…       – И мне… тоже… – прошептала Вика, обнимая его в ответ и растворяясь в этом объятии. – Я только сейчас это поняла… – призналась она и замолчала, прислушиваясь к собственным чувствам.       Перед внутренним взором промелькнули воспоминания прошедших лет: шумные встречи с друзьями, которые оставляли после себя лёгкую пустоту; захватывающие путешествия, где всё было новым, кроме одиночества в самой сердцевине; уютные вечера с книгой, где она жила чужими чувствами. Всё это было жизнью, полной ярких событий и удивительных впечатлений, но жизнью, в которой не хватало главного – любви, её верного спутника жизни, который разделит с ней и радость, и горе, и всегда будет рядом; который, как сейчас, сделает её мир цельным.       Некоторое время они просто стояли, слившись воедино, и в этой тишине говорили только биения их сердец. Затем Лёша чуть отстранился, чтобы увидеть её лицо. Он смотрел пристально, будто впервые, или как будто пытался запечатлеть в памяти каждую чёрточку, каждую искорку в её глазах. Потом он медленно, почти с благоговением, склонил голову и прижался к её лбу своим.       Вика улыбнулась, закрыв глаза. В этом простом жесте – соприкосновении лбами – не было пылкой страсти, но была невероятная, всеобъемлющая близость. Это был жест родных душ, нашедших друг друга после долгой разлуки. Она поняла, что эти несколько дней её болезни, когда Лёша за ней ухаживал, сблизили их больше, чем месяцы обычного общения. Они стали родными не по крови, а по выбору сердца.       Они стояли так, в тишине утреннего двора, глядя друг другу в глаза с расстояния в пару сантиметров, соприкасаясь лбами, и улыбались. Казалось, время остановилось, уступая место этой новой, хрупкой и одновременно прочной реальности, что зарождалась между ними. Они чувствовали её внутри – тёплую, незнакомую, обещающую стать их общим миром, который только предстояло построить.       – Ты вроде опаздывал… – наконец прошептала девушка, хоть каждое её слово и было предательством по отношению к собственному желанию его удержать.       – Если постоянно смотреть на часы, можно пропустить самое важное, – тихо ответил Лёша. – Я люблю тебя, Вик.       Три слова повисли в воздухе, превратившись в самое важное признание на свете.       – И я тебя люблю, – ответила она без тени сомнения, и её сердце забилось от счастья так громко, что, казалось, он должен был это слышать.       – Пока. Увидимся в воскресенье, – прошептал он, чмокнув её в кончик носа, и с невероятным, почти физическим усилием заставил себя оторваться, разжать руки и сделать шаг назад.       Лёша стал отдаляться, а Вика ещё немного постояла у калитки, прижимая ладони к пылающим щекам и смотря ему вслед. Впереди было несколько дней ожидания. Но теперь это ожидание было наполнено не тревогой, а непоколебимой уверенностью в том, что их «воскресенье» станет началом новой жизни.