Глава 48. Наедине с морем

      И Вика и Лёша готовились к их первому совместному путешествию – побегу от городской суеты в уединённый домик на берегу Лачи в Талдомском районе. Сейчас они находились каждый у себя дома и проверяли не забыли ли что-то взять. У них не было нагруженных вещами чемоданов, ведь они собрались на море лишь на пару дней. Вика взяла с собой только рюкзак, в который поместилось всё необходимое: документы в ярком водонепроницаемом чехле, связка ключей, беспроводная зарядка для телефона, расчёска для волос, косметичка, пара купальников и лёгкие платья, которые не мнутся, а Лёша, в свою очередь, решил взять с собой гитару, чтобы вечерами петь своей любимой красивые песни. В рюкзаке у него была лишь майка, рубашка, плавки и мазь от комаров.       Он позвонил Вике уточнить готова ли она и заехал за девушкой на своей машине, желая заплатить хотя бы за бензин и пообещал, что его автомобиль не заглохнет посреди пути, но если вдруг такое случится, то они оба знают, чем займут своё время…       – Я не понял, – сказал ей Барышников при встречи, выходя из машины и оглядывая пустое пространство вокруг Вики. Его взгляд выражал искреннее недоумение. – Я мысленно готовился к горе чемоданов, набитых бесконечными красивыми платьями и туфлями. Где всё?       – Зачем нам горы? Мы же едем на море, – хихикнула Вика, рассмешив парня. – Мы же всего на пару дней, Лёш. Главное – чтобы было удобно и ничего не забыть.       – Викуль, ты гений практичности, – с неподдельным восхищением похвалил её Алексей, помогая устроить рюкзак на заднем сиденье. – Всё продумала до мелочей, обо всём позаботилась. Никакой лишней суеты.       – Я смотрю, ты тоже подготовился, – парировала она, кивнув на гитару, которую он осторожно поместил рядом. – Я напоминаю, что мы с тобой едем в такую глушь, где нет ни души, так что твои песни у костра оценить, кроме меня, будет некому, Лёш.       – Вообще-то, – Лёша сделал шаг навстречу, и его голос стал тише, – Мои песни только для тебя, больше я никому их исполнять не собираюсь, – он мягко притянул её к себе и поцеловал – нежно, но с обещанием продолжения.       – Все поцелуи только после того, как мы приедем, – с деланной строгостью, но не скрывая улыбки, высвободилась Вика из его объятий. Ловко увернувшись, она скользнула на пассажирское сиденье впереди и пристегнула ремень.       – Ну что ж, – со вздохом, но с горящими глазами ответил Лёша, занимая место за рулём. Ключ повернулся в замке зажигания, мотор отозвался уверенным рокотом. – Тогда давай не будем терять ни секунды. Поехали!       И машина тронулась с места, увозя их из зоны привычной жизни в зону приключения на двоих, где впереди были лишь тихий домик, плеск воды, гитарные струны и обещание особенной близости.

***

      Днём влюблённые просто бродили вдоль кромки воды. Песок был тёплым, почти горячим. На Вике было надето лёгкое нежно-голубое платье из тонкого хлопка, длиною чуть ниже колен. Она шла в лёгких сандалиях, но у самой воды сбрасывала их и забегала в набегающую волну, чтобы остудить босые ступни. Лёша шёл чуть поодаль, наблюдая за девушкой с тихой улыбкой. Он был в светлых шортах и льняной рубашке, расстёгнутой на груди, обнажавшей край татуировки с ласточкой. Каждый раз, когда Вика возвращалась на берег, она вкладывала свою мокрую ладонь в его сухую, и они шли дальше – плечом к плечу, не размыкая рук. Говорили они обо всём на свете, даже вспоминали школу «Логос», но только светлые моменты их истории. Не забыли они и про графское подземелье, с которого всё началось.       – Мне Лиля рассказывала, что граф остановил в доме все часы, когда умерла его жена… – тихо начала Вика, глядя на бескрайнюю гладь воды.       – Да, все, кроме, пожалуй, одних, в том подземелье, – кивнул Лёша, сжимая её руку чуть сильнее. – Денис тогда открыл ту последнюю дверь. Признаться, я не ожидал от ребят такой сообразительности.       – Да, ребята молодцы, – подтвердила девушка, но её мысли были уже далеко от той детективной загадки. Голос её стал тише, задумчивее. – но я не об этом хотела сказать…       Вика ещё не договорила, но Лёша понял. Он остановился, повернулся к ней, и смотря прямо, твёрдо сказал.       – Вик, я понимаю, к чему ты клонишь. Ты боишься, что наша история может остановиться, как те часы. Но она не остановится. Никогда. Как не закончилась и любовь графа к его графине.       – Нельзя разбрасываться такими громкими словами, Лёш, – не могла поверить девушка в такую счастливую жизнь. Она привыкла к ударам судьбы и по-прежнему чего-то опасается. Предательства или чего-то иного, она и сама не знала.       – Почему нельзя? Если это правда. Кстати, – он указал на свои водонепроницаемые часы с гравировкой Simul aeternum, означающей «Вместе навсегда». – Ты же ведь сама сказала, когда дарила их: «Чтобы время всегда было нашим». Что мы вместе с тобой навсегда, Вик. Я не нарушу эту клятву, даже если они вдруг остановятся, – он сказал это так убедительно, что на смену её сомнению пришла лёгкая, чуть смущённая улыбка.       – А клятвы обычно… закрепляют поцелуем, – игриво сказала она и в глазах её загорелся тот самый огонёк озорства и любви, который он обожал.       – Я люблю тебя, – произнёс Лёша, наклоняясь к ней.       – И я тебя люблю, – их губы встретились в поцелуе, который был не страстным порывом, а тихим, торжественным обетом.       После они взялись за руки – этот жест ещё со школы был для них обыденным, естественным, – и продолжили свою прогулку, а вечером устроили пикник на берегу. Расстелив плед, они ели сладкий виноград, смеялись, и потягивали насыщенное итальянское вино, чей терпкий вкус идеально сочетался с солёным морским воздухом. Потом Лёша взял гитару и спел для Вики пару красивых, проверенных временем песен, а после исполнил свою собственную, которую написал совсем недавно. Он пел, не отрывая от неё взгляда, а Вика слушала, затаив дыхание, и улыбалась сквозь слёзы счастья.        – Это прекрасно… – сказала она, когда он закончил исполнять мелодию. – А давай искупаемся, Лёш! – неожиданно предложила Кузнецова и, не дождавшись ответа, побежала к морю.       – Вик, подожди! – окликнул её Барышников, отложил свою гитару в сторону, бережно упаковав её в старый чехол, и пошёл вслед за девушкой, но замер у берега, наблюдая за тем, как Вика, добежав до воды, медленно сбросила с плеч своё лёгкое платье, оставшись в раздельном купальнике – нежно-бирюзовом, почти невесомом. Тонкое кружево мягко облегало фигуру, ничего не скрывая, но и не выставляя напоказ – ровно настолько, чтобы у Лёши перехватило дыхание. Заходящее солнце играло на её влажной от морских брызг коже. Виктория была нереально прекрасна – дикая, свободная, воплощение самой стихии.       – Лёш, ты идёшь? – обернулась она, и, увидев на его лице смесь смятения, восхищения и полной растерянности, рассмеялась тихим, победным смехом. А затем плавно стала заходить в ночное море. Тёмная вода ласково обнимала её талию, бёдра, грудь …       Барышников больше не раздумывал. Сбросив с себя рубашку, он поспешил за девушкой – навстречу тёмной прохладе, навстречу её смеху, навстречу этой ночи, которая обещала быть волшебной.       Тёмная вода, прохладная и живая, обвивала их тела. Лёша, шагнув в неё следом за Викой, на мгновение замер, инстинктивно оглядывая пустынный берег. Вокруг не было ни души. В его груди смешались волнение и ощущение почти запретной свободы.       – Здесь точно никого больше нет? – уточнил он. – Русалочка ты моя.       – Только ты и я, Лёша. Вдвоём, – ответила она, приближаясь. – Только ты и я…       Кузнецова коснулась его губ – легко, почти невесомо, но этого хватило, чтобы внутри у Лёши всё перевернулось. Он обнял её за талию, чувствуя, как холодная вода обтекает их тела, а внутри разгорается жар, принадлежащий только им двоим. Мир вокруг исчез. Остались только её глаза, такие близкие, что парень увидел в них отражение собственного лица. Вика обвила его шею руками, прижалась всем телом, и он почувствовал, как бьётся её сердце – часто, взволнованно.       – Ты, кажется, хотел новых ощущений? – прошептала она.        – И что ты предлагаешь? – улыбнулся Барышников, уже зная ответ.       – Немножко пошалить, – ответила она, и её палец, холодный от воды, медленно, соблазнительно провёл по его татуировке с ласточкой на ключице, а затем опустился ниже, к его сердцу, где было навечно вписано её имя. Это касание заставило его вздрогнуть.       – Немножко? – уточнил он хрипло, и его собственная ладонь, будто отвечая на вызов, скользнула по её влажным, шелковистым волосам, спустилась по изгибу талии, и, наконец, мягко, но уверенно скользнула ниже, прижимая её к себе почти до боли тесно. – Нет, Вик, если играть, то по-крупному. – выдохнул он, наклоняясь к её уху.       – Я согласна, – ответила она без тени сомнения.       Её движение было стремительным и смелым: она схватила за край его плавок и потянула вниз. Ткань поддалась легко, и уже в следующее мгновение она прижалась к нему всем телом – кожей к коже.       «Господи, – выдохнул Лёша про себя, чувствуя её всю, так близко, так обжигающе горячо в этой ледяной воде. – Какая же она… смелая, свободная. Манящая…».       Контраст ледяной воды и обжигающего тепла её тела заставил его на миг потерять связь с реальностью. Но уже в следующее мгновение он впился в её губы, запустив пальцы в влажные волосы. Вика ответила сразу – глубоко, доверчиво, полностью отдаваясь поцелую. На несколько долгих мгновений мир сузился до этого касания: солёные от моря губы, сбивчивое дыхание, стук двух сердец где-то у самого горла. Потом его губы проложили дорожку вниз – по подбородку, по шее, к хрупкой ключице. Он слышал, как её дыхание становится чаще, чувствовал, как она чуть откидывает голову назад, подставляясь под его поцелуи, и от этого внутри всё сжималось от нежности и желания одновременно. Когда сквозь шум прибоя послышался её первый тихий стон, Алексей понял – пора. Ловким, привычным движением, не прерывая поцелуя, он нащупал в кармане спущенных до колен плавок маленький квадратик упаковки. Барышников всегда был готов, особенно для таких спонтанных моментов.       – Держись за меня, – прошептал он и приподнял её повыше, помогая обхватить себя бёдрами. Тонкая полоска кружева, ещё разделявшая их, легко поддалась, сдвинулась в сторону. А дальше – мгновение, когда они стали единым целым.       Девушка сбивчиво выдохнула, крепче вцепившись в его плечи. Сначала они двигались медленно, нерешительно, будто прислушиваясь к новым ощущениям – к тому, как вода обтекает их соединённые тела, как прохлада снаружи оттеняет жар внутри.       «Как странно, – мелькнуло у Вики где-то на грани сознания. – Холодно и горячо одновременно. И так… так… так офигенно!».       Лёша чувствовал каждое её движение, каждый вздох, каждую дрожь мышц. Закатное небо над её плечом окрасилось в розовый и золотой, и в этом свете она казалась ему нереальной. «Только бы не проснуться. Только бы это длилось вечно».       Они уже не контролировали себя – только отдавались этой стихии, которая была сильнее их обоих. Временами их губы встречались – то в нежном, почти невесомом поцелуе, то в жадном, голодном. А иногда они просто дышали вместе, ловя воздух, смешанный с солёными брызгами, и смотрели друг другу в глаза.       «Я никогда не думала, что можно быть настолько близкой с кем-то, – проносилось у Вики. – И душой, и телом…».       Где-то на краю сознания мелькнуло: а вдруг здесь всё-таки кто-то есть? Рыбаки? Случайные туристы? Но тревога растворилась так же быстро, как и появилась. Весь мир вокруг перестал существовать.       Лёша знал, когда нужно ускориться, когда замедлиться, когда притянуть её ближе, к сердцу, когда отпустить, давая глоток прохладного воздуха, а когда поцеловать так, как сейчас – долго и влажно. Когда он почувствовал, как она дрожит в его руках уже не от холода, а от приближающейся волны наслаждения, он снова ускорился. Ему хотелось дать ей всё до последней капли.       «Ещё немного, родная. Давай. Я держу тебя».       Её пальцы впились в его плечи, спина выгнулась, и она замерла на несколько бесконечных секунд, а после прижалась к нему всем телом, мелко вздрагивая, и уткнулась лицом в изгиб его шеи – туда, где бился его пульс, частый и оглушительный. И тогда из её груди вырвался громкий стон. Не сдержанный, как бывало раньше, стенами его квартиры, или ещё раньше, стенами школы... Это был чистый, свободный звук наслаждения, который разнёсся над водой и растворился в шуме прибоя.       «Господи, – мелькнуло у Лёши где-то на грани сознания, – как же громко… И как же хорошо, что мы одни. Что мы можем позволить себе быть такими».       Но даже сквозь пелену блаженства Вика вдруг осознала, насколько громкой была, и инстинктивно закусила губу, приглушая следующий стон. Привычка, выработанная тонкими стенами его квартиры, сработала быстрее разума. Она уткнулась лицом в его шею, и теперь её стоны звучали глуше, интимнее. И это стало последней каплей для него самого. Чувствуя, как её тело содрогается в его руках, как она шепчет его имя куда-то в его ключицу, он сорвался следом – мощно, ослепляюще. С его губ сорвался хриплый, сдавленный стон – он тоже не привык быть громким, даже здесь, даже сейчас. Лёша уткнулся лицом в её мокрые волосы, вдыхая их запах – соли, моря и чего-то неуловимо родного, – и позволил себе раствориться в ней до конца. И будто в унисон им, настоящая морская волна, большая и прохладная, накрыла их с головой, смывая всё, кроме их общего трепета.       Какое-то время они стояли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша. Холод воды вернулся не сразу – тепло их тел ещё держало его на расстоянии. Сердца постепенно замедляли свой бешеный ритм, возвращаясь к спокойному, умиротворённому. Вода ласкала их уставшие, но счастливые тела.       – Что ты чувствовала? – поинтересовался Лёша с искренним любопытством. Ему хотелось знать каждую частичку её переживаний.       – Это невозможно описать словами, – ответила она, закрыв глаза, но потом всё же попыталась, переборов свою застенчивость и перейдя на сокровенный шёпот. – Я чувствовала… тебя внутри… и волны снаружи… её тело содрогнулось при одном лишь воспоминании. – А ты?       – Я вообще потерялся, где ты, где я, а где волны, – честно признался он, и они оба тихо рассмеялись. Это был смех облегчения, счастья и лёгкой неловкости.       Только сейчас они начали осторожно отделяться друг от друга. Вика, всё ещё чувствуя сладкую истому во всём теле, мягко опустила ноги на песчаное дно, и Лёша поддержал её за талию, пока она не убедилась, что стоит устойчиво. Холодная вода тут же напомнила о себе, обтекая те места, где только что было обжигающе горячо. Она поёжилась, но не от холода, а от внезапной пустоты, от того, что его тепло больше не обнимало её изнутри.       – Поза неудобная… да? – спросил он, чуть виновато глядя на неё.       – Да, есть немного, – согласилась Вика, потирая затёкшее бедро. – Но оно определённо того стоило. Тебе же понравилось?       – Ещё бы! – выдохнул он с такой искренностью, что девушка снова рассмеялась.       Пока она, всё ещё улыбаясь, поправляла сбившуюся полоску кружева, Лёша вдруг отвернулся и сделал шаг в сторону, слегка заслоняя от неё свои руки.       – Ты что там делаешь? – спросила Вика и с любопытством попыталась заглянуть через его плечо.       – Не смотри, – буркнул он, но без раздражения, скорее смущённо.       Но Вика не послушалась. Любопытство пересилило стеснительность. Она заметила, как он аккуратно, стараясь не привлекать внимания, завязывает что-то в небольшой узелок, а затем, видимо, убирает в карман шорт – тех самых, что всё ещё болтались у него где-то в районе колен.       – Лёш, что это? – она приподняла бровь, хотя уже начинала догадываться.       – Да так, – он наконец натянул плавки обратно и повернулся к ней, явно слегка краснея даже в сумерках. – Не в море же выбрасывать наши… следы. Я ж не варвар. Донесу до мусорки, там и выброшу.       Вика на пару секунд замерла, переваривая услышанное. А потом её губы дрогнули в тёплой, почти растроганной улыбке.       – Ты удивительный, Лёш, – тихо сказала она.       – Да ладно, – отмахнулся он, но было видно, что её слова его тронули. – Это ж элементарная порядочность.       – Для кого-то, может, и элементарная. Но не для всех.       Лёша лишь плечами пожал, не зная, что ответить, и потянулся к ней, чтобы снова обнять.       – Пойдём на берег? – предложил он. – Там плед, согреешься.       – И продолжим там? – она не договаривала, что именно хочет продолжить, но Лёша понял всё без лишних слов. Её предложение прозвучало как новая, заманчивая игра.       – Викуль, дай мне немного времени… восстановиться, – ответил он. Его тело просило передышки, но дух уже рвался за новыми ощущениями.       – Тогда… – она озорно улыбнулась и высвободилась из его объятий. – Догони меня!       Прежде чем Лёша успел что-то ответить, Вика уже рванула прочь. Вода взметнулась фонтаном брызг. Лёша проводил её взглядом, широко улыбаясь. Он хотел поберечь силы для другого – тело после всего пережитого приятно гудело, мышцы налились сладкой усталостью. Поэтому Барышников просто стоял и смотрел на то, как девушка резвится в воде, как развеваются её волосы, как она смеётся. Такая счастливая. Такая ослепительно красивая…       Вика, сделав ещё пару кругов по мелководью, поняла, что погони не будет. И тогда она пошла обратно – медленно, явно что-то задумав.       – А помнишь, ты мне однажды сказал, что за такой девушкой, как я, можно и побегать? – кокетливо напомнила она, подходя ближе и заглядывая ему в глаза.       – Я от своих слов не отказываюсь, – широко улыбнулся он, наслаждаясь её игрой. Руки сами потянулись к девушке, но она ловко отступила на шаг.       – Тогда почему же ты стоишь? – она склонила голову набок, изображая глубокую задумчивость. – А знаешь, я всё поняла. Ты устал, да? Тебе ведь уже под тридцать… – Вика выпалила это с самой невинной усмешкой и, не дав ему опомниться, снова рванула прочь, теперь уже к берегу, туда, где песок встречался с травой.       – Что… ты сказала? – Лёша наконец сорвался с места.       «Вот же провокаторша, – пронеслось у него в голове, пока он грёб воду, сокращая расстояние. – Но такая милая».       – Вот видишь! – она рассмеялась, оглянувшись на звук его тяжёлых шагов по песку. – Ты и слышишь уже плохо!       Он настиг её в три мощных рывка. Схватил за талию, резко притянул к себе, и она взвизгнула – от неожиданности, от восторга, от того, как крепко он её держал. Её тело прижалось к его, и он почувствовал, как бешено колотится её сердце – то ли от бега, то ли от его близости.       – Сейчас я покажу тебе, какой я молодой! – выдохнул он и впился в её губы.       Поцелуй был жадным, голодным, почти наказывающим, но Кузнецова отвечала с той же страстью, запуская пальцы в его волосы, притягивая ещё ближе. Лёша чувствовал, как всё её тело мгновенно отзывается, как учащается дыхание, как она прижимается к нему, будто пытаясь стать ещё ближе, хотя ближе уже некуда. Но когда он опустил её, позволив ступням коснуться песка, на её лице снова расцвела та самая лукавая улыбка. Глаза блестели, губы припухли от поцелуя, но Вика явно не собиралась сдаваться так просто.       – Не убедил, – заявила она с преувеличенной скептической усмешкой, хотя дыхание её всё ещё было сбивчивым.       – А так? – он прижался к ней всем телом, не оставив между ними ни малейшего расстояния, и снова нашёл её губы.       Этот поцелуй был другим – глубже, ненасытнее. Его руки скользнули по её спине, по влажной коже, опускаясь всё ниже, к изгибу поясницы, притягивая её бёдра к своим. Он чувствовал, как она вздрагивает под его ладонями, как её дыхание перехватывает, как пальцы впиваются в его плечи.       «Вот так. Чувствуешь?», – хотелось ему спросить, но он был занят другим делом. И когда Лёша уже собрался снова приподнять её, увлекая обратно – то ли в воду, то ли на песок, то ли куда-то ещё, где можно было бы продолжить эту сладкую игру, Вика мягко остановила его, положив ладонь на грудь. Прямо на татуировку с небольшим сердцем, где было выбито её имя.       – А так... убедил, – призналась она, запыхавшись. Не от бега, а от его властного, всепоглощающего поцелуя.       «Ещё бы не убедил, – подумала она, чувствуя, как колени предательски дрожат. – Когда он такой... разве можно устоять?».       – Но ты ведь хотел поиграть, – с этими словами Вика ловко высвободилась из его объятий, создавая между ними дистанцию. – Лёша, сфотографируй меня! – попросила она. – На закате.       Девушка отошла на пару шагов, туда, где песок был сухим и тёплым, а закатный свет ложился на воду золотой дорожкой. Встала вполоборота, поправила мокрые волосы, улыбнулась, и замерла. В бирюзовом открытом купальнике, с каплями воды на загорелой коже, в этом мягком предзакатном свете она была невероятно хороша.       Лёша обернулся к их импровизированному лагерю, наклонился к пледу и взял свой смартфон. Вернувшись взглядом к Вике, он поднял мобильник и сделал несколько кадров.       – Красиво, – сказал он, опуская телефон. – Очень.       Кузнецова вдруг задумалась, глядя куда-то в сторону, а потом перевела взгляд на него. В её глазах снова вспыхнул тот самый озорной огонёк.       – Подожди, – сказала она. – Так будет ещё красивее.       Её пальцы потянулись к завязкам на спине. Одно лёгкое движение – и тонкие бретели соскользнули с плеч. Она поймала верхнюю часть купальника, наклонилась и аккуратно положила его на песок чуть в сторону – так, чтобы он не попал в кадр. А когда выпрямилась, уже прикрывала грудь скрещёнными руками.       – Ну что ты застыл? – хихикнула она, наслаждаясь его изумлённым взглядом. – Фотографируй.       – Что, прям так? – искренне удивился Лёша, окидывая взглядом её фигуру, которую теперь прикрывала лишь узкая кружевная полоска на бёдрах.       – Так красивее, – просто ответила она и снова приняла изящную позу – вполоборота, скрестив руки на груди. Это выглядело даже более соблазнительно, чем полная откровенность. Закат окрасил её кожу в тёплые медовые тона, мокрые волосы блестели, а в глазах плясали озорные искры.       – Для кого ты так позируешь? – спросил Алёша, снова поднимая телефон.       – Только для тебя, – ответила Виктория, и в этом «только для тебя» было столько доверия, что у него внутри всё перевернулось.       Барышников сделал ещё несколько снимков, а потом Вика вдруг перестала позировать и протянула к нему руку.       – А теперь иди сюда, – позвала она. – Обними меня сзади. Сделаем селфи.       Неуверенно, будто всё ещё робея перед её спонтанностью, Лёша подошёл и встал сзади, обнял её за талию, прижимаясь щекой к её мокрым волосам. Она пахла морем, солью и чем-то цветовым – едва уловимым, оставшимся после утреннего душа. Вика улыбнулась, ловко выхватила телефон из его руки, вытянула руку и сама сделала селфи. На снимке были они оба: её счастливое лицо на первом плане и его профиль, прижатый к её виску, на втором.       – Держи, – вернула она мобильник. – Будешь смотреть и вспоминать об этом отдыхе, от которого ты чуть было не отказался!       – Вик, а ты не переборщила с вином? – улыбнулся он, разглядывая снимок.       – Нет, – улыбнулась она в ответ. – А почему ты спрашиваешь? Я не пьяна, Лёш. Я знаю меру.       – Я просто хотел убедиться, что это твои искренние эмоции… Знаешь, а я вот опьянён, – сказал он, и Вика удивлённо посмотрела на него. – Но не вином, а тобой. Твоим смехом. Этими глазами. Всей тобой…       – Каким же ты бываешь милым, – прошептала она и потянулась к его губам.       Поцелуй вышел долгим, тёплым, многообещающим. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе, и Лёша почувствовал, как желание снова вспыхивает внутри – остро, почти болезненно.       – Вик, ты меня с ума сводишь своими этими… фотосессиями, – шепнул он, разорвав поцелуй.       Вика тихо рассмеялась и, чмокнув его в нос, отступила на шаг.       – Лёш, давай вернёмся к пледу, – попросила она. – Я замёрзла.       – Идём. Обещаю согреть тебя.       Пока Вика надевала верх купальника и лёгкое платье, Лёша на секунду задержался у воды, сделав вид, что смывает с рук песок. Ловким, незаметным движением он достал из кармана плавок свёрнутое использованное средство контрацепции и быстро, пока девушка была повёрнута спиной, забросил его в ближайший мусорный пакет, который они заранее приготовили для уборки. Это была простая, бытовая забота – необходимая, но интимная, не требующая обсуждения. Лёша считал это своей частью ответственности за этот вечер и за неё. Затем он догнал Вику, взял за руку, и они пошли к своему лагерю – мокрые, счастливые, предвкушающие продолжение, но уже не спеша.       Вернувшись к накрытой поляне, опустились на расстеленный плед. Между ними возникло молчание, наполненное тем, что они только что пережили, но о чём ни один из них не решался заговорить вслух. Наконец Вика тихо прервала тишину.       – Какой красивый закат, – сказала она, глядя в небо.       – Да, красиво, – согласился Лёша, не отрывая от неё взгляда.       – Ты даже не смотришь на него! – с фальшивой обидой в голосе заметила Вика, чувствуя на себе его пристальное внимание.       – Не могу оторвать глаз от тебя, – честно ответил он, и девушка залилась такими же красками, какие были на небе.       На какое-то время снова повисло молчание. Вика прижалась к Лёшиной груди, слушая шум волн и его сердцебиение. Парень медленно гладил её по плечу, а затем погрузил пальцы в её ещё влажные волосы, распутывая пряди.       – Мне так хорошо с тобой, – прошептала она. В этих словах была благодарность, покой и какое-то новое, глубокое чувство, которое она нашла в его объятиях.       Лёша ответил лишь смущённой улыбкой, а затем осторожно высвободился из её объятий, сел и потянулся к своему рюкзаку, вытащив оттуда ещё один, сложенный в квадрат, мягкий плед. Он накрыл им её с ног до головы, тщательно подоткнув края.       – Становится прохладно, – пояснил он своё действие, и в его голосе зазвучала та самая мужская, практичная забота, которая трогала её до глубины души сильнее любых высокопарных признаний.       – Спасибо, – поблагодарила она и снова прижалась к нему, когда он лёг рядом. Теперь они укрывались тёплым пледом вдвоём, создавая под ним свой собственный, идеально тёплый мирок.       – Пора возвращаться в домик, – тихо сказал Лёша через некоторое время.       – Нет, – мягко, но настойчиво попросила Вика. – Давай ещё немножко побудем здесь, пожалуйста. – она посмотрела на него, и в её глазах светилась такая чистая, детская мольба о продлении этого волшебства, что отказать было абсолютно невозможно. – Здесь так хорошо, так красиво…       – Да, хорошо… – согласился он, его взгляд скользнул по её лицу, озарённому первыми отблесками звёзд. – Спасибо тебе, Вик. За это путешествие. За всё.       – Не за что, – прошептала она в ответ, а после приподнялась и потянулась к забытому на песке бокалу с вином. Она поднесла его к губам, но вдруг замерла, вглядываясь в тёмную жидкость. Потом наклонила бокал, рассматривая что-то на дне, и со вздохом вылила остатки вина прямо в песок.       – Ты чего? – удивлённо приподнял бровь Лёша.       – Там песок, – коротко пояснила она. – Ветер, наверное, намел, пока мы… были в море.       Лёша тихо фыркнул, не сдержав улыбки.       – Вот тебе и романтика. Песок в вине, – он взял у неё бокал и отставил в сторону. – Ещё налить?       – Нет, не хочу пока, – Вика снова улеглась, прижавшись к его плечу. – И так тепло. И романтично…       Заметив, что девушка всё равно чуть вздрагивает от вечерней прохлады, Лёша молча поднялся. Быстро сложил в неглубокую ямку сухие ветки и щепки, чиркнул зажигалкой. Вскоре между ними уже потрескивал небольшой, но жаркий костёр, отбрасывая танцующие тени на их лица. Тепло разливалось по воздуху, приглашая к уюту и неспешному вечеру. Виктория тут же села и придвинулась ближе, подставляя ладони к огню.       – Так лучше? – спросил он, обнимая её за плечи.       – Намного, – улыбнулась она, на мгновение прикрыв глаза от удовольствия.       Несколько минут они просто сидели в тишине, глядя на пламя и слушая, как волны накатывают на берег где-то совсем рядом. Потом Вика вдруг встрепенулась, будто вспомнив что-то важное, и потянулась к их запасам.       – У нас же ещё зефир есть! – с этими словами она с деловитым видом насадила на две длинные веточки белые брусочки. – Сейчас будет идеальный десерт, – заявила она, устроившись поудобнее у самого края тлеющих углей.       Девушка сосредоточенно следила за тем, как белые брусочки начинают золотиться и пузыриться. Лёша наблюдал за ней, тихо улыбаясь. И вот, когда казалось, что ещё секунда и будет та самая хрустящая корочка, ветка в её руке дрогнула. Зефир, словно нехотя, отделился от прутика и плавно упал прямо в самую гущу раскалённых углей, где мгновенно съёжился, почернел и испустил тонкую струйку едкого дыма. Наступила секунда ошеломлённой тишины.       – Ну вот, – с комичным трагизмом произнесла Вика, глядя на чёрный шарик. – Не быть мне шеф-поваром.       Лёша не смог сдержать смех – тёплый, искренний, без капли насмешки.       – Не беда, – сказал он, пододвигая ей тарелку с виноградом. – Зато у нас теперь есть эксклюзив: «Зефир а-ля уголь, с ароматом отчаяния». В следующий раз получится.       С этими словами он легко чмокнул её в щёку, а девушка, всё ещё смеясь, в отместку бросила в него виноградинкой. Та отскочила от его груди и укатилась куда-то в песок.       – Мимо, – усмехнулся Лёша.       – Я не целилась, – парировала она, но глаза её сияли.       Они ещё немного повозились, перебрасываясь виноградинами и смеясь, пока наконец не успокоились. После Викин взгляд упал на гитару в потёртом чехле, прислонённую к дереву неподалёку. Что-то в её лице изменилось – озорство сменилось мягкой, почти трепетной задумчивостью.       – Сыграешь ещё что-нибудь? – попросила вдруг она, кивнув в сторону инструмента.       – А что ты хочешь? – спросил Лёша, уже протягивая руку и бережно извлекая гитару из чехла. Пальцы привычно легли на струны.       – Я хочу ещё раз услышать ту твою песню, – сказала она, прижимаясь к нему боком. – Ту самую, которую ты пел мне тогда впервые, в парке у озера. Помнишь?       Она улыбнулась, и в этой улыбке была целая история – их история. Вечер у воды, его голос, её сердце, которое тогда впервые дрогнуло по-настоящему.       – Именно в тот момент я убедилась, что… что ты в самом деле изменился, – тихо добавила она.       Лёша замер на мгновение, перебирая струны. Пальцы сами нашли нужный аккорд, но он медлил. А потом его лицо озарила хитрая, мальчишеская ухмылка.       – Я сыграю… только при одном условии.       – Да? – приподняла бровь Вика. – И чего же ты хочешь, маэстро?       – Ещё один поцелуй, – ответил он просто и потянулся к её губам, уже чувствуя их вкус – вина, соли и чего-то безвозвратно своего.       Но Вика мягко остановила его, приложив палец к его губам.       – Постой, – сказала она. – Сначала спой мне. А потом… возможно, я подарю тебе нечто большее, чем просто поцелуй.       Лёша улыбнулся и принялся петь. Голос его звучал негромко, но проникновенно – специально для неё, только для неё одной. Вика слушала очень внимательно, смакуя каждое слово, каждую интонацию. В этих строчках был он настоящий – тот, которого она полюбила, со всеми его ошибками, страхами и этой бесконечной, только ей предназначенной нежностью. Когда прозвучал последний аккорд, повисла тишина – густая, наполненная чем-то важным, что не требовало слов. Вика медленно повернулась к нему, её глаза блестели в свете костра, и она сама потянулась к его губам. Лёша сразу ответил ей, но Вика не позволила ему углубить поцелуй.       – Давай продолжим в домике, – прошептала она, и Лёша кивнул, соглашаясь и предвкушая. – Но только чуть позже… А сейчас… давай ещё раз искупаемся! А то в прошлый раз мы… отвлеклись.       – Ты и в самом деле русалочка? – посмеялся он, но в его голосе не было ничего, кроме обожания. – Готова весь вечер провести в море.       – Я за этим сюда и приехала! – крикнула она, уже вскочив и отбежав к самой кромке воды.       Лёша остался сидеть, заворожённо наблюдая за ней. Закат давно угас, и теперь только луна и звёзды освещали берег. В этом серебристом свете её фигура в лёгком платье казалась неземной, почти призрачной – будто она и правда была русалкой, явившейся из морской пены, чтобы украсть его сердце. «Уже украла, – подумал он. – Давно и бесповоротно».       Вика оглянулась через плечо, поманила его пальцем – медленно, соблазнительно, – и тогда Лёша, позабыв обо всём на свете, даже о гитаре, что всё ещё была у него в руке, поднялся и медленно пошёл к ней.       – Лёша, ну брось ты свою гитару! – сказала ему девушка. – Идём ко мне. Только осторожно, – предупредила Вика, уже сбрасывая с плеч платье и бросая его на сухой песок. – Здесь камни скользкие!       Но она опоздала на долю секунды. Заворожённый не только её фигурой, но и тем, как лунный свет обрисовывал её обнажённую грудь, Лёша сделал неосторожный шаг. Его босая нога нащупала не твёрдый камень, а что-то округлое и предательски гладкое – то ли склизкие водоросли, то ли ракушечник, отполированный волнами. Нога поехала вперёд. В глазах Лёши отразилась паника. Он отчаянно замахал свободной рукой, пытаясь удержать равновесие, и в этот миг тело совершило немыслимый кульбит: он откинулся назад, но каким-то чудом сумел перевести падение в почти присед, высоко подняв над головой гитару, как бесценный трофей.       Всё заняло от силы две секунды. И вот он уже сидит по пояс в прохладной воде, сердце колотится где-то в горле, но гитара – абсолютно сухая и невредимая – гордо торчит в вытянутой вверх руке.       Вика, вскрикнув от испуга, уже бежала к нему, поднимая фонтаны брызг. Но, увидев его сидящую фигуру, высоко поднятую гитару и совершенно ошеломлённую, глупую физиономию, она резко остановилась. А потом её губы дрогнули.       – Видела приём? – сдавленным голосом произнёс Лёша, стараясь сохранить остатки достоинства и медленно, с трудом поднимаясь на ноги. Вода лилась с него ручьями. – Главное — инструмент в сохранности!       – Видела, видела! – она залилась звонким, безудержным смехом.       Её пальцы потянулись к его волосам и медленно, всё ещё посмеиваясь, извлекли оттуда длинную скользкую водоросль. Лёша проследил за её движением взглядом и обречённо вздохнул. Он мягко перехватил её руку за запястье, и их взгляды встретились. Смех на её лице постепенно угас, сменившись той самой тёплой, знакомой нежностью. Она медленно потянулась к его губам, и они слились в долгом поцелуе – солёном от моря и сладком от смеха. Но вдруг её губы под его дрогнули. Вика снова хихикнула, вспомнив его эпическое падение и водорослевую причёску.       – Смейся, смейся, – буркнул Лёша с преувеличенной обидой в голосе.       Он отпустил её руку и с напускным достоинством направился к берегу – убрать драгоценный инструмент в чехол, пока с ним не случилось чего похуже.       – Лёш, ну не обижайся! – крикнула ему вслед Кузнецова, наскоро натягивая на себя платье и уже собираясь бежать за ним.       Но Барышников, убрав гитару, уже сам возвращался к воде. Он остановился напротив неё, глядя прямо в глаза. Вика замерла, мысленно готовясь к новому, примирительному поцелую. Она даже чуть приподнялась на цыпочки… Но вместо этого парень легко и аккуратно, рассчитав силу, толкнул её за плечи.       – А-а-а-а! – взвизгнула она и шлёпнулась в воду, подняв тучу брызг. К счастью, здесь было мягкое песчаное дно, без камней. – Лёша, что ты делаешь?! – она тут же вскочила на ноги и плеснула ему в лицо водой.       – Я восстанавливаю справедливость! – ответил он, вытирая лицо ладонью, но не скрывая довольной ухмылки. – Весело должно быть нам обоим. А то ты тут одна хохочешь над моим цирковым номером.       – Ну, у меня теперь всё платье мокрое! – с комичным укором заявила она, отряхиваясь и демонстрируя прилипшую к телу ткань.       – Ну так сними его! – широко улыбнулся Лёша. – Ты же сама хотела искупаться.       – Я хотела вместе с тобой! – парировала Вика и, разбежавшись, изо всех сил толкнула его в грудь.       Барышников не устоял и с грохотом плюхнулся в воду, подняв ещё больше брызг. А в следующую секунду Вика, быстро стянув с себя мокрое платье и отбросив его на берег, уже навалилась на него сверху, прижимая к песчаному дну.       Они барахтались, смеялись, брызгались, как дети. Их смех разносился над ночным берегом, смешиваясь с шумом прибоя. А потом, в какой-то неуловимый момент, их весёлая возня перетекла в нечто иное. Смех стих, сменившись тяжёлым дыханием. Они замерли – она сверху, он под ней, оба мокрые, запыхавшиеся, глядящие друг другу в глаза. Его руки сами скользнули по её спине, притягивая ближе. Её пальцы легли на его плечи. И когда их губы встретились, это уже был не игривый поцелуй, а глубокий, влажный, солёный и бесконечно желанный. Его руки сжались на её талии. Через пару минут они оторвались друг от друга, едва переводя дух. Их лбы соприкоснулись.       – Мне давно не было так весело, – выдохнула Вика, касаясь лбом его лба.       – А я вообще не помню, когда последний раз так смеялся, – честно признался Лёша, обнимая её за талию и чувствуя, как смех и страсть сплелись в нём в один счастливый узел. – Особенно над самим собой, – он тихо хихикнул, а затем снова поцеловал её – на этот раз нежно. Вика обвила его шею, и они, покачиваясь на лёгких волнах, просто целовались, растворяясь в тёплой темноте и звуке прибоя. Потом она оторвалась, её глаза блестели в лунном свете.       – Лёш, а знаешь, что мы ещё не сделали? – прошептала она.       – Что?       – Не поплавали. По-настоящему.       Она оттолкнулась от него, скользнула в воду и сделала несколько плавных, грациозных гребков, удаляясь от берега. Её силуэт почти сливался с ночным морем, и лишь всплески фосфоресцирующего планктона, потревоженного её движениями, очерчивали её путь серебристыми искрами – будто звёзды рассыпались прямо под водой.       Лёша на мгновение замер, заворожённый этим зрелищем, а потом последовал за ней. Вода приняла его мягко, обтекая уставшее, но счастливое тело. Он догнал её, и дальше они плыли рядом – то расходясь, то снова сближаясь. Иногда их руки соприкасались под водой, пальцы на секунду переплетались и отпускали. Иногда он чувствовал, как её нога скользит вдоль его бедра – случайно или намеренно, он не знал, но каждое такое касание отзывалось где-то глубоко внутри тёплой волной. Они перевернулись на спину, раскинув руки. Звёзды над ними были такими яркими, какими бывают только вдали от городских огней. Их мизинцы соприкоснулись где-то под водой и остались так – едва касаясь, но не размыкаясь.        «Как странно, – думала Вика, глядя в бездонное небо. – Мы лежим в воде, смотрим на звёзды, просто дышим… а внутри всё дрожит. От того, что он рядом».       Лёша повернул голову и посмотрел на неё. В лунном свете её профиль казался вырезанным из серебра – тонкий нос, чуть приоткрытые губы, длинные ресницы, на которых дрожали капли воды. В уголках глаз темнели едва заметные разводы туши – солёная вода сделала своё дело, – но сейчас, без идеального макияжа, с мокрыми волосами и раскрасневшимися щеками, она казалась ему даже красивее, чем обычно. Настоящей. Живой. Мокрая прядь волос прилипла к щеке, и ему нестерпимо захотелось убрать её, коснуться, почувствовать тепло её кожи под своими пальцами.       – Ты очень красивая.       – Я знаю, – тихо хихикнула Вика, но внутри всё затрепетало от его комплимента.       Лёша протянул руку и осторожно убрал прядь с её лица. Девушка вздрогнула от неожиданности и повернулась к нему. Их взгляды встретились. И что-то изменилось. Воздух между ними будто сгустился, стал плотным, электрическим. Её глаза в лунном свете казались бездонными, и он видел в них отражение собственного желания – такого же острого, внезапного, всепоглощающего.       Вика медленно перевернулась в воде, подплыла к нему вплотную. Её ладони легли на его плечи, скользнули выше, обвили шею. Она прижалась всем телом, и сквозь тонкую ткань купальника он почувствовал, как бешено колотится её сердце.       – Лёш… – прошептала она ему в ухо, – Давай вернёмся на берег… прямо сейчас.       Она даже не дала ему ответить – просто впилась в его губы так требовательно, будто не могла больше ждать ни секунды.       – Ты же хотела в домике… – выдохнул он в короткой передышке, когда здравый смысл попытался взять верх над нахлынувшим желанием. Но голос его прозвучал неубедительно даже для него самого.       – Лёш… – она оторвалась на сантиметр, и её тёмные глаза смотрели прямо в его. – У нас с тобой впереди целая ночь. И ещё один день. И ещё одна ночь… Мы везде успеем, – Вика хихикнула, и в этом смехе звенело нетерпение – чистое, искреннее, заразительное.       Алексей не стал спорить. Одним сильным, но бережным движением он подхватил её на руки и понёс к берегу, осторожно ступая по скользким камням. Она обвила его шею, прижалась щекой к его плечу и тихо, счастливо вздохнула.       – Тебе не тяжело? – с улыбкой спросила она, чуть отстранившись, чтобы заглянуть ему в глаза.       – О чём ты? – фыркнул он, даже не сбившись с шага. – Ты весишь, как пушинка!       – Ты мне льстишь.       – Нисколько, – ответил он, и в его тоне было столько искренней, спокойной уверенности, что Вика вдруг замолчала, не найдясь с ответом.       Лёша же думал о своём. О том, какая она лёгкая на самом деле – не столько телом, сколько всей собой. С ней было легко дышать, легко смеяться, легко молчать. Она не давила, не требовала, не устраивала сцен. Просто была рядом – и от этого мир становился идеальным. Он ступил на сухой песок и остановился, всё ещё держа её на руках. Вика подняла на него глаза – в лунном свете они казались бездонными.       – Ты чего замер? – прошептала она. – Отпусти меня.       – Я не хочу тебя отпускать, – честно признался он, но всё же бережно поставил её на ноги, не разомкнув объятий. Так они и стояли какое-то время – мокрые, смеющиеся, прижавшиеся друг к другу. А его гитара в чехле, прислонённая к дереву, молчаливо наблюдала за ними, как верный страж их уединения.       Лёша посмотрел на девушку. В лунном свете, с мокрыми волосами, прилипшими к плечам, с каплями воды на ресницах, она была такой красивой, что у него перехватило дыхание. Вика поймала его взгляд и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него всегда сладко щемило сердце. А потом взяла его лицо в свои ладони и поцеловала. Медленно. Глубоко. Так, будто у них впереди была целая вечность и некуда спешить.       Он отвечал ей с той же нежностью, чувствуя, как её пальцы скользят по его щекам, по шее, по плечам – изучая, лаская, запоминая. Их мокрые тела прижимались друг к другу, и холод ночного воздуха уже не имел никакого значения – между ними было своё, особенное тепло.       – Ложись, – вдруг прошептала Вика, и в её голосе прозвучала та самая мягкая властность, которая сводила его с ума.       Лёша послушался. Опустился на плед – уже слегка прохладный от ночи, но такой уютный. Она склонилась над ним, заслоняя собой звёзды, и продолжила целовать – его губы, его скулы, его шею, оставляя на нём свои следы. Её влажные волосы щекотали его кожу, и от этого простого ощущения по телу бежали мурашки. Её пальцы принялись вычерчивать на его груди медленные, невесомые круги – по линиям мышц, по краю татуировки. Она будто рисовала на нём невидимую карту своей любви, и каждое прикосновение отзывалось в нём тёплой, нарастающей волной. «Что она со мной делает? – пронеслось у него. – Я же взрослый мужчина, а таю от неё, как мальчишка».       Лёша обнял её за талию, притягивая ближе, чувствуя, как её дыхание становится чаще, как её губы становятся требовательнее. Его ладони скользнули по её спине – по влажной, прохладной от вечернего воздуха коже. Он почувствовал, как она вздрагивает под его прикосновениями, как её тело само льнёт к его рукам. Пальцы нащупали тонкие завязки купальника на её спине. Одно лёгкое движение – и узел поддался. Ткань ослабла, и он медленно, почти благоговейно, стянул бирюзовое кружево с её плеч, освобождая грудь. Вика выдохнула – коротко, прерывисто, – и чуть откинулась назад, давая ему больше свободы. «Красивая. Нереально красивая», – снова мелькнуло у него.       Его ладони вернулись к её телу – теперь уже ничем не скрытому. Он провёл по её рёбрам, чувствуя, как она дышит, как бьётся её сердце где-то под его пальцами. Затем его руки скользнули выше, накрывая её грудь, – мягко, но уверенно сминая, лаская. Вика застонала – тихо, сдавленно, – и инстинктивно подалась вперёд, прижимаясь к его ладоням. Она двигалась ему навстречу неосознанно, подчиняясь ритму его прикосновений. Её бёдра чуть покачивались, прижимаясь к нему, и это сводило с ума сильнее любых слов. Его пальцы скользнули ниже – к её талии, к изгибу бёдер, туда, где тонкая полоска кружева всё ещё оставалась последней преградой между ними. Он нашёл завязки по бокам и потянул – сначала одну, затем другую. Ткань легко поддалась, и он медленно стянул с неё остатки купальника, отбросив их куда-то в сторону, на плед. Теперь между ними не было ничего, кроме ткани его плавок. Только кожа к коже. Только её прерывистое дыхание и его бешено колотящееся сердце. Вика замерла на мгновение, а потом из её груди вырвался долгий, дрожащий выдох – будто она всё это время сдерживала дыхание и только сейчас позволила себе расслабиться. Её пальцы сильнее впились в его плечи, а бёдра инстинктивно прижались к нему теснее, почувствовав его твёрдое желание.       Девушка вдруг оторвалась от его губ и посмотрела ему прямо в глаза. Она ничего не сказала. Только улыбнулась озорной, многообещающей улыбкой. А потом её пальцы скользнули вниз, к карману его плавок, и она протянула ему маленький квадратик – молча, но красноречиво. «Предусмотрительная моя, – с теплотой подумал Лёша, принимая его из её рук. – Заботливая».       Несколько секунд – и всё было готово. Он потянулся к ней, чтобы перевернуть, уложить под себя, но Вика мягко остановила его, положив ладонь на грудь.       – Нет, – с улыбкой прошептала она. – Сейчас моя очередь.       Приподняв бёдра, она начала медленно опускаться на него, не разрывая зрительного контакта. Её глаза, тёмные и блестящие в лунном свете, смотрели прямо в его, и в этом взгляде было всё: доверие, желание, любовь. В этот момент для Лёши не существовало ни моря, ни звёзд, ни целого мира. Только она. Только это бесконечное, головокружительное ощущение – быть с ней, быть в ней, быть единым целым.       Барышников приподнялся на локтях, зачарованно наблюдая. Его взгляд скользил по изгибам её тела, по влажной от пота и морской воды коже, по приподнятой груди, которая двигалась в такт её ритму. Он видел, как она движется над ним – сначала яростно, будто пытаясь стереть грань между ними, а затем медленнее, глубже, сосредоточенно, словно стараясь запомнить и продлить каждое ощущение.       Его руки не могли оставаться без движения. Они тянулись к ней сами – погладить, ощутить, удержать. Лёша провёл ладонями по её бёдрам, чувствуя, как под кожей дрожат напряжённые мышцы. Затем его пальцы скользнули выше – по талии, по рёбрам, и мягко накрыли её грудь. Он не сжимал, не требовал, просто держал, ласкал, чувствуя, как её тело отзывается на каждое прикосновение.       Вика же чувствовала всё иначе, чем когда-либо раньше. Не сам процесс – хотя и он был прекрасен, – а то, как он на неё смотрел. С таким восхищением, с такой нежностью, будто она была чудом, которое он боялся спугнуть. Его руки не брали – они дарили. Его пальцы не требовали – они спрашивали разрешения каждым касанием.       «Никто и никогда… – пронеслось у неё сквозь пелену наслаждения. – Не смотрел на меня так. Будто меня можно любить не только телом, но и… вот так. Глазами».       Она чуть замедлилась, и он тут же это почувствовал. Его руки скользнули ей за спину, притягивая ближе, и он поцеловал её – нежно, успокаивающе, будто говоря: «Не торопись. У нас есть время. Я никуда не уйду».       – Вик… – вырвалось у него, одно-единственное слово, но в нём было всё: восхищение, нетерпение, просьба. И она всё поняла. С благодарностью и с облегчением она позволила ему мягко уложить себя на спину, на мягкий плед.       Теперь Алексей был сверху. Он на мгновение замер, глядя на неё – растрёпанную, раскрасневшуюся, с прилипшими ко лбу влажными прядями. Его пальцы нежно убрали волосы с её лица, заправили за ухо. Потом он провёл большим пальцем по её скуле, по припухшим от поцелуев губам – едва касаясь, будто запоминая.       «Что же ты со мной делаешь…» – подумала Вика, чувствуя, как от этих простых, почти невесомых прикосновений внутри всё переворачивается сильнее, чем от самой страстной близости. Но когда Лёша начал двигаться – глубоко, размеренно, неумолимо, – все мысли рассеялись, остались только чувства. Но даже сейчас его руки не переставали ласкать её. Одна ладонь легла на её талию, направляя, но не сжимая. Другая скользнула по её руке, переплелась с её пальцами и прижала их к пледу – нежно, но крепко.       Лёша не знал, как ему нравится больше – видеть её над собой, потерявшуюся в наслаждении, или чувствовать эту власть, держать её в своих руках, видеть, как она растворяется под ним. И то, и другое было разным, но одинаково прекрасным. Но судя по её чистым и звонким стонам он знал, что самой Вике явно нравится больше второй вариант. И тогда он углубил движения, входя в неё почти до предела, заставляя вздрагивать, выгибаться и стонать так, как ещё никогда не бывало прежде. Но даже в этой глубине, даже в этой силе не было грубости – только страсть, смешанная с той самой бережностью, от которой у неё щемило сердце.       Почувствовав, что они оба уже на краю, он искусно замедлил темп, продлевая этот невыносимо-сладкий момент, растягивая его до бесконечности. Его губы нашли её висок, скулу, уголок рта – целовали нежно, успокаивающе, будто уговаривая подождать ещё чуть-чуть.       Вдруг глухой раскат грома пронёсся над морем, и первые тяжёлые, холодные капли упали на их горячие, вспотевшие тела.       – А-а-а-х… А обещали… хорошую погоду! – смущённо хихикнула она, чувствуя, как капли дождя смешиваются с каплями пота на коже. Ей было даже весело – сама природа, казалось, вторила их стихии.       – А тебе разве плохо? – усмехнулся Лёша, не останавливаясь, лишь ускорившись, будто бросив вызов и дождю, и грому, и всему миру.       Они могли бы укрыться вторым пледом, но сейчас было не до того. Да и Вика, судя по её блестящим глазам, вовсе не рвалась спасаться от непогоды. Их стоны и прерывистое дыхание слились воедино, смешавшись с нарастающим шумом дождя. Вика вскрикнула от неожиданности, когда особенно крупная и ледяная капля упала прямо между их плотно прижатыми телами. Из груди Барышникова тоже вырвался блаженный стон. Он совершил несколько последних, мощных толчков. Спина девушки выгнулась дугой, её тело потянулось навстречу дождю и его губам, и всё затряслось в сильнейшей, сокрушительной волне.       Лёша чувствовал, как её тело содрогается вокруг него, принимая, обволакивая, выжимая последние капли наслаждения. А Вика, в свою очередь, ощутила, как он стал наполнять её своим теплом, смешиваясь с её собственной влагой, и от этого чувства полного, абсолютного единения на глаза навернулись слёзы.       Спустя несколько секунд полного, блаженного опустошения Алексей рухнул рядом с ней, тяжело дыша. Но даже сейчас, на грани сознания, его рука нащупала край тёплого пледа и натянула его на них обоих, спасая от участившихся капель дождя. Другой рукой он привычно, почти на автомате, привёл себя в порядок – быстрая, незаметная забота о ней и о чистоте, которая уже стала частью его самого.       – Лёш, это так удивительно, – прошептала Кузнецова, глядя на тёмное небо, но думая лишь о том, что только что пережила. – И так… невероятно.       Она всё ещё не могла поверить, что это произошло с ней. Что можно быть настолько счастливой. Что можно чувствовать себя такой любимой. Не использованной, не объектом желания, а именно любимой.       Тяжёлые капли дождя продолжали падать на её лицо, на плечи, едва прикрытые пледом, но ей было всё равно. Было даже приятно – прохлада остужала пылающую кожу, приводила в чувство после всего пережитого. Она прикрыла глаза, подставляя лицо дождю, и улыбнулась. Однако Лёша уже приподнялся на локте, озабоченно глядя на неё, на капли, стекающие по вискам.       – Вставай, Вик, – позвал он и потянул её за руку.       – Лёша! – она вырвала ладонь и снова упала на плед, раскинув руки. – Ты монстр, Лёш! Дай хоть минутку отдышаться.       – Вик, дождь начался. Вставай, не то заболеешь! – строго заявил он и снова подал ей руку. В его голосе звучала та самая упрямая, заботливая настойчивость, которой невозможно было противостоять.       – Ладно… – нехотя вздохнула она и с трудом, будто всё тело стало ватным, поднялась на ноги. Колени предательски дрожали, и она чуть покачнулась, но Лёша тут же придержал её за локоть. Он уже протягивал ей платье – то самое лёгкое, нежно-голубое, которое теперь промокло насквозь и выглядело жалким комочком ткани.       – Спасибо, – пробормотала она, натягивая холодную, мокрую ткань. Платье мгновенно прилипло к коже, обрисовывая каждый изгиб, и Вика поёжилась – теперь холод чувствовался острее.       Пока она одевалась и складывала их вещи, Лёша вдруг замер, глядя куда-то в сторону. В темноте, там, где недавно горел их уютный костёр, виднелось тусклое багровое пятно – тлеющие угли, ещё живые, ещё опасные.       – Секунду, – бросил он Вике и, подобрав с песка свой бокал с недопитым вином, плеснул остатки на шипящее пятно.       «Мало», – понял он, глядя, как капли вина испаряются, почти не давая эффекта и тогда Лёша, не раздумывая, с силой втоптал угли в мокрый песок ногой – раз, другой, третий. Только убедившись, что от огня осталось лишь влажное, тёмное пятно, и ни единой искры больше нет, парень выпрямился и выдохнул.       – Вот, порядок. Теперь точно бежим, – сказал Алексей, возвращаясь к Вике.       Дождь уже хлестал вовсю – крупные, холодные капли барабанили по спине, по плечам, по голове. Но сейчас это было не важно. Он снова взял её за руку – крепко, надёжно, как всегда, – и внутри у обоих будто потеплело от этого простого прикосновения.       Они побежали к домику, смеясь и подскальзываясь на мокрой траве. Вика визжала, когда особо крупная капля попадала за шиворот, Лёша тащил её за собой, прикрывая от ветра своим плечом. Их босые ноги шлёпали по лужам, волосы прилипли к лицам, но они были счастливы – абсолютно, безоглядно, по-детски счастливы.       Войдя в дом, они замерли на пороге, переводя дух. Их встретила тишина – глубокая, уютная, нарушаемая лишь шумом дождя по крыше и тихим потрескиванием почти догоревших поленьев в камине. В воздухе пахло деревом, теплом и морем – тем самым солёным, свежим запахом, который они принесли с собой на мокрой одежде и спутанных волосах.       Лёша первым нарушил молчание. Он повернулся к Вике, окинул её взглядом – мокрую, дрожащую, с прилипшим к телу платьем и счастливой улыбкой на губах, – и вдруг тихо рассмеялся.       – Ты чего? – удивилась она.       – Ты красивая, – просто ответил он. – Даже сейчас. Особенно сейчас.       Вика залилась краской и, чтобы скрыть смущение, пихнула его в плечо.       – Иди ты… Лучше камин разожги.       – Слушаюсь, моя королева, – улыбнулся он и, чмокнув её в мокрый лоб, направился к очагу. – А ты пока согрейся под душем, – мягко, но настойчиво сказал Лёша. Он сам был мокр и продрог, но его первым порывом была забота о ней.       Барышников подошёл ближе к Вике и осторожно, почти благоговейно, взялся за тонкие лямки её промокшего платья. Медленно, будто боясь спугнуть момент, он потянул их вниз. Влажная ткань нехотя поддалась, оголяя плечи – сначала одно, потом другое. Его пальцы на мгновение задержались на её коже, холодной и покрытой мурашками, и он почувствовал, как она чуть вздрагивает под его прикосновением. Затем он взялся за край и медленно потянул его вверх, помогая ей высвободить голову, затем плечи. Наконец платье соскользнуло на пол, оставив девушку стоять в одном бирюзовом купальнике – всё ещё влажном, облепившем каждый изгиб. Его ладонь накрыла её обнажённое плечо, согревая.       – Купальник помочь снять? – шепнул он, тихо усмехнувшись.       – Спасибо, я сама, – улыбнулась ему Вика и, подобрав с пола мокрое платье, направилась в ванную. Но у самой двери остановилась, обернулась и протянула Лёше пушистое полотенце, что висело на крючке. – А ты пока вытрись, – сказала она, окидывая его взглядом – такого же мокрого и продрогшего, как и она. – Не хватало ещё, чтобы ты простудился. Я быстро.       Лёша принял полотенце, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Он благодарно кивнул, и Вика, улыбнувшись, скрылась за дверью, оставляя за собой влажные следы на полу. Пока из-за двери доносился шум воды, Барышников быстро растёрся полотенцем, согревая замёрзшую кожу, и переоделся в сухую футболку и домашние штаны, которые предусмотрительно захватил с собой. А затем направился на крохотную кухню. Открыл небольшой холодильник, который они забили продуктами ещё утром. Взгляд упал на упаковку замороженных креветок, помидоры черри и пучок петрушки.       «Паста с креветками. Быстро, вкусно и как раз для такого вечера», – решил он. Поставил воду для спагетти, бросил щепотку соли. Пока вода закипала, разогрел на сковороде оливковое масло, отправил туда разрезанные пополам помидоры. Кухня наполнилась тёплым, пряным ароматом. Креветки, уже размороженные, пошли следом – зашкворчали, быстро меняя цвет на розовый. Плеснул немного белого вина из начатой бутылки, дал выпариться, встряхнул сковороду. Спагетти как раз подоспели – откинул на дуршлаг, переложил в сковороду, смешал с соусом. Сверху – горсть рубленой петрушки.       Лёша расставлял тарелки на низком столике у камина, когда дверь душевой открылась. Вика вышла, закутанная в мягкий, пушистый халат, с почти сухими волосами, которые она тщательно вытерла полотенцем. Девушка остановилась, втянула носом воздух.       – Чем это пахнет? – удивилась она, и в её голосе прозвучала искренняя, голодная радость.       – Паста с креветками, – просто ответил Лёша, отодвигая для неё кресло ближе к столику. – Ты же, наверное, голодная. Мы целый день почти ничего не ели, только виноград и тот несчастный зефир, который сбежал от тебя.       Вика с улыбкой опустилась в кресло, подобрав под себя ноги, и смотрела на него с таким выражением, будто он только что подарил ей не ужин, а как минимум бриллиантовое колье.       – Лёш… – начала она, но он перебил:       – Ешь давай. А то остынет. Чай ещё горячий, с мёдом, как ты любишь.       Она намотала на вилку тонкие спагетти, подцепила креветку и отправила в рот, прикрыв глаза от удовольствия.       – М-м-м… Это божественно. Честное слово. Ты где так готовить научился?       – Жизнь заставила, – усмехнулся он, садясь напротив со своей тарелкой.       Вика продолжила есть, время от времени бросая на него тёплые, благодарные взгляды. Когда с ужином было покончено, она взяла кружку с чаем, сделала глоток и блаженно вздохнула. Тепло напитка разливалось по телу, смешиваясь с жаром от камина.       Лёша, поцеловав девушку в щёку, направился в душ, чтобы смыть соль, песок и остатки их бурного вечера. Оставшись одна, Вика прислушивалась к звуку воды за стеной и смотрела на огонь. А потом, сквозь шум льющейся воды, до неё донеслось тихое, едва различимое пение. Лёша что-то мурлыкал себе под нос, она не могла разобрать слов, но мелодия была смутно знакомой. Кажется, та самая, что он пел ей сегодня на берегу, у костра. Только теперь он пел приглушённо, будто для себя одного. Она улыбнулась и позволила себе просто слушать. Шум воды, его голос, потрескивание поленьев в камине – всё это сплеталось в одну уютную, домашнюю мелодию. В голове проносились картины прошедшего дня: их прогулка, его песня, что он поёт прямо сейчас, слова о любви, их безумное купание… и эта неистовая, прекрасная близость.       «Я так счастлива», – пронеслось в её мыслях, и она широко улыбнулась, вспомнив, как во сне её подруга Даша сказала, что рядом с Лёшей она всегда будет счастлива. Сегодня Вика твёрдо осознала, что именно так и будет.       Когда Алексей вернулся – в халате и с влажными тёмными волосами, – она встретила его тёплой улыбкой.       – Ты пел, – сказала Вика не спрашивая, а констатируя.       – Подслушивала? – улыбнулся он.       – Наслаждалась, – поправила она.       Алексей смущённо хмыкнул и пристроился в кресле напротив, но Вика тут же потянулась к нему, и он, улыбнувшись, перебрался к ней, снова укрывая их обоих пледом. Треск огня, барабанящий по крыше дождь и их синхронное дыхание создавали идеальную, уютную симфонию.       Через некоторое время они начали говорить. Сначала легко, перескакивая с темы на тему – о погоде, о путешествии, о смешных моментах. Вспомнили, как Вика с деловитым видом запекала зефир и упустила его прямо в угли, и как Лёша, заходя в воду, чуть не уронил гитару и выделывал немыслимые кульбиты, спасая инструмент. Они смеялись искренне, от души, и от этого смеха в груди становилось тепло и легко. Но вдруг, в паузе после очередного приступа веселья, голос Вики стал тихим и серьёзным. Улыбка медленно сползла с её лица, и она уставилась на огонь, будто собираясь с мыслями.       – На самом деле, я очень испугалась за тебя тогда, – призналась она шёпотом, будто выговаривала что-то важное, долго копившееся внутри.       – А, по-моему, тебе было весело, – натянуто улыбнулся Лёша, попытавшись вернуть лёгкость. Но, взглянув в её грустные глаза, он осёкся и понял – она говорит серьёзно.       Кузнецова отрицательно покачала головой, и слова полились сами:       – Лёш, я уже успела нафантазировать себе… Там же были камни! Ты бы мог удариться о них и тогда…       Она не смогла договорить. Голос сорвался, и по щекам покатились тяжёлые, неудержимые слёзы – те самые, что копились весь вечер, а может, и дольше.       «Господи, – пронеслось у Лёши. – Она правда боялась. Не смеялась надо мной, а боялась потерять. Какой же я глупец».       – Тише, тише… – мгновенно оказавшись рядом, он присел на подлокотник её кресла и осторожно, почти невесомо, приобнял за плечи. – Нелепая была бы смерть, – попробовал Лёша пошутить снова, но шутка вышла горькой и неуклюжей, и Вика всхлипнула ещё громче, уткнувшись лицом в его плечо. И тогда парень замолчал, поняв, что слова сейчас не нужны. Он просто гладил её по спине, по влажным после душа волосам, чувствуя, как её плечи вздрагивают под его ладонями.       – Вик, всё хорошо. Смотри на меня, – его голос стал твёрже, но мягче. Он взял её лицо в свои ладони, заставляя поднять заплаканные глаза. – Ничего не случилось. Я здесь. Живой и невредимый. Слышишь?       Он поцеловал её в мокрую от слёз щёку – сначала одну, потом другую, – а потом взял её руку в свою, накрыл ладонью и крепко сжал. И этот простой жест подействовал сильнее любых слов. Паника и ужас, вырвавшиеся наружу, стали отступать. Виктория почувствовала не просто утешение, а ту самую опору – сильную, молчаливую, мужскую, – которую, сама того не зная, искала всю свою жизнь.       Их разговор после этого стал идти иначе. Он уже не скакал с темы на тему, а стал плавным. Они говорили о важном, о том, что обычно остаётся невысказанным, и каждое слово приближало их друг к другу сильнее любого прикосновения.       А потом они снова залились громким смехом, вспоминая забавные случаи из жизни. Даже поделились некоторыми историями из детства – лёгкими, смешными, беззаботными. Но оба тщательно избегали тему отцовства, каждый по своим причинам. Лёша – потому что пока не был готов к такой ответственности, сама мысль о детях вызывала в нём смесь радости, страха и неуверенности. А Вика… она и вовсе предпочитала не думать о своём родном отце, вычеркнув его из памяти много лет назад. Барышников видел, что она что-то скрывает. Догадывался, что за этой тишиной прячется какая-то трагичная история, но понимал – сейчас не время делиться этой болью. Всему свой черёд. Но сам он, напротив, с тихой тоской и безграничной нежностью рассказывал о своей младшей сестрёнке, по которой безумно скучал. Вика, заметив его грусть, ловко сменила тему, снова вспомнив что-то забавное, и он был ей за это благодарен.       Постепенно разговор снова стал лёгким и непринуждённым, перескакивая с темы на тему. Они могли разговаривать, казалось, целую вечность, и говорить о чём угодно. Но вдруг, в паузе между историями, Лёша повернул голову и посмотрел на неё. Огонь камина освещал её профиль, играл в распущенных волосах. «Красивая», – подумал он в который раз за этот день.       – А знаешь, что мне понравилось больше всего? – лукаво спросил Алексей, и в его голосе зазвучали нотки озорства.       – И что же? – улыбнулась девушка, поворачиваясь к нему.       Вместо слов он ответил жестом. Его взгляд задержался на ней. Вика сидела, закутавшись в мягкий, пушистый халат цвета слоновой кости, который нашёлся в ванной комнате. Он был запахнут небрежно, и из его глубокого выреза виднелась линия её шеи и начало ключиц – хрупких и безупречных. Алексей заглянул ей в глаза и прочитал в них не просто согласие, а тихое, счастливое ожидание. Она ждала. Не торопила. Просто смотрела. И тогда он медленно, почти с благоговением, протянул руку к вороту её халата, но не стал развязывать пояс сразу. Вместо этого он провёл пальцами по самому краю ткани, там, где мягкий ворс касался её кожи. Чуть отодвинул ворот в сторону, обнажая ещё немного – острый изгиб плеча, тонкую линию ключицы. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, но на её коже тут же выступили мурашки.       – Лёш, не так быстро, – с притворным упрёком, но не скрывая улыбки, прошептала Вика.       Её рука поднялась – будто чтобы поправить халат, одёрнуть ткань обратно. Но вместо этого её пальцы легли поверх его руки. Не отодвигая. Просто задерживая. В её глазах читалось желание продлить этот томный, сладкий момент ожидания, когда само обещание прикосновения пьянит сильнее, чем само прикосновение. Она хотела насладиться предвкушением.       Алексей послушно замер, но лишь на мгновение. Его большой палец начал медленно водить по обнажённому участку её кожи, рисуя невидимые круги – сначала маленькие, робкие, потом шире, увереннее. Он чувствовал, как под его прикосновениями её мышцы расслабляются, как дыхание становится глубже, как губы чуть приоткрываются, впуская воздух и выпуская его обратно – с тихим, почти неслышным выдохом. Его взгляд не отрывался от её лица. Он ловил каждое изменение в её выражении – как дрогнули ресницы, как уголки губ поползли вверх в едва заметной, блаженной улыбке. Халат – такой тёплый, такой уютный, такой… лишний сейчас – стал барьером, который нестерпимо хотелось снять. Но Лёша ждал. Чувствовал, что она хочет продлить этот момент, и не смел нарушить её желание. И вдруг его озарила догадка.       – Может… потанцуем? – предложил он, словно прочитав её тайное желание.       – Да, конечно! – её лицо вспыхнуло от восторга, и она тут же подала ему руку, как на настоящем балу. – А ты и правда умеешь читать мысли…       – Просто я знаю, как ты любишь танцевать, – ответил он и потянулся к телефону. – Сейчас я найду что-нибудь красивое.       – Не надо, – остановила его девушка, мягко коснувшись его запястья. – Танцевать можно и без музыки. Слышишь, как идёт дождь за окном? По-моему, это уже красиво.       Она положила руки ему на плечи и сделала шаг вплотную, сократив расстояние до исчезающе малого. Лёша замер на мгновение, а затем убрал телефон, обнял Вику за талию. Несколько секунд они просто стояли в центре комнаты, привыкая к этой новой близости – не страстной, не отчаянной, а тихой, уютной, почти домашней. А потом начали двигаться.       Это не был танец в привычном смысле. Не было ритма, кроме того, что задавало их синхронное дыхание и далёкий, заоконный стук дождя. Они просто плавно раскачивались из стороны в сторону, совершая крошечные шаги по кругу.       – А помнишь, как мы недавно танцевали у тебя в комнате? – спросил Лёша, с восхищением глядя на неё.       – Да, – хихикнула Вика. – Мы тогда тоже укрылись от непогоды. Но я смотрела прогноз! Правда, на сегодня обещали дождь, только мелкий и местами.       – А мне нравится, – сказал Лёша и вдруг, взяв её за руку, легко, играючи вывел из объятий и закружил вокруг её же оси. Она сделала полный оборот, тихо ахнув от неожиданности, и снова оказалась в его руках, лицом к нему. – И тогда тоже нравилось, – продолжил он, будто ничего не произошло. – Правда, я тогда был немного мокрым. Ты же не захотела снимать с меня рубашку. А пиджак я отдал тебе.       – На самом деле я испугалась тогда, – тихо призналась она и замолчала, опуская взгляд.       – Испугалась? Чего? – мягко подтолкнул парень, чуть сжимая её талию.       – Того, что если ты снимешь рубашку, я не смогу устоять перед твоими мускулами, – выпалила она и тут же лицо её покрылось лёгким румянцем от смущения. – Да и дождь, по-моему, тогда не был таким уж сильным. Так что не так уж ты и промок!       – Да, такого ливня, как сегодня, тогда не было, – согласился он. – Но дело ведь не в дожде, правда?       Вика подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни сомнений.       – Не в дожде, – подтвердила она. – Тогда я ещё не доверяла тебе. Думала, что доверяю, а оказалось – нет. Я просто боялась. А теперь…       – А теперь? – его голос стал тише, интимнее.       – А теперь мне не страшно, – она улыбнулась и легко провела ладонью по его щеке. – Я научилась доверять. Благодаря тебе.       – Нет, – возразил Лёша. – Я тут ни при чём. Ты всё сама.       Вика лишь слегка улыбнулась, и они снова начали двигаться, медленно, едва заметно, и в этом танце было всё: их прошлое, полное недоверия и осторожных шагов навстречу, их настоящее, наполненное теплом и близостью, и их будущее, которое только начиналось.       Его ладони, тёплые и твёрдые, лежали у неё на талии, и сквозь мягкую ткань халата он чувствовал тепло её тела. Её руки были закинуты ему на шею, пальцы чуть касались его волос у затылка – ещё влажных после душа, мягких, пахнущих чем-то свежим.       Вика смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде было столько нежности, восхищения и, самое главное, доверия, что у него перехватывало дыхание. Лёша же смотрел на неё, как на чудо – на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на полуоткрытые губы, на игру огня в её карих глазах, которые сейчас казались бездонными.       Время потеряло смысл. Весь мир сузился до этого коврика, на котором они исполняли медленный танец, до пространства между их телами и до немого диалога, который вёлся в этих пристальных взглядах.       Спустя время Лёша, не выдержав, медленно скользнул рукой с её талии к узкому поясу халата. Его пальцы нашли свободный конец и замерли, будто спрашивая разрешения. Вика ничего не сказала. Только чуть заметно кивнула, не разрывая зрительного контакта. И тогда он потянул – мягко, неторопливо, наслаждаясь самим процессом. Узел поддался легко, и пояс безвольно повис, освобождая ткань. Полы халата чуть разошлись, открывая узкую полоску тела – бледную в полумраке, с едва заметной тенью между грудями. Лёша замер, заворожённый. Провёл кончиками пальцев по этой открывшейся полоске. Её кожа была тёплой, бархатистой. Вика выдохнула – тихо, прерывисто. Он поднял взгляд на её лицо. А она смотрела прямо на него – без страха, без стеснения, с тем же тихим, счастливым ожиданием. И тогда он, обняв её за плечи поверх халата, мягко потянул ткань вниз. Халат соскользнул с одного плеча, обнажая его. Затем с другого. Ткань задержалась на сгибах локтей, и Лёша помог ей высвободить руки – бережно, почти церемонно. Махровая ткань упала к их ногам мягкой бесформенной кучей. Вика осталась стоять перед ним почти обнажённой. Только тонкие белые трусики из мягкого хлопка – простые, без кружев, по-домашнему уютные – ещё прикрывали её. И от этой простоты, от этой нежности образа у Лёши перехватило дыхание сильнее, чем от самого откровенного белья.       В свете камина её кожа мерцала тёплым золотом – плечи, грудь, плоский живот, бёдра. Она не прикрывалась, не пряталась. Просто стояла и смотрела на него с той же тихой, доверчивой улыбкой. Его глаза скользили по её телу – не жадно, не оценивающе, а с тем самым благоговением, с каким смотрят на что-то хрупкое и бесценное. Вика чуть смутилась под этим взглядом – не потому, что ей было неловко, а потому, что никто и никогда не смотрел на неё так. Будто она была не просто желанной, а… драгоценной.       – Ненасытный… – прошептала она с лёгкой, но довольной усмешкой, пытаясь скрыть за этим словом вдруг нахлынувшую нежность.       – Такой девушкой… насытиться невозможно, – ответил Лёша хрипло.       Она сама потянулась к его губам, и поцелуй вышел долгим, тёплым, со вкусом чая с мёдом и чего-то ещё – того самого, что было только их. Его руки скользнули по её обнажённым плечам, по спине, по изгибу талии, притягивая ближе. Её пальцы запутались в его волосах, чуть сжимая, и он почувствовал, как по телу пробегает знакомая горячая волна. Не прерывая поцелуя, Лёша начал медленно вести её – танцуя, шаг за шагом – в сторону кресла. Но Вика вдруг остановилась, положив ладонь ему на грудь. Прямо над его сердцами – одним нарисованным, с выбитым её именем, и другим – настоящим.       – По-моему, на сегодня достаточно, – прошептала она и едва смогла скрыть улыбку, заметив его вытянутое лицо. – Достаточно… новых мест, – пояснила она, чуть задыхаясь после поцелуя. – Давай в кресле завтра, а сейчас… я соскучилась по комфорту, – она кивнула в сторону большой кровати, озарённой мягким светом ночника. Там лежали подушки, много подушек, и пушистое одеяло, и всё это выглядело так притягательно, так уютно, что хотелось немедленно туда забраться и не вылезать до самого утра.       – Как скажете, Ваше Величество, – ответил он с улыбкой.       Одним плавным, сильным движением Лёша подхватил её на руки. Вика легко обвила его шею, смеясь тихим, счастливым смехом. Он пронёс её через комнату и бережно опустил на прохладную, свежую простыню. Она тут же потянулась к нему, но он мягко уложил её обратно, давая понять, что сейчас его очередь заботиться о ней.       Барышников принялся покрывать её тело поцелуями – медленными, исследующими. Его губы скользили от ключицы к плечу, потом ниже – к груди, оставляя влажные, тёплые следы. Вика вздрагивала под этими прикосновениями, прикрывала глаза, запускала пальцы в его волосы, чуть сжимая их в кулак. Но спустя пару минут Лёша вдруг остановился. Его дыхание стало ровнее, движения замерли. Вика почувствовала, как его тело напряглось – не от желания, а от чего-то другого, тревожного.       – Лёша, что такое? – открыла она глаза и заметила на его лице тень задумчивости, даже лёгкой озабоченности, которая так не вязалась с моментом.       Она провела ладонью по его щеке – тёплой, чуть колючей от лёгкой щетины. Алексей прикрыл глаза от этого прикосновения.       – Вик, мне кажется, это как-то… неправильно, – выдохнул он, не глядя на неё.       – Что неправильно, Лёш? – она приподнялась на локтях, пытаясь заглянуть ему в лицо.       – Ну… как будто мы приехали сюда только ради… этого, – он наконец поднял на неё глаза, полные уязвимости. – Вик, я люблю тебя. Не только так, – он сделал паузу, подбирая слова, и девушка видела, как трудно они ему даются. – Хочешь, мы можем посмотреть какое-нибудь кино? Или, может, спеть для тебя ещё что-нибудь? Какую-нибудь серенаду под окном, – пошутил Лёша, пытаясь разрядить атмосферу. – Ну, или просто… посидеть. Поговорить.       – Лёш, – она потянулась и нежно поцеловала его в губы – легко, почти невесомо, пытаясь развеять его сомнения. – Нам ведь было так хорошо. Тебе же понравилось то, что произошло в море, и после, на берегу?       – Очень даже понравилось, – признался он, и по тому, как его тело непроизвольно отреагировало на эти воспоминания, как его руки чуть сильнее сжали её талию, она знала – это чистая правда. – Я просто… я не хочу, чтобы ты думала, будто нужна мне только по ночам. Будто это всё, что я ценю. Потому что это не так, Вик. Совсем не так, – он говорил сбивчиво, путаясь в словах, и от этой неловкости становился ещё желаннее.       – Я так не думаю, Лёш. И никогда не думала, – Вика взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть прямо на неё. – Помнишь, как мы с тобой гуляли по берегу сегодня днём? Просто шли, держались за руки, и разговаривали? И нам было так хорошо вместе, даже когда мы вспоминали прошлое. И пикник мне очень понравился – виноград, вино, твои песни… И мой неудачный зефир, – тихо хихикнула она, а после заговорила почти что шёпотом, признаваясь в чём-то важном для неё. – А ещё… всё это время ты держал меня за руку, Лёш. Всё время. Не отпуская, – голос её дрогнул, а на глазах выступили слёзы – но теперь это были слёзы не страха или обиды, а какого-то огромного, переполняющего счастья. – Лёш… я ещё никогда не была так счастлива, как сегодня. Никогда. Понимаешь? Не из-за того, что произошло в море или на берегу. А из-за всего остального.       – Правда? – искренне удивился Барышников. – Тебе хорошо рядом со мной? Правда хорошо?       – Если нет, то почему же я всё ещё здесь, рядом? – улыбнулась она сквозь слёзы, вытирая их тыльной стороной ладони, а после взяла его руку и поднесла к его же глазам, чтобы он увидел те самые часы – её подарок, который он так и не снял. – Лёш, ты смог убедить меня в том, что наша любовь будет длиться вечно. Что если вдруг когда-то эти часы остановятся, то наша любовь, она останется. Что так, как сейчас, будет всегда. Я очень хочу верить в это. И я… Я люблю тебя, Лёш. Очень люблю.       – Родная моя… – прошептал он, и в этом шёпоте растворились все его тревоги, все сомнения, все страхи.       Его губы снова нашли её – сначала щёки, солёные от слёз, а затем её мягкие, податливые губы. Теперь он целовал её с новой, пронзительной нежностью, смешанной с глубокой благодарностью – за то, что она поняла, за то, что приняла, за то, что любит его таким.       В этот раз их прелюдия длилась долго. Они неспешно исследовали друг друга, как будто впервые, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым вздохом, каждым шёпотом. Его ладони скользили по её спине, запоминая каждый позвонок, каждый изгиб. Её пальцы рисовали невидимые узоры на его плечах, на груди, там, где билось сердце. Они говорили – шёпотом, обрывками фраз, иногда просто отдельными словами, которые значили больше, чем целые предложения. Смеялись над какой-то глупой мыслью, пришедшей в голову одновременно. И снова целовались – то легко, почти невесомо, то глубоко, жадно, будто не могли насытиться друг другом.       Время потеряло всякий смысл. Сколько они так лежали, переплетённые, дышащие в унисон? Минуту? Час? Вечность? Никто из них не смог бы ответить. Но когда напряжение между ними стало почти осязаемым, когда каждое прикосновение начало отзываться дрожью во всём теле, Вика сделала свой ход. Её руки, до этого ласкавшие его спину, скользнули между их тел и нашли пояс его халата, который он надел после душа и так и не снял. Не разрывая поцелуя, её пальцы потянули за концы узла. Он поддался не сразу – влажная после душа ткань заупрямилась, – и Вика на мгновение отвлеклась от его губ, чтобы справиться с непослушной завязкой. Лёша тихо усмехнулся, наблюдая за её сосредоточенным лицом, но не вмешивался – ждал.       Наконец узел поддался. Халат распахнулся, открывая его торс – тёплый, твёрдый, знакомый и всё такой же желанный. В свете камина его кожа отливала бронзой, и Вика на секунду замерла, просто глядя на него. «Красивый. Повезло же мне».       Она обвила его бёдра ногами, притягивая ещё ближе, мягко, но недвусмысленно подавая знак. Её тело говорило то, что не требовало слов: она была готова. Готова полностью. Готова довериться ему до конца. Лёша понял. Его пальцы скользнули к последней преграде между ними. Он не торопился. Зацепил резинку, потянул вниз – медленно, давая ей время привыкнуть, и давая себе время насладиться каждым мгновением. Ткань скользнула по её бёдрам, обнажая кожу – гладкую, тёплую, чуть влажную. Стянув тонкий хлопок окончательно, он отбросил бельё куда-то в сторону, даже не глядя. Тот же трюк проделала с ним и Вика – её пальцы, чуть дрожащие, скользнули по его животу вниз, и через несколько мгновений его боксеры отправились туда же, куда и её бельё. И теперь между ними не осталось ничего. Только кожа к коже.       Его взгляд скользнул по её телу – не жадно, не оценивающе, а с тем самым благоговением, с каким смотрят на что-то бесценное. Он задержался там, где она была полностью открыта перед ним – уязвимая, прекрасная, его. В его глазах не было похоти. Только тихий восторг и бесконечная нежность. Инстинктивно, почти неосознанно, Вика прикрыла ладонью своё то самое уязвимое место. Старая привычка – прятаться, защищаться, не показывать слишком много. Но потом она встретилась с его взглядом. Лёша не торопил. Не требовал. Он просто ждал – с таким обожанием, с таким терпением, что у неё перехватило дыхание. Её рука замерла. А потом медленно и плавно, она отвела ладонь в сторону, вновь позволив ему видеть всё. В этом жесте было больше доверия, чем в любом слове. Больше, чем в любых клятвах. Она отдавала ему не только тело – она отдавала ему свой страх, свою уязвимость, своё право прятаться. И это зрелище – её сознательное разрешение, её полная открытость – тронуло его глубже, чем что-либо прежде. Внизу живота всё сжалось в тугой комок, но он сдержался. Сначала – она.       Её голос сорвался в низкий, протяжный стон, когда он наконец склонился к ней. Его губы, тёплые и мягкие, прижались к внутренней стороне её бедра – нежно, почти благоговейно. Он не спешил, давая ей привыкнуть к новым ощущениям, к этой полной, абсолютной близости. «Я хочу, чтобы ей было хорошо, – думал он, чувствуя, как её пальцы запутываются в его волосах. – Хочу, чтобы она забыла обо всём. Чтобы чувствовала только меня. Только мою любовь». И она чувствовала. Его прикосновения были такими бережными, такими точными, будто он знал её тело лучше, чем она сама. Вика закрыла глаза и позволила себе раствориться в этих ощущениях, в его нежности, в нарастающем вихре чистого, ничем не замутнённого наслаждения.       За окном дождь бушевал всё сильнее – капли барабанили по крыше, стекали по стёклам сплошными потоками, – но они уже ничего не замечали. Весь мир сжался до этой комнаты, до этой постели, до точки нестерпимого, сладкого наслаждения. До жара их тел, до прерывистого дыхания, до громких стонов, что смешивались с шумом непогоды. Теперь, когда рядом нет соседей, нет никого, они смогли позволить себе полностью насладиться друг другом, не стесняясь своих эмоций.       «О, как же он хорош… – пульсировало в сознании Вики, растворяясь в море ощущений. – Как он всё это делает? Откуда он знает, где нужно коснуться, где замедлиться, где… вот так…», – мысль оборвалась, утонув в новой волне удовольствия.       В свете камина её кожа казалась золотистой, влажной, и Лёша не мог оторвать взгляда от того, как на её лице отражается чистое, ничем не сдерживаемое удовольствие. Она не пряталась, не сдерживалась – просто отдавалась моменту, ему, себе. Он слышал, как её шёпот – его имя, повторяемое снова и снова, – превращался в прерывистые вздохи. Чувствовал, как её пальцы, запутанные в его волосах, то сжимаются, то разжимаются, то снова впиваются в кожу головы с немой, отчаянной мольбой: «Не останавливайся. Пожалуйста. Ни за что не останавливайся». И он не останавливался.       Его движения были неторопливыми и точными – он не спешил, растягивая каждое мгновение, смакуя каждую её реакцию. Он чувствовал, как её тело отвечает ему – сначала лёгкой дрожью, потом всё более явным напряжением. Как мышцы её живота сжимаются под его ладонью, как бёдра приподнимаются навстречу, как дыхание становится частым, рваным, почти паническим. «Сейчас, – понял он. – Ещё чуть-чуть. Я чувствую тебя. Я с тобой».       И это случилось. Её тело выгнулось дугой над смятыми простынями, и из горла вырвался долгий стон – низкий, гортанный, полный такого чистого наслаждения, что у него самого по спине побежали мурашки. Этот стон превратился в прерывистые, хриплые вздохи, и Вика замерла на несколько бесконечных секунд, будто зависнув между реальностью и чем-то большим. А потом её тело задрожало – мелко, сладко, долго. Волна за волной. И затем пальцы, только что впивавшиеся в его волосы, разжались и беспомощно упали на простыню, будто у неё больше не осталось сил даже на то, чтобы держаться за него. Этот жест – эта абсолютная отдача, эта полная потеря контроля над собственным телом – был для Лёши лучшей наградой. Дороже любых слов, дороже любых признаний. Она доверилась ему настолько, что позволила себе быть такой… свободной. Он чувствовал, как его собственное тело отзывается на её наслаждение – мурашками по коже, теплом в груди, тем самым щемящим чувством, которому нет названия.       Только когда её дыхание начало понемногу выравниваться, а пальцы снова шевельнулись, Лёша поднял голову и заметил, как по её щеке скатилась одинокая слеза от переизбытка чувств. Он осторожно, кончиками пальцев, смахнул эту слезу. Их взгляды пересеклись – её, затуманенный блаженством, расслабленный, счастливый, и его, тёмный от неутолённого желания, но полный такого обожания, что у неё снова защипало в глазах.       – Ты как? – прошептал он, всё ещё касаясь её щеки.       – Лучше всех, – выдохнула Вика, и это была чистая правда. Её тело всё ещё подрагивало от недавних волн наслаждения. – А теперь… твоя очередь.       Она подалась вперёд и, упираясь ладонями в его плечи, мягко, но уверенно перевернула Лёшу на спину. Теперь она была сверху, её влажные после всего волосы рассыпались по плечам, а на губах появилась многообещающая улыбка. «Моя очередь, – решила она, чувствуя, как его ладони ложатся на её бёдра. – Теперь я хочу, чтобы он чувствовал то же, что и я».       Её пальцы принялись исследовать его тело – медленно, почти благоговейно. Она провела по его груди, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Обвела контур татуировки с ласточкой, задержалась там, где было выбито её имя. А затем её губы начали медленный путь вниз по его телу. Она целовала его шею, задерживаясь там, где бился пульс. Спускалась ниже, к груди, касаясь губами татуировки с ласточкой. Его дыхание становилось всё более рваным, пальцы сжимали простыню. А Вика всё спускалась – по животу, по линии рёбер, и ниже, и ещё ниже... И когда её губы наконец коснулись его там, где он ждал этого больше всего, Лёша забыл, как дышать.       «Что она со мной делает? – пронеслось где-то на грани сознания. – Я же… я же не могу… так…», – мысль оборвалась, утонув в нарастающей волне ощущений. Лёша закрыл глаза, полностью отдаваясь её прикосновениям. Он чувствовал её губы, её дыхание, её пальцы, что скользили по его телу – нежно, но уверенно. Мир сузился до этой точки, до этой девушки, которая, казалось, знала его тело лучше, чем он сам. Всё внутри сжималось в тугой, сладкий узел. Он чувствовал, что ещё немного – и он не выдержит, сорвётся. И тогда она остановилась.       Лёша открыл глаза, пытаясь восстановить дыхание. Вика подняла голову и посмотрела на него – в её взгляде было и торжество, и нежность, и то самое предвкушение, от которого у него перехватывало дух. Она улыбнулась – дразняще, многообещающе, – и он всё понял без слов. Она хотела не просто подарить ему удовольствие. Она хотела разделить его с ним. Вместе. До конца.       Он потянулся к ней, и она подалась навстречу, позволяя уложить себя на простыни. Их взгляды снова встретились – тёмные, глубокие, полные всего, что не требовало слов. Кровать под ними была мягкой, почти невесомой – не то что старая, продавленная, с предательски скрипучими пружинами в Лёшиной квартире. Здесь, в этом домике у моря, матрас принял их тела, не издав ни звука. Лёша на мгновение замер, прислушиваясь к этой непривычной тишине, и почувствовал, как внутри что-то отпускает. Там, дома, он всегда был настороже – не скрипнула ли кровать, не слишком ли громко она дышит, не слышат ли их соседи. Здесь этого не было. Здесь были только они. И море за окном. Вика почувствовала то же самое. Её тело под ним расслабилось иначе – не так, как раньше. Глубже. Полнее. Она не кусала губы, не хмурилась, пытаясь контролировать каждый звук. Она просто смотрела на него и в её глазах появилась та самая свобода, которую они оба только что открыли для себя.       Лёша провёл ладонью по её щеке, спустился на шею, на плечо. Её кожа была тёплой, чуть влажной, и под его пальцами покрывалась мурашками. Вика выдохнула – длинно, прерывисто, – и этот выдох прозвучал громче, чем обычно. Не сдержанно. Свободно.       Их губы снова встретились – теперь уже не в нежном, исследующем поцелуе, а в жадном, голодном. Будто исчезли последние невидимые стены, и они наконец позволили себе хотеть друг друга без оглядки. Его руки скользнули по её телу – по бокам, по бёдрам, притягивая ближе. Её пальцы впились в его плечи, оставляя едва заметные следы. Дыхание обоих стало рваным, горячим, синхронным. А потом между ними не осталось ни расстояния, ни преград.       В тот миг, когда они стали единым целым, оба замерли – на секунду, на вечность, – привыкая к этому новому, острому ощущению полной, ничем не скованной близости. Лёша чувствовал, как её тело принимает его иначе, чем раньше. Будто она наконец перестала защищаться даже там, внутри.       – Слышишь? – прошептала Вика, и её губы почти касались его уха.       – Что? – выдохнул Лёша, с трудом заставив себя остановиться.       – Тишина, – с улыбкой ответила Кузнецова. – Ни скрипа. Ни соседей. Только мы.       Барышников на мгновение замер, прислушиваясь. И правда – кровать под ними молчала, будто понимала важность момента. За стеной не было слышно ни шагов, ни голосов, ни звука льющейся воды из чьего-то крана. Только потрескивание камина и их собственное дыхание.       – Непривычно, – усмехнулся он с облегчением.       – Очень, – согласилась она и чуть подалась навстречу, прижимаясь теснее. – Но мне так нравится больше.       – Мне тоже, – прошептал он и продолжил своё дело.        Вика чувствовала, как его движения становятся увереннее, свободнее. Он больше не сдерживал себя – не боялся, что кровать скрипнет слишком громко, что соседи услышат, что она испугается его страсти. Он просто был собой. И от этого у неё внутри всё сжималось в сладком, почти болезненном восторге.       Вокруг была тишина. Настоящая, глубокая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине, шумом ветра за окном и их собственными звуками – прерывистым дыханием, нежным шёпотом, сдавленными возгласами, что срывались с губ и таяли в полумраке. И среди этих звуков не было ни скрипа пружин, ни осторожного «тсс», ни страха быть услышанными. Только свобода. Только страсть, что копилась годами и наконец вырвалась наружу. «Вот как это бывает, – подумала Вика, – Вот так должно быть. Когда не берут, а... дарят. Когда можно не бояться быть увиденной или услышанной. Когда можно быть свободной».       Его ладони скользили по её телу: по бёдрам, по талии, по груди. Не сжимая, не требуя – просто чувствуя. Он запоминал её, каждую клеточку, каждый изгиб, каждую дрожь, что пробегала под его прикосновениями. Её руки лежали на его плечах, то сжимаясь, то расслабляясь, а пальцы ног поджимались от удовольствия, зарываясь в мягкие простыни.       Дождь за окном стал стихать, но страсть в комнате только накалялась. С каждой секундой его движения становились всё более глубокими, отчаянными, будто он пытался стать ещё ближе, хотя ближе уже было невозможно. Их дыхание смешалось в одно. Их пальцы переплелись на смятых простынях. А потом это случилось. Новая, ещё более сокрушительная волна накрыла их почти одновременно. Она выгнулась ему навстречу, прижимаясь всем телом, и громкий, свободный вскрик сорвался с её губ – тот самый, который она так долго сдерживала в его квартире. Он услышал этот звук, почувствовал, как её тело дрожит в его руках, и сорвался следом – мощно, ослепляюще, до звёзд перед закрытыми веками. Его собственный стон, хриплый и низкий, вырвался наружу впервые без попытки заглушить его, спрятать, сжать зубы. Они замерли, сплетённые воедино, и в этот миг не было ничего, кроме них. Кроме этого бесконечного чувства – быть вместе, быть единым целым, быть своими.       – Люблю тебя, – прерывисто шепнул Барышников, всё ещё тяжело дыша. Его губы коснулись её влажного виска.       – И я, – отозвалась Вика с блаженной, чуть уставшей улыбкой. Её пальцы легко прошлись по его спине – от лопаток до поясницы, – и замерли там, будто она не хотела отпускать его даже на мгновение.       За окном дождь почти стих, только редкие капли ещё стучали по стеклу. В камине тихо потрескивали догорающие поленья. Барышников откинулся на спину, полностью выбившись из сил. Каждая мышца приятно гудела, а в груди разливалось глубокое, всепоглощающее удовлетворение – не только физическое, но и какое-то иное, более полное. Будто он наконец оказался именно там, где должен был быть всю свою жизнь. Вика, не менее умиротворённая, прилегла рядом, прижавшись к его груди. Её влажные волосы разметались по его коже, щекоча, но он не двигался, боясь спугнуть этот момент. Она слушала, как их сердца, бешено колотившиеся всего несколько секунд назад, постепенно успокаиваются, находя общий, умиротворённый ритм.       – Мне никогда не было так хорошо, – прошептала она, чувствуя себя не просто счастливой, а по-настоящему ценной.       Лёша медленно гладил её по волосам, пропуская пряди между пальцев. Его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но в них было целое море нежности и любви.       – Я обещаю, что так будет всегда, – произнёс он тихо, но твёрдо.       – Я верю тебе, – ответила она просто.       И для Лёши эти три слова значили больше, чем она могла предположить. Он знал, как трудно ей доверять ему. И то, что она – именно она – сказала «я верю», было для него даже дороже любых признаний в любви.       – Я люблю тебя, Вик, – он обнял её так крепко, будто боялся, что эта хрупкая, драгоценная девушка его мечты может исчезнуть, раствориться, как сон. Он прижал к себе, уткнулся носом в её макушку, вдыхая запах дождя, камина, шампуня и чего-то ещё, неуловимо её.       – И я люблю тебя, Лёш, – уже почти сквозь сон тихо произнесла она, окончательно расслабляясь в его объятиях.       Её дыхание стало ровным, глубоким. Пальцы, что ещё минуту назад гладили его грудь, замерли. Она заснула – доверчиво, беззащитно, полностью отдаваясь покою, который нашла в его руках. Огонь камина отбрасывал мягкие тени на её щёки, и она казалась такой юной, такой безмятежной.       «Ты моё море, мой берег, мой бриз», – внезапно всплыло в голове у Барышникова. – Мой самый красивый на свете… мотив». Такое бывало редко – когда слова приходили сами, без усилий, без мучительного подбора рифм. Когда мелодия рождалась раньше, чем он успевал её осознать. Строка звучала в голове, яркая, отчётливая, и он боялся её спугнуть. «Нужно записать, пока не забыл», – решил Барышников и осторожно, стараясь не разбудить Вику, высвободился из её объятий. Но когда его ступни уже коснулись прохладного пола, девушка всё же проснулась.       – Ты куда? – спросила она.       – Стихи пришли, – ответил он, смущённо натягивая на себя нижнее бельё. – Надо записать.       – Чего? Какие ещё стихи? – Вика приподнялась на локте, щурясь в полумраке.       – Завтра узнаешь, – Лёша наклонился и мягко поцеловал её в лоб. – Спи, красавица. Я буду рядом.       Вика несколько секунд смотрела на него, а потом её губы тронула тёплая, сонная улыбка.       – Мой музыкант, – произнесла она с нежностью, в которой не было ни капли насмешки. – Только не сиди долго. Завтра снова на море пойдём…       «Музыкант»… Когда-то это слово звучало для Алексея иначе. Там, в тесной камере, где стены давили со всех сторон, а воздух был пропитан безысходностью и чужой злобой. «Эй, музыкант, сыграй что-нибудь!», – бросали ему, и в этом не было ни капли той теплоты, что прозвучала сейчас в её голосе. Там это была кличка – пожалуй, самая безобидная из тех, что к нему привязалась, как тогда казалось, на пожизненно. Но сейчас, услышав это слово из её уст – сонное, тёплое, произнесённое с той самой интонацией, от которой у него всегда всё внутри переворачивалось, – он почувствовал, как старое значение исчезает, забывается и приобретает совсем иное значение. Будто она одним этим словом переписала целый кусок его прошлого.       Вика перевернулась на другой бок, подтянула одеяло к подбородку и уже через минуту снова дышала ровно и глубоко. А Лёша ещё несколько секунд сидел неподвижно, глядя на неё и чувствуя, как где-то в груди разливается тепло. А после встал с постели и на цыпочках прошёл к своему рюкзаку, достал потрёпанный блокнот и ручку – он всегда возил их с собой, по старой привычке, ведь вдохновение может прийти в любой момент. Устроился в кресле у догорающего камина, подбросив ещё одно полено. По комнате снова разлилось тепло.       Строки приходили одна за другой. Парень писал, зачёркивал, снова писал. Иногда откладывал ручку и просто смотрел на огонь, прислушиваясь к тому, что звучало внутри. Мелодия складывалась сама – нежная, чуть грустная, но светлая и красивая. Как Вика.       Но чем дальше, тем яснее он понимал: нужно попробовать сыграть. Прямо сейчас. Чтобы понять, ложатся ли слова на мелодию, дышит ли песня. В голове она звучала идеально, но под пальцами могло выйти совсем иначе. «Нельзя будить Вику», – решил Лёша и, взяв гитару, набросил на плечи халат и тихо, стараясь не скрипнуть дверью, вышел на улицу.       Ночной воздух был прохладным и влажным после дождя. Пахло морем, мокрой травой и чем-то цветочным – кажется, ночной фиалкой. Луна вынырнула из-за туч и серебрила дорожку на воде. Где-то вдалеке кричала ночная птица.       «Как жаль, что Вика не видит», – подумал Барышников и устроился прямо на песке, у самой кромки воды, где волны лениво накатывали на берег. Гитара – старенькая, видавшая виды, с потёртым грифом – привычно легла в руки. Он негромко тронул струны, пробуя аккорд. Звук получился мягким, приглушённым, но в ночной тишине у моря он разносился удивительно чисто. Акустика здесь была идеальной – никаких стен, никаких преград. Только он, луна и бескрайняя гладь воды.       Лёша играл тихо, почти шёпотом напевая рождающиеся строки, пробуя разные варианты мелодии. Где-то брал аккорд повыше, где-то замедлял ритм, прислушиваясь к тому, как слова ложатся на музыку. Волны будто подыгрывали ему, задавая свой, природный ритм. Он не заметил, как пролетело время. Дописал последние строки, перечитал, кивнул сам себе. Песня была готова. Настолько, насколько может быть готова в первом, ещё сыром варианте.       «Завтра допишу, – решил он, убирая блокнот в карман халата. – И сыграю для Вики…». Он взглянул на часы, подаренные ею, улыбнулся гравировке и удивился, что стрелки показывали начало второго ночи.       Лёша вернулся в дом. Внутри было тепло, пахло деревом и едва уловимо её духами. Вика спала, свернувшись калачиком под одеялом, и даже не пошевелилась, когда он вошёл и убрал свой инструмент на место.       Барышников снял халат, осторожно откинул одеяло и скользнул под него, прижимаясь к тёплой, разомлевшей во сне девушке. Обнял её за талию, притянул к себе – с недавних пор этот жест стал для них обыденным. Но вдруг Вика вздрогнула от его прикосновения и, не открывая глаз, пробормотала:       – Лёш… ты откуда такой холодный?..       – С моря, – прошептал он ей на ухо, улыбаясь. – Спи, Кузнечик мой.       – С моря… – эхом повторила она, уже проваливаясь обратно в сон. – Хорошо…       Она повернулась к нему лицом, положила руку на его голый торс, и он почувствовал, какая тёплая у неё ладонь. Лёша повернулся на бок, и девушка тут же прижалась к нему всем телом, согревая своим теплом.       – Я тебя согрею, – прошептала она, уткнувшись носом куда-то в его шею и прижавшись ещё теснее. – Мой поэт…       – Музыкант, – поправил он, едва сдерживая улыбку.       – М-м-м, как скажешь, – пробормотала она уже в полусне, и её дыхание снова стало ровным и глубоким.       Лёша положил свою руку поверх её ладони, что лежала у него на груди, и прижал поближе. В темноте сверкнули его часы с гравировкой «Simul aeternum» – «Вместе навсегда».       «Неужели так теперь правда будет всегда?» – пронеслось в его голове перед тем, как он тоже стал погружаться в глубокий, спокойный сон, не выпуская Вику из своих объятиях.       Однако после белой полосы всегда наступает чёрная… Но сейчас они об этом не думали. Сейчас у них впереди было ещё одно утро, ещё один день и ещё одна ночь в этом маленьком раю на берегу. А после – вся жизнь.