Ave, Fiora

      Скоро и сыграли свадьбу короля с прелестной бывшей знахаркой, без боя взявшей в плен его сердце и душу. Архидиакон собора Парижской Богоматери лично венчал Фьору и Филиппа, читал над ними молитву. Молодожёны поклялись у алтаря и перед Всевышним, перед лицом всех приглашённых дворян с их семьями, в любви и верности, обещали друг другу всегда быть опорой, в горе и в радости, в здравии и в болезни, ныне и присно, беречь друг друга, покуда не разлучит их смерть. Обменялись кольцами. Молодой король, надевая обручальное кольцо на палец своей прекрасной супруги, взял её изящные ладони в свои и бережно коснулся их губами. Филипп и Фьора оставили свои подписи в церковной книге, впервые девушка подписалась своим новым именем — вручённым ей мужем у алтаря. После в церковной книге подписались и свидетели. Амори был мрачнее затянутого непроглядными серыми тучами неба. Прямо как серые глаза Фьоры. Скорее для вида и ради соблюдения формы приличий поздравил он брата и его жену со свадьбой. После венчания в церкви был устроенный бал в честь женитьбы короля, на который были приглашены архиепископ и архидиакон. Филипп даже в праздник по случаю его свадьбы с Фьорой не притрагивался к дорогим винам и яствам, довольствуясь скромной крестьянской пищей, да простой водой — лишь немного подслащённой грушами. Когда были объявлены танцы, которым с радостным самозабвением предавались дамы и кавалеры, сам король стоял в стороне с двумя служителями католической церкви и наблюдал за тем, как всеобщему веселью предаётся его собственная юная жена, явно находящая для себя удовольствие в танцах и в исполняемых менестрелями песнях, даже сама им подпевала своим чистым и глубоким голосом. Сменялись в танце партнёры, как её свободные думы. — Не думаете ли вы, Ваше Величество, что это опасная затея — позволять нашей королеве такие увеселения? Её Величество буквально танцует на лезвии кинжала между пороком и добродетелями замужней женщины, — робко заметил пожилой архиепископ. — Ни ваш сан, ни моё покаяние с епитимьей одинаково не располагают к подобным увеселениям. А моя Фьора пусть веселится в день нашей свадьбы. Не вижу смысла из-за моего покаяния лишать жену этих радостей, — мирно заметил Филипп, любуясь Фьорой. Девушка танцевала в своё удовольствие и так пленяла своей грацией, чей смех так живо и весело проливался в стенах бальной залы, слушающей комплименты придворных её красоте и юности с умением петь. Юная королева благодарила за даруемые ей комплименты и слова восхищения в её сторону. Но не было такого, что поведение Фьоры выходило за все подобающие королеве Франции рамки благопристойности. Не раз она посылала мужу ласковые улыбки и с нежностью глядела ему в лицо, могла послать воздушный поцелуй — уловив на себе взгляды короля. После свадьбы Фьора уже жила с Филиппом полноценной супружеской жизнью, став самой настоящей королевой, прошла достойно через инаугурацию и была коронована в Нотр-Даме, носила на своей дивной и умной голове настоящую золотую корону, в ней не чаял души собственный законный муж. Как бы сильно дела государства ни занимали время Филиппа, для своей юной и прекрасной супруги он всегда и неизменно находил время. Старался посвящать жене каждую свободную минуту — хотя бы почитать в замковой библиотеке вслух Фьоре рыцарские романы, творчество поэтов и поэтесс, как его родной Франции, так и других стран, занять пытливый и острый ум жены новеллами. Всегда старался, чтобы жизнь Фьоры была приятной и лёгкой. Сама девушка никогда не могла бы и в самых смелых своих снах допустить, что однажды она станет женой французского короля, будет сидеть на обитом бархатными подушками троне и носить на голове золотую корону. Сменит одеяния простолюдинки на бархат и шелка с атласом, да и на другие ткани, которые простые люди не могут себе позволить. Спать она будет не на соломенном тюфяке — сокрытом льняной простынёй, а на большой кровати с мягкой периной, шёлковыми простынями и бархатным балдахином, ей будут прислуживать так много людей и даже появятся фрейлины с камеристкой, даже приставят к ней статс-даму, она будет есть богатые яства из серебряной посуды. В её честь будут устраивать праздники с танцами и песнями, поэты и менестрели при дворе будут воспевать молодую женщину и её красоту с добродетелями, а придворные художники будут писать с неё образы Мадонн и других христианских святых с античными богинями. Всегда среди всей круговерти её новой жизни как королевы Франции Фьора находила время навестить сестру в своём старом жилище. Делилась с нею всеми новостями и радостно говорила, что она стала ближе к своему плану мести мужу. Да, Фьора, как сама говорила призраку Маргариты, могла бы убить младшего брата Филиппа — Амори, чтобы король ощущал все те же самые страдания и боль, что испытывает по сей день Фьора, лишившись по вине мужа и его страсти к охоте родной и единственной младшей сестры. Но сама же Фьора и отказалась со всей решимостью от самой мысли убить младшего брата Филиппа в отместку за Маргариту, справедливо посчитав, что невиновный не должен платить за грех убийцы её младшей сестры. Пусть Амори не был в восторге от Фьоры, хотя и выказывал ей подобающее её статусу королевы Франции уважение, пусть Фьора сама тоже не особо жаловала Амори, всё же молодая женщина не считала, что невиновные должны платить за преступления виновных. Маргарита могла лишь совсем невесело улыбаться, грустно вздохнуть и покачать головой, да выразить своё сожаление, что старшая сестра на пути мести убийце Маргариты сделала разменной монетой собственное тело и уподобила себя куртизанке. Но Фьору не волновала эта сторона вопроса, и она как прежде считала, что всё делает правильно. На вполне закономерные опасения Маргариты, что в любую из ночей с мужем она может понести и впасть в тягость, сама Фьора уверяла сестру, что не опасается этого — по той причине, что она умеет готовить настойки для избавления от беременности. И также может сама воздействовать магией на своё тело таким образом, чтобы зачатия не случилось. Маргарита не одобряла той тропы, которую избрала её старшая сестра, но Фьора была как вынутый из ножен и занесённый для удара обоюдоострый меч, ничто не заставило бы девушку свернуть с пути. Филипп же не подозревал о том, какие планы вынашивает и лелеет его законная жена, искренне уверенный в том, что ею любим, как он сам любит её. Король не имел ничего против того, что его жена стала давать ему советы в управлении государством, и прислушивался к ней, когда вносили для принятия новые законы. Юная королева осмелела настолько, что активно вникала и вмешивалась в дела государства, и её супруг нисколько этому не возражал, даже поддерживал Фьору, находя разумными её советы, тем более государыня всегда старалась заботиться об интересах простых француженок и французов. Во внешнюю политику Фьора не лезла, считая, что её муж на данный момент разбирается в этом лучше неё, для Фьоры же это виделось делом наживным. Но молодая женщина нашла себе полезное занятие в том, чтобы помогать советами Филиппу касаемо внутренней политики Франции. Предложенные юной королевой законы встретили одобрение её собственного мужа, не пожелавшего тянуть с их изданием и претворением в жизнь. Одним из таких законов стало полное освобождение женщин, занимающихся проституцией, от наказания. Но зато теперь наказание большими штрафами с тюремными сроками ждало сутенёров всех мастей и тех мужчин, которые покупают тела женщин, находящихся в отчаянном денежном положении и не имеющих защиты. Фьора искренне сопереживала таким женщинам, которые в любой момент рисковали умереть от последствия аборта на чуть более поздних сроках, от ножа в печень — вонзённым рукою клиента, от побоев, от подхваченной дурной болезни. В то время как многие люди видели в таких женщинах только падших грешниц, клеймя их блудницами и распутницами, порочными по своей природе. И годных только на то, чтобы мужчины направляли на них своё вожделение с агрессией, дабы не страдали от этого женщины добропорядочные. Фьора видела в проститутках в самую первую очередь людей. Для молодой королевы не было таких категорий женщин, над которыми можно безнаказанно издеваться и совершать над ними насилие за деньги, дабы, по мнению многих, в безопасности были остальные женщины, ведущие благопристойный образ жизни. Все женщины, по мнению самой Фьоры, заслуживали безопасности и защиты, заслуживали лучшего — чем эта жизнь им предлагала. Фьора не делила женщин на достойных защиты с уважением, и на тех, кто этого не заслуживают только из-за рода занятий. У молодой правительницы не возникло такой сложности, как убедить в правильности её решения собственного мужа. Восхищаясь милосердием и добротой своей жены, Филипп не только не чинил Фьоре препон, но и сделал всё, чтобы молодая женщина с ними не столкнулась. Хотя Филиппу и было очень грустно осознавать, что, как бы ни старался сделать лучше жизни своих подданных в его королевстве, ему не всегда удавалось охватить всё. Но в лице Фьоры король увидел свою поддержку и опору в таком трудном деле как управление целым государством. Жена стала для него как дерзкий и свежий ветер свободы, ворвавшийся в затхлую и удушливую комнату. С нею у Филиппа возникло и окрепло чувство, что Фьора подарила ему второе дыхание, внесла света и ярких красок в его жизнь, что была пресна, как вчерашний хлеб и горька, как полынь. По приказу короля во всей Франции начали строительства приютов для таких женщин с их детьми, где женщины получали бы шансы не только навсегда порвать с проституцией, калечащей их душевно и физически, но и освоить честную профессию, которая позволила бы им прокормить себя вместе с детьми. Вместе с матерями в таких приютах могли бы учиться профессии и их дети, достигшие возраста одиннадцати лет. Создание пристанищ ставило своей целью не перевоспитать этих женщин и не наказывать их за тяжёлое прошлое, а помочь вернуться в общество и удачно в него встроиться. Пока же этих женщин с их детьми согласились принять монастыри, где очень даже обрадовались новым трудницам. Во времена работы Фьоры знахаркой за абортивными настойками к ней приходили обычные женщины, желающие избавиться от плода, рождение которого спустя девять месяцев грозило ввергнуть их семьи в ещё большие бедность и нищету. Никто из этих женщин не хотели прибавления голодных ртов в их семьях, которые нужно кормить, когда нужно поднимать на ноги уже рождённых детей. Но самыми частыми клиентками Фьоры были попавшие в паутину торговцев живым товаром проститутки, боящиеся потерять в деньгах за время беременности и рождения нежеланных детей. Этим детям с самых ранних лет приходилось бы видеть весь тот Ад, в котором выживают их матери, для которых торговля телом стала горьким куском хлеба, а то и такие дети часто рисковали стать жертвами надругательств со стороны приходящих к их матерям мужчин. Конечно, изгнание из утробы нежеланных детей считалось страшным грехом и преступлением во Франции, за которое ждал костёр на Гревской площади, но аборты виделись Фьоре наименьшим злом, нежели брошенные на свалках и задушенные платками, а после и закопанные в землю дети. И также те дети, которых нарочно клали на подоконник и не кормили на протяжении нескольких дней. В результате чего несчастные малыши, только пришедшие в этот мир, умирали от голода и обезвоживания. Либо таким совсем ещё грудным младенцам вгоняли иголки в темя. Матери могли нарочно «заспать по нечаянности» таких детей, когда брали их спать в свои постели. Фьора искренне считала, что лучше избавиться от беременности на ранних сроках, чем обрекать на мучительную гибель уже рождённых на свет грудных младенцев. И Фьора оказалась весьма полезна для таких женщин, которые не хотели рожать нежеланных детей, едва только узнавали о беременности, как и не хотели брать грех на душу вроде убийства уже рождённого и живого ребёнка. Клиентки Фьоры всячески покрывали её в былую пору работы молодой женщины знахаркой. Самая большая глупость — рубить сук, на котором ты сидишь, и плевать в колодец, из которого пьёшь воду не одна только ты. Но Фьора не была дурочкой и прекрасно понимала всю шаткость своего положения до свадьбы с Филиппом, понимала также она и то, что если бы ей случилось быть пойманной на своём занятии, девушку непременно ждал бы жарко пылающий костёр, который нашлись бы любители полить смолой и подбросить в него дрова. Тем, что Фьора при содействии Филиппа протолкнула к принятию закон о помощи втянутым в проституцию женщинам, дело не ограничилось. Молодая государыня видела свой долг в том, раз она оказалась на самой вершине как законная жена короля Франции, чтобы сделать лучше жизнь людей, которым повезло в жизни гораздо меньше, чем ей. С лёгкой руки Фьоры так желающий сделать лучше жизнь подданных и доставить радость жене Филипп принял закон, по которому отныне насилие в семьях каралось законом. Обязательные работы доморощенным вампирам на благо общества или тюремное заключение — все доходы осуждённых же передавали в руки их жертв; домашним тиранам было запрещено согласно ордеру как-либо пытаться выйти на контакт с пострадавшими. Запрет преследовать своих жертв и приближаться к ним близко, как и приближаться к их домам, к месту работы. Для людей, страдающих от насилия в собственных семьях, по приказу Филиппа во всех уголках Франции строили убежища, тем самым обеспечив новой работой и доходами множество занятых в строительстве людей. Строились такие убежища для женщин, стариков, детей и увечных, которые подвергались насилию в своих же семьях чаще всего. Под защиту этого закона попадали подмастерья — как юные и совсем ещё дети, с которыми жестоко обращались их мастера. Строились множества приютов для бездомных, где все трудоспособные мужчины и женщины могли бы освоить честную профессию, вернуться в общество и стать частью его, быть способными прокормить себя и детей. С подачи Фьоры Филипп ввёл денежные выплаты самым незащищённым слоям населения его страны: вдовы и матери-одиночки, ещё не вставшие на ноги и некрепко на них стоявшие сироты, многодетные семьи, одинокие старики. Король и сам поражался тому, как ему самому не пришли в голову такие гениальные идеи, на которые острый ум и доброе сердце его жены были очень щедры. Благодаря Фьоре, пусть во Франции по-прежнему наказывали за убийства уже рождённых в этот мир живых детей, Филипп принял закон, согласно которому женщинам разрешалось прерывать беременность при помощи настоек для абортирования нежеланных детей. Чему весьма обрадовались все женщины, не имеющие желания плодить и дальше детей, тем самым повергая в страшную бедность самих себя и тех детей, что уже родились. Фьора сумела убедить Филиппа, что уж лучше прерывание беременности на ранних сроках, чем ненужные своим родителям и убитые уже после рождения на свет божий дети. И что материнство не должно быть подобно карающей дубине для тех женщин, которые не хотели рожать в этот мир новых людей, что материнство и дети должны быть желанными, а в идеале такие дети должны быть любимы своими родителями. Фьора посчитала правильным изрядно сэкономить на роскошных обновах для себя и на балах, чтобы больше денег шло на нужды простых людей и на заботу о них. Юная королева, подобно своему мужу, не воротила нос от простых людей и уж тем более от бедняков, помогала покончить с преступной жизнью искренне этого желающим обитателям Двора чудес. Не брезговала ходить со своими людьми в трущобы и раздавать обувь с одеждой, а также еду выживающим там людям. Фьора не чуралась общения с той категорией женщин, которых общество считало падшими и порочными по сути своей. Она одинаково не питала презрения как к живущим благочестивой жизнью простым горожанкам с крестьянками, так и к проституткам. За последних она заступалась особенно рьяно, когда кому-то из придворных случалось сказать Фьоре, что королеве Франции не к лицу общаться с потаскухами, и что если таким женщинам нравится жить в грязи и разврате — то лучше бы там их и оставить. Но добрая по своей природе молодая женщина, в сердце коей было очень много сострадания к обездоленным и ко всем униженным с оскорблёнными, не видела в таких людях грязь на её туфлях и сапогах. Она всей душой и со всей искренностью верила, что если хотя бы одну жизнь изменит к лучшему, значит, живёт на этом свете не зря. Фьора не стеснялась открыто говорить, что не вина женщин в существовании проституции, что это позор для мужчин — потому что без мужского спроса на насилие над более уязвимыми и беззащитными женщинами не существовало бы и такой формы рабства как проституция. Не раз говорила Фьора со всей открытостью, страстной искренностью и прямотой, что этим брошенным людьми и жизнью на самое дно женщинам нужна протянутая рука, а не циничные удары сапогами по рёбрам. Не боялась королева ходить в Отель-Дьё и разговаривать с находящимися там, на лечении людьми. Могла мягко коснуться лба или щеки человека, как спустя короткое время человек шёл на поправку и выздоравливал. Не вызывали во Фьоре ужаса с презрением и прокажённые, которых она посещала в лепрозории. Не брезговала коснуться их, благодаря чему люди излечивались от своего смертельного недуга, который когда-то и обрёк их на участь живых мертвецов — и это в то время, когда сердца не перестали биться в их груди, когда общество с презрением и страхом отвергло их и изолировало в стенах лепрозориев. В том, что одним прикосновением к больным людям тонкой и хрупкой ладони Фьора излечивала, казалось бы, самых безнадёжных больных, простые люди увидели добрый знак. Считалось, что если хотя бы на пару мгновений коснуться помазанных на царство королей и королев, то можно излечиться от самых тяжёлых недугов. В глазах простых французов и француженок, в глазах богачей и даже дворянства Фьора была равной ангелам. Крепко за ней закрепилось прозвище «Прекрасная милосердная дама». Пусть способности Фьоры к исцелению людей были данной ей от рождения магией, никто не знал о природе этого и приписывали всё божественному чуду, глубоко любя и почитая свою королеву. Даже если королева и была самой настоящей ведьмой. Нередко наедине с женой, до или после близости, Филипп называл Фьору его прекрасным реформатором в платье, мог и тихо, ласково шепнуть ей на ухо, что лучше неё женщины ещё не рождала земля. Фьора же отвечала мужу, что она делает лишь то, что считает правильным для себя, и раз судьбе в лице её мужа было угодно возвысить до королевы Франции простую знахарку, значит, Фьора просто обязана сделать лучше жизнь простолюдинов — к которым ранее до своего замужества относилась она сама. Да, из-за важных дел государства Филипп не мог сопровождать жену, но Фьора находила в лице мужа всестороннюю поддержку, особенно во всём, что касалось благотворительности. Филипп поражался и восхищался одновременно, как в сердце одной такой хрупкой и юной девушки помещается бездонное море доброты, благородства, сострадания и милосердия к людям, особенно обделённым судьбой. Даже Амори, младшему брату Филиппа, ранее бывшему против женитьбы короля на Фьоре и не жалующему свою невестку, пришлось признать, что далеко не всегда благородство происхождения идёт рука об руку с благородством души. Не забывала Фьора навещать призрака Маргариты и физическую оболочку её младшей сестры. Даже если Маргариту огорчало то, что Фьора не оставила своих планов мести мужу за свою сестру, всё же юница горячо радовалась тому, что теперь её старшая сестра стала королевой Франции и всячески старается улучшить жизни своих подданных. И теперь, находясь на самой вершине, сможет сделать ещё так много хорошего для простых людей. И Маргарита не могла не одобрить всего того, что делает для своего народа Фьора, неизменно находя поддержку у законного супруга и короля страны. Попутно с этими делами Фьора не прекращала активные поиски хорошего некроманта, который сумел бы оживить Маргариту и вернуть душу девушки в её тело. Фьора посылала волшебных и говорящих птиц в разведки — жаль только, что ничего это не дало. Во Франции дед Филиппа де Селонже извёл всех некромантов под корень, а в других странах они словно попрятались от целого света. Сие не могло не удручать Фьору, но надежды она не теряла. Не раз пожалела Фьора о том, что никогда не училась некромантии, насколько же это облегчило бы ей цель оживить Маргариту и вернуть себе с границы миров любимую младшую сестру!.. Фьора отправляла как гонцов и своих разведчиков перелётных птиц, способных говорить не только на своём птичьем языке, но также и на языке людей. Утки, воробьи и голуби, соколы, ястребы, орлы и кречеты, журавли и дикие гуси, совы и филины, которых Фьора часто подкармливала, ничего не видели плохого в том, чтобы оказать эту услугу молодой колдунье и своей спасительнице. Со всем тщанием птицы перелетали из города в город, но ни следа, ни одного некроманта не нашли. Фьора ни в чём не обвиняла своих пернатых и быстрокрылых друзей с подругами. Однако орлы предприняли такую эскападу как перелёт в Тоскану, во Флоренцию, и спустя долгие шесть месяцев принесли на своих больших, сильных и быстрых крыльях радостные вести, что двоих некромантов удалось отыскать. Один из двоих колдунов, способных возвращать к жизни умерших, являлся взрослым мужчиной, но сей некромант был вынужден отказать посланникам Фьоры в её просьбе из-за сильного спроса людей на его услуги. Некогда Фьору и Маргариту в пору их возвращения из Рима во Флоренцию именно этот мужчина и обучал, став их наставником, пока сёстры Бельтрами не перебрались во Францию — как можно дальше от причиняющих боль воспоминаний и подальше от родной Италии. Фьора и Маргарита в те времена так и не закончили своё обучение у этого колдуна и некроманта. Другим некромантом оказалась молодая девушка, в возрасте самой Фьоры — ученица того самого мага, только закончившая обучение у него. Девушка пока не сделала себе имени так же хорошо, как её наставник, но помочь Фьоре воскресить Маргариту согласилась, по той причине — что у неё было больше свободного времени из-за очень малого числа заказов, в то время как дни её ментора были забиты под завязку. И Фьора питала огромную благодарность к этой девушке, что вызвалась помочь ей вернуть к жизни младшую сестру. Девушка из Флоренции, помимо таланта к некромантии, умела отлично перемещаться на самые дальние расстояния из одного места в другое, пообещав прибыть во Францию к Фьоре самой. Чтобы молодая королева не тревожила покоящееся в волшебной воде тело сестры, где оно не знало разложения и тления с гниением, где оболочка Маргариты остаётся неизменной даже с течением времени. Впервые в душе и сердце Фьоры зажглась робкая, едва уловимая надежда, что есть шансы оживить Маргариту, вернуть её бесплотный дух обратно в тело. Не меньше Фьоры радовала эта новость Маргариту, тоже обрётшей надежду на своё воскрешение. Младшая сестра королевы просила молодую женщину простить собственного мужа — тем более что появились шансы оживить Маргариту и вновь вернуть ей счастье жить в мире людей, обнять крепко родную сестру, съесть большую тарелку яблок и пару сот мёда, выпить горячего молока или же настоек Фьоры на ягодах с фруктами. Но Фьора оставалась непреклонной, считая, что её муж должен заплатить за то, что долгое время её младшая и любимая, единственная сестра на данный момент мертва, заодно напрочь отобьёт у Филиппа тягу охотиться на животных и птиц, и не верила, что его хватит надолго. И, бог Фьоре свидетель, она заставит Филиппа заплатить сполна не только за Маргариту, но и за всех погибших от его руки животных с птицами. Пусть подобные речи и настроения старшей сестры печалили Маргариту, но ничего поделать с Фьорой она не могла, если уж та всё для себя решила. Не отказываясь от своей цели воздать Филиппу за сестру, Фьора изображала перед ним каждый день любящую до полного самозабвения жену, готовую даже за него и любовь к нему умереть. Вот только Филипп не находил ничего хорошего в том, чтобы умирать ради любви — считая, что ради неё надо жить, о чём не замедлял сказать Фьоре. Вопреки своей сжигающей душу и сердце ненависти к законному супругу, Фьора оставалась верной женой, не украшала рогами голову Филиппа, с честью справляясь с ролью королевы Франции. Филипп отдал приказ строить во всех уголках его страны много бесплатных школ для людей всех возрастов — для мужчин с женщинами и для мальчиков с девочками. По его приказу строили больше госпиталей с больницами и приютами, строили больше университетов. Большим достижением стало то, что женщинам и девочкам разрешили наравне с мужчинами учиться, получать образование в тех же сферах деятельности и работать там, с равной платой на одинаковой должности и за равно хорошо выполняемую работу. Благодаря этому, множества людей работали и получали достойную плату, воплощая в жизнь все идеи, которые Филиппу подавала Фьора, а он был и рад пойти навстречу своей жене. В одну из их совместных посиделок в большой дворцовой библиотеке, где они читали труды Марсилио Фичино, Филипп предложил Фьоре отправить в Италию его шпионов с убийцами, дабы помочь Фьоре свершить её месть за сожжённых на костре по доносу членов её семьи. Фьора же частично рассказала правду — скромно умолчав только о наличии у неё на тот момент младшей сестры, что она отомстила за своих близких людей доносчикам и всем, кто приказывали привести приговор её родителям в исполнение. Франческо и Мария Бельтрами не остались не отомщёнными. В возрасте двенадцати лет Фьора наконец-то сумела претворить в жизнь свой план возмездия за погибших на костре родителей. Долго полыхали покои, и даже дворец Римского Папы — Сикста IV, как, впрочем, полыхали и покои папского агента из доминиканских монахов — фра Игнасио Ортеги. В этом огне сгорели и сами Римский Папа с его прихвостнем Ортегой. Та же самая участь постигла и тех, кто донесли на её родителей — Фьора не преминула сжечь доносчиков в их же собственном доме, пока они спали. Не раз прокляла в мыслях своих Фьора решение её отца и матери какое-то время пожить в Риме и попробовать наладить дела их банка Бельтрами — открыть новый филиал. Останься её семья во Флоренции, где властитель её не запрещал магию, этой трагедии, что разрушила жизни Фьоры и всей её семьи, могло бы не быть. Но ни единым словом Фьора не проговорилась о своей младшей сестре — Маргарите, чтобы Филипп не заподозрил Фьору в её планах мести ему. Пускай и дальше думает, что Фьора вышла за него замуж по любви, ради создания семьи и рождения совместных детей. Филипп ничуть не осудил Фьору и даже поддержал, выразив жене сопереживание, и сказав, что на её месте он сам сделал бы точно так же. Фьора нашла у супруга полное понимание, но ни единой крупицы осуждения. Но, что после свадьбы для Фьоры стало хуже всего, впервые в сердце её пророс хрупкий, маленький и слабый росточек чего-то доброго и светлого, тёплого чувства к собственному мужу, лишившего молодую женщину самого любимого и дорогого для неё в этом мире. Чувствуя себя преступницей, что питает такие чувства к убийце родной сестры и её смертельному врагу, Фьора пыталась вырвать из себя, уничтожить в руины эти же чувства, но корни оказались крепки, и Фьора всячески стремилась истребить в себе это чувство, не дать ему прорасти сильнее, погубить эти слабые всходы. Что же до простого народа Франции, то они обожали свою прекрасную и юную королеву, желали ей долгих лет правления и жизни, как и королю. Её глубоко почитали наравне с мужем, она пользовалась огромной популярностью у людей, считающих, что лучше королев, чем Фьора, Франция ещё не знала. Молодая женщина также скоро завоевала авторитет, почёт и уважение у дворян. Многим пришлось по душе то, что доброта и благородство королевы были похожи на бездонное море, покорили её острый ум с неиссякаемой энергией менять к лучшему жизнь страны. Их восхищала красота государыни, её любознательность, её умение подчинить свои интересы нуждам Франции и её народа. Фьора часто заседала в совете вместе со своим мужем и министрами с советниками, считающими, что королева по праву пользуется глубоким уважением Филиппа, безмерно любящим свою умную и юную супругу. Всегда Филипп прислушивался к ней и часто следовал советам не по годам мудрой молодой женщины. Король искренне считал, что всегда полезно послушать умную женщину и последовать её советам. Филипп никогда не имел ничего против того, что Фьора порой хотела переночевать и немного пожить в её старом доме в лесу, спокойно отпуская туда свою жену, будучи уверенным в её верности. Фьора всегда уделяла много времени и внимания сестре, особенно в свои ночёвки — в её старом жилище. Маргарита поражалась тому, сколько всего хорошего старшая сестра старается делать для их страны и ещё много желает сделать. Хотя и не одобряла категорически жажду сестры отомстить королю. В одну из таких ночей у себя в старом доме Фьора услыхала громкий стук птичьего клюва по стеклу окна. Открыв же окно, Фьора впустила к ней с Маргаритой дом орла, принёсшего ей привязанное к лапе послание от некромантки из Флоренции. Фьора тут же развязала верёвку на лапе орла, которой и было перевязано письмо. Девушка-некромантка сообщила Фьоре, что буквально завтра будет в том лесу, где находится старый дом Фьоры, что уже скоро сбудется мечта молодой женщины оживить некогда погибшую при трагических обстоятельствах младшую сестру. Это послание наполнило душу Фьоры, крепко прижавшей бумагу к своей груди, небывалыми счастьем и облегчением. Рухнула часть горы на её душе и сердце, которая словно давила на Фьору и ощущалась как каменная и неподъёмная могильная плита, придавившая молодую женщину. На один большой шаг Фьора стала ближе к своей мечте вернуть к жизни Маргариту…