Глава 50. Как она смогла простить?

      Лёша возвращался домой с работы в приподнятом настроении. С их с Викой поездки на море прошло несколько дней, начались обычные трудовые будни, но вкус солёных брызг и безграничного счастья, казалось, всё ещё ощущался на губах.       День выдался тихим и по-летнему душным. Алексей свернул во дворы, срезая путь, и замер. Впереди, по узкой асфальтовой дорожке, шла Тася. Она сильно изменилась за эти годы. Вытянулась, стала более хрупкой, что ли, но в этой хрупкости чувствовалась новая, совсем взрослая внутренняя сила. Обычная белая футболка и мягкие домашние штаны, которые девушка, кажется, надела наспех перед выходом, делали её уязвимой и какой-то очень родной. Вместо двух задорных косичек – небрежный пучок, из которого выбились пряди. В ушах – маленькие наушники, взгляд направлен под ноги, словно она старательно пересчитывала трещинки на асфальте, лишь бы ни с кем не встречаться глазами.       Лёша и сам не понял, как ноги сами понесли его наперерез. За несколько секунд в голове пронеслась тысяча мыслей: «Что Тася делает в его районе? Откуда идёт? Что ей сказать? Может, не стоит к ней подходить?».       Таисия подняла голову за мгновение до столкновения. Голубые глаза – такие же, как у Лёши, расширились. В них промелькнуло целое море чувств: удивление, испуг, растерянность и мгновенно заледеневшая сталь. Она резко затормозила и дёрнулась в сторону, пытаясь его обойти, но Лёша, действуя на одних инстинктах, мягко преградил ей путь.       – Каракатица… – выдохнул он и на лице его сама собой расцвела широкая, радостная улыбка. – Привет.       Девушка посмотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли той щенячьей радости, с которой она когда-то бросалась ему на шею.       – Привет, – сухо ответила она, вытащив наушник, и снова попыталась сделать шаг влево, явно намереваясь поскорее уйти.       – Тась, постой, пожалуйста, – попросил Барышников гораздо тише, и улыбка сползла с его лица, уступая место мольбе. Он не касался её, просто стоял на пути, и девушка, вздохнув, остановилась.       Между ними повисла неловкая пауза. Лёша вглядывался в её лицо, отмечая тени под глазами, острые скулы – повзрослела. Совсем взрослая.       – Как ты? – спросил он, чувствуя, как глупо и банально звучит этот вопрос. – Уже поправилась?       – Как видишь, – отрезала она, не удостоив его даже развёрнутым ответом. – Стою перед тобой, живая и здоровая.       От её интонации повеяло таким холодом, что у Лёши заныло где-то под рёбрами. Но он всё равно не мог перестать улыбаться, просто потому что видел её. Живую. Родную.       – Я волновался за тебя, – сказал он искренне.       – Со мной всё хорошо, – чеканно произнесла Тася и тут же поджала губы.       Алексею показалось, что если он сейчас позволит ей уйти, то потеряет навсегда. И вдруг, когда он лихорадочно соображал, что бы ещё сказать, как бы задержать её хоть на мгновение, Тася заговорила сама. Совсем тихо, почти шёпотом, глядя куда-то в район его ключиц.       – А ты как?       В этом простом вопросе, заданном против её воли, послышался искренний интерес и лёгкая забота. Лёша шумно выдохнул, даже не заметив, что до этого почти не дышал.       – Отлично, – ответил он. – У меня всё хорошо. С Викой на море недавно ездил, отдохнули немного… Знаешь, там такие закаты красивые, волны, чайки. Тебе бы понравилось… Спасибо, что спросила.       Тася перевела взгляд в сторону, словно ей было неловко от собственного любопытства.       – А ты тут… гуляешь… одна? Или с Юрой? – осторожно поинтересовался Лёша.       – Я с подругами в парке гуляла. Сейчас домой иду, – ответила девушка, переминаясь с ноги на ногу.       – Тебя проводить? – тут же предложил Барышников с готовностью, в которой было столько надежды, что Тася даже поморщилась.       – Нет! – выпалила она резче, чем хотела. – Не стоит. Я сама, – Исаева поспешно сделала шаг в сторону, практически отпрыгнув.       – Тась, подожди! – умолял её Лёша.       – Меня родители ждут! – она специально сделала ударение на слове «родители», чтобы ему стало так же больно, как и ей когда-то. Чтобы Лёша понял, что у неё есть семья, к которой он не имеет никакого отношения.       – Пожалуйста, хотя бы минутку. Одну минуту, – его голос сел. – Тась, я же тебя сто лет не видел. Давай просто поговорим.       Она резко развернулась. В её глазах больше не было льда – там разгоралось самое настоящее пламя. Злое, горькое, долго копившееся где-то глубоко внутри.       – О чём?! – голос её звенел от с трудом сдерживаемых слёз и гнева. – Что тебе нужно? Зачем ты вообще ко мне подошёл?       Вся его радость от встречи схлынула, оставив после себя страх и чувство вины. Он смотрел на неё и видел не просто обиженного подростка, а человека, который годами пытался похоронить своё прошлое, своё происхождение. У Таси теперь новая жизнь, любящие приёмные родители, планы на будущее, экзамены на носу... И тут Лёша, как живое напоминание о пережитом в детстве кошмаре.       – Я лишь хотел узнать, как ты, – промямлил он. – И извиниться. Перед тобой. И твоими родителями.       – Ты хотел… убить всех моих друзей! – вспомнила школьница то, что много лет старалась забыть. – Как вы с бабушкой могли так поступить? Зачем?       – Мы хотели... жить в ином мире, – начал Лёша устало, но осёкся, понимая, что все слова о «новом, идеальном мире» сейчас прозвучат как издёвка. – Это сложно, Тась. Мы с бабушкой думали, что так будет лучше для всех. Я знаю, это звучит ужасно, но послушай… – Барышников замялся, подбирая слова, но как на зло ничего не приходило в голову. – Может, встретимся как-нибудь? Посидим где-нибудь. Спокойно, вдвоём. Поговорим. Я тебе всё объясню. Постараюсь объяснить.       – Нет. Нам не о чем разговаривать, – отрезала она, но в голосе уже не было той стали. Только смертельная усталость.       – Тась, мы столько лет не виделись, – заговорил Лёша тихо, глядя себе под ноги. – А я часто вспоминаю тебя. Правда. Каждый день. Думаю, как ты там, какая ты стала...       Он поднял на неё глаза. В них стояла такая неподдельная, глубокая тоска, что Тася дрогнула. Она глубоко вздохнула и вдруг решилась. Сейчас или никогда.       – Тебе правда интересно, как я жила? – спросила она, и в её тоне появилось что-то новое, пугающее своей решимостью.       – Конечно! – быстро ответил Алексей, ещё не понимая, к чему она клонит.       – Хочешь знать, что было после того, как тебя... арестовали? — она смотрела ему, казалось, прямо в душу. – Раньше, в детстве, я всем своим подружкам хвасталась, какой у меня замечательный брат. Круче всех на свете! Я всем подряд рассказывала о том, как ты спас группу альпинистов. А о чём мне говорить теперь? – голос её начал срываться, а Лёша слушал, затаив дыхание. – О том, что вы с бабушкой хотели уничтожить весь мир? Что мой героический брат – это тот самый преступник, которого показывали по всем каналам? Мне потом долго кошмары каждую ночь снились...       – Я понимаю, – начал Алексей, едва сдерживая подступивший ком в горле. Он и представить себе не мог, как сильно пострадала её психика…       – Нет, ты не понимаешь! – резко перебила Тася, и слёзы, наконец, брызнули из её глаз. – Я прочитала о том, какие эксперименты проводила компания Ингрид, это чудовищно!       У Лёши на языке вертелось множество контраргументов. Он мог бы рассказать о положительных сторонах «Ингрид», о сложности выбора, о том, что не всё было так однозначно. Но, глядя в заплаканное лицо пятнадцатилетней сестры, он понял, что любые его слова сейчас будут преступлением. Потому парень просто сглотнул и промолчал, опустив голову.       – Ты не только мне жизнь испортил, – продолжала Тася, размазывая слёзы по щекам тыльной стороной ладони. – Наш дедушка умер из-за тебя! Из-за таких, как ты! Он просто не выдержал всего этого ужаса.       – Мне правда жаль... – прошептал Лёша одними губами. – Я каждый день об этом жалею. Я не хотел, чтобы всё так вышло...       – А знаешь, каково это – выходить на улицу, когда у твоего дома дежурят журналисты? – девушка словно не слышала его, рассказывая свою историю. – Куда бы я ни пошла, всюду камеры, микрофоны. Они преследовали нас. Меня, маму с папой, даже моих друзей!       – Я не знал об этом... – растерянно произнёс Лёша, и задумался о том, почему же сейчас его не окружает толпа журналистов? А Вика? Её тоже преследовали? Но она ни слова не сказала ему об этом…       – Ты даже представить себе не можешь, – продолжила Тася, горько усмехнувшись. – Как стыдно мне было перед Алисой. Как неловко перед моими родителями. И как я завидовала... завидовала Наде. Вот у неё настоящий брат! А ведь я когда-то говорила всем, что ты в сто раз круче! Как же я ошибалась!       – Тась... – Лёша сделал крошечный шаг к ней, но она выставила руку вперёд, не подпуская. – Ты уже такая взрослая... – прошептал он беспомощно, глядя на её заплаканное, такое родное и такое чужое лицо.       – Вот именно, – вдруг тихо произнесла она, злость отступила, отставив после себя невыразимую боль и горечь. – Я уже взрослая. И именно поэтому не понимаю… Как Вика может быть с тобой? Как она смогла простить тебя?       Последний вопрос девушка задала скорее самой себе, глядя в пустоту. В глубине души, под слоями грязи, боли и ненависти, ей ужасно хотелось сделать то же самое – простить Лёшу. Но она не знает, как? Как можно вернуть прежние отношения после всего, что произошло?        – Я… не знаю, – ответил Лёша, сам задумавшись над этим вопросом. Правда не знаю. Мы с Викой просто… любим друг друга. И тебя, Тась, я очень люблю.       – А я… я ненавижу тебя! – в сердцах выкрикнула девушка. Слёзы вновь хлынули из глаз, и она, резко развернувшись, побежала прочь.       На этот раз Лёша не пытался её остановить. Он не помнил, как дошёл до дома. Ноги были ватные, в голове гудело. Войдя в пустую квартиру, он щёлкнул выключателем, но свет показался ему слишком резким. Тишина давила на уши. А взгляд, как нарочно, упал на прикроватную тумбочку. Там, в простой деревянной рамке, стояла фотография. Маленькая Тася, с двумя косичками и лучезарной улыбкой, обнимала его за шею. Они оба смеялись. Тогда всё было просто.       Алексей медленно подошёл, взял фотографию в руки. Пальцы его слегка дрожали. Он нежно, едва касаясь, провёл большим пальцем по её улыбке. Перед глазами стояло её сегодняшнее, заплаканное лицо. Парень прижал рамку к груди, сгорбился, сел на край кровати и, уже не в силах сдерживаться, заплакал. Плакал горько и одиноко, как плачут люди, осознавшие, что некоторые вещи невозможно исправить простым «прости».