Часть третья, хочу, чтоб ты кричала громко

Побег — заезженная пластинка; Женя думала об этом слишком часто и не так часто — собирала сумку, крала паспорт и уходила, катаясь в соседний поселок, ночуя у знакомых и на заброшках. Ее либо возвращал дядя, грубо запихнув в полицейскую тачку, либо она возвращалась сама, потому что очень скоро становилось скользко на душе, беспомощно и стыдно. По правде говоря, ей деваться было некуда: связи с дальними родственниками что по отцовской, что по материнской линии нет. Единственный рациональный способ: окончить школу, на высочайшие баллы написать госэкзамены и поступить на бюджетное место. Переехать в другой город, поселиться временно в общаге, а после пар — подрабатывать где-нибудь да как-нибудь, чтобы больше не зависеть от дяди и забыть, что у нее есть семья. Никого нет — Женя одна. Не было у нее проведенного лета у бабушки в деревне, не щипали гуси, не теряла сандалию в трясине, дедушка не звал на рыбалку, вязать и шить не учили; маму помнит образами-додумками, как будто бы она и вовсе ей приснилась. Как будто бы Женя Сахарова появилась в мире внезапно — инопланетяне спустили с тарелки и, радуясь веселым экспериментам, теперь наблюдают из космоса. Даже недолгое пребывание в детском доме, которое должно было остаться травмирующим опытом, запомнилось мутно, бесцветно и безвкусно — молочный суп без пенки, вермишели и сахара. Несмотря на то, что имелся четкий план с прописанными подпунктами и были отложены сбережения на будущий переезд, Женя все равно не могла отказывать себе в побегах — редких, маленьких, глупеньких, детских, ведь в начале побегов могла почувствовать, будто бы жизнь ей подконтрольна; это — некая терапия. Домой возвращаться не планировала, у Нины ночевать нельзя — дядя в первую очередь наведывался с проверкой к ней — и по-прежнему не хотелось, поэтому Женя, расчувствовавшись от того, насколько легко подключились контакты у нее с Егором Меленином из десятого «А», которому попался ее прошлогодний учебник по алгебре, согласилась потусить с ним после клуба. После навязанного увольнения и дядиных ласк нужно было напомнить себе, что она человек со своей волей; вдобавок заинтересовали истории о его друзьях, о том, как они торчат в заброшенном аттракционном парке и закрытом ДК. Проводив Нину до квартиры, Женя, находясь в предвкушении и навеселе от выпитого, курила с хорошеньким Егором у торца — подавленность убежала. — Смотри, там будет Хэнк, ну, Боря, ты его знаешь, — продолжал вводить ее в курс дела Егор, ярко жестикулируя, — это который Хенкин, поняла? — А-а! — Женя распахнула глаза, ударила себя по лбу. — Да-да, поняла. Боря рассказывал, что ли, про меня? — Ну он рассказывал, как вы дрались в песочнице, как ты сыпала ему в рот песок, как вы скидывали шары из презервативов с водой на прохожих… Женя рассмеялась. — А кто еще в вашей бригаде? — Киса, Кислов Иван, такой кучерявый, патлатый. — Егор постарался изобразить. — Он еще драку устроил, и его выперли вместе с Хэнком. — М-м-м, поняла-поняла. — Есть еще Геннадий, это наш старший товарищ, как-то непонятно как задружились. — Егор выкинул окурок. — Все, контингент у нас в общем приятный, никто не обидит, не тронет. Приводить девочек считается моветоном, но в положение войдут и простят. Так она и оказалась в их компашке — конечно же, временно, всего на ночь, и лишь из-за открывшего глаза бунтарства и увеселительного действия алкашки. К Боре — или к Хэнку, если принимать их забавный прикол с прозвищами, произведенными от начала фамилий, — она относилась нейтрально, помнила хорошим, светлым мальчиком в спортивных штанах, и никакие детские обиды на впечатление не наложились. С Егором ей было интересно общаться как с человеком, с которым схожи вкусы и взгляды на многие вещи; который тоже мог выражаться витиевато и не чувствовать себя неудобно. Отношение к Кислову еще не сформировалось — что в течение учебы, что после инцидента в клубе, что при близкой встрече в репетиционной. Даже к Гене были более понятные чувства, хоть и видела первый раз, — молодой человек с наглецой в голосе и быстрыми решениями легко к себе располагал. В машину они залезли вчетвером — Киса не захотел оставлять свою колымагу у ДК и плелся сзади на скутере, пока в салоне Хэнк заново привыкал к Жене, а Гена узнавал ее через болтовню, начатую Мелом. И он по правде узнал. Понял, что эта Женя — та самая девчонка, за которую заступился Кисуля; из-за которой он будет ходить еще более раздраженный и заряженный на эмоциональные выплески и перебарщивание седативных, поэтому Зуев до конца пути ехал с ухмылкой, вспоминая: так же в семнадцать убивался по хорошеньким ученицам с точеным станом, черепушкой, переполненной великими мыслями, и нулевым шансом на взаимность. Прозвища, место для уединения, кропотливо заставленное атрибутикой поиска себя, и гаражный замок на двери, говорящий: чужим вход запрещен, — Женя вкушала с интересом и с тем же заходила в ангар. В машине Гены пахло вонючей елочкой, здесь — сыростью, клеем и ванилью. Кожаный, темно-коричневый диван скрипел при движениях и линял — Женя упала на него после того, как посмотрелась в зеркало, вставленное в стенку автомата с игрушками, вспушила челку и смахнула под глазами выбитую с ресниц тушь. Если все остальные пацаны из компании относились к ней снисходительно или увлеченно, то единственный Кислов — не без отторжения. Заходил он последним и косился на нее недолго, недобро — Женя заметила в отражении. Такой типаж мальчиков никогда не привлекал — душевной глубины не больше, чем в сентябрьской луже, зато запросы от жизни выше Лахта-центра. Вдобавок рот у Жени при Кислове будто бы сшивали стальными прутьями, поэтому и краткое «спасибо» за то, что он вступился за нее в клубе, сказать не могла. Ситуацию с дракой поняла почти сразу — пазл собрался, когда Нина отвела ее от столпотворения к стенке. Была удивлена, что не заметила сама, как тот парень, будучи старше нее и активно кокетничающим, захотел споить отравой. Может быть, Кислов сам по себе мальчик неплохой, даже соображающий, но никак его поступок Женя не романтизировала и понимала, что он не напомнит об этом и не раздует из этого подвиг. Больше, вспоминая случившееся, она приходила к самобичеванию. Чтобы Мел сжалился над ней и впустил в закрытый мальчишеский клуб, который Жене казался самым удобным и безопасным причалом из всех возможных, она наплела (отчасти — сказала правду) ему, что в хлам разругалась с дядей и появляться дома — нежелательно, пока тот не остынет. Все, кроме Гены, скорее всего, из-за того, что он уже окончил школу и многое мог пропускать, знали, что родственник ее — это «Здравия желаю, капитан полиции Мягков», поэтому Зуев, выгружая на стол аэрохоккея бутылки с пивом, решил уточнить: — А че там за дядя твой такой, что Кисуля зашипел? В ментуре работает и за руку хватал? Женя обернулась к Гене, тот — стоял и улыбался с щелями между каждым передним зубом. Рядом с ней сидел Хэнк, выдергивающий нитки с обивки, напротив — Мел на садовом стуле. Киса врубил свет и уселся на кресло, стоящее поближе к стене и подальше от Жени. — Ну да, — ответила она, принимая протянутое и любезно открытое Геной пиво. — Капитан. — М-м, капитан! Фамилия — Сахаров? — Нет, он дядя по маминой линии, у нас разные фамилии. — Почувствовала себя неуверенно, но все же назвала: — Мягков. — А! Так это тот, что загреб моего дружбана. Эй, — свистнул, — Киса, помнишь его? Он мне еще с тачкой помогал прошлым летом, когда там хуета-опухоль образовалась под капотом. — Ну помню, — бубнит Кислов, снимая куртку, — и че с того? — Сложил куртку под спину. — Мало ли кого тот же Хенкин закрыл, а этот дружбан твою ебал и долбоеб редкостный. Гена вздохнул и отпил. — Зато с тачкой круто выручил… Диалог потек, прыгали с темы на тему, как воробьи на антенных проводах, и пили пиво — между делом, без интереса. Курить можно было в помещении — Женя выпросила у Хэнка его «Морис», так как своя пачка закончилась перед подходом к ДК. Не нравился вкус кнопки — было похоже на кошачью мочу, потому сигарету зажгла без ее лопанья. Женя уснула перед рассветом. Улеглась на подлокотник дивана, сложив под голову руки и подтянув под себя ноги. Недопитая бутылка стояла на полу и мерцала. Спала тихо, не сопела, ее отсутствие в диалоге заметили сразу, потому как постепенно она разогрелась, попривыкла к компании и начала болтать много, ярко жестикулируя. — Прям как в «Белоснежке и семи гномах», — сказал Мел, сложив пальцы замочком. Зевнул. — А наш Киса типа принц, понял? — Гена загоготал и ударил Кислова по предплечью. Хэнк шикнул и накинул на Женю клетчатый плед, который в начале сезона взял из дома, в гостиной из шкафа с постельным. — Тихо. Разбудите же. — У нас тут че, я не понял, сиротский дом? — Кислов резко встал, стряхнув с себя Гену, посмотрел на Мела и обеими руками указал на Женю. Он хотел пойти с претензиями сразу же, но что-то останавливало; когда же девочка уснула, дверь его недовольства широко раскрылась. — Будет теперь сюда таскаться, как намазано. Мел устало и непонимающе смотрел в ответ. Хэнк помог уточнением: — Он втюрился. Вот и разыгрывает спектакль. — Хинкалина, не беси меня. — Знаешь, Киса, — совсем не в тон, спокойно заговорил Мел, — а я почему-то думаю, что на этот раз ты попал. — Че базаришь-то? — Тихо-тихо, друг, я про то, что кажись, ты в цель попал. Может, ты успел там починиться немного, и я уверен: постараешься, и… — Да пошли вы!.. — зло плюнул Кислов, схватив куртку. — Только попробуй еще раз привести — замок нахуй поменяю. Убежал из тихой перепалки и с базы. Нужно было так сделать изначально. Ване кажется, что они сговорились, делают ему назло и приглашение Жени к ним в компанию — как бы Мел ни юлил, вовсе не случайность. Наверное, им было очень смешно наблюдать за тем, как он пыжится в кресле и старательно отводит глаза от Жени, цепляясь в нее, пока та не замечает, как иголки в куклу Вуду — с хрустом ткани, задевая синтепон, — пытаясь найти в ней то, что его отпугнет. Но нет — она была в точности как небо сейчас — чистая, с легким пожелтением у горизонта. Со смехом плотным и лопающимся. Выглядит и слышится как мечта, еще более недостижимая, чем предшественницы. Конкретно попал.   Как и любой другой подросток, во всех своих проблемах Ваня винил родителей, точнее — отца, который был конченой мразотой, раз бросил их одних. Маму он не мог винить. Не позволял себе такого, хоть и развязывал руки в других, аморальных делах. Был уверен: пока не поймет, кто его отец, не встретится с ним или с его крестом на могилке, останется перекошенным уебком, мимикрирующим под существо полноценное, и Женя — да пускай не Женя, а хоть девушка, ей подобная, — никогда не улыбнется ему так же тепло, как мама, всегда ожидающая дома без упреков и скандалов. Нужно возвращаться. Женя стояла перед входной дверью. Дядя внутри — чувствовала, как псина, ищейка надрессированная, и представляла, что квартира вновь без ее участия вычищена и вымыта, потому что суббота — по традиции день генеральной уборки. После того, как ребята дали ей выспаться, они пошли в ближайшую кафешку, где продавалась не кругами, а по кусочкам пицца с промасленными бортиками, и там Женя наконец стала испытывать нечто, похожее на стыд и отвращение к себе. Усилилось все просмотром сообщений от Нины, где она писала, что Евгений Денисович звонил ей и спрашивал, с ней ли его племянница, и на кульминации — один-единственный звонок от дяди в двенадцать ночи, естественно, пропущенный из-за перехода в режим «сон» на айфоне. Затошнило, и все стало мерзким: петрушка да майонез на пицце, чавканье Гены и свое положение. Это не было похмельем, ее мутило из-за стресса — еще в начале года открыла эту удивительную черту: когда начинала нервничать, рвало от любых сильных запахов и неизменно — от мятной пасты и вареной курицы; поэтому поспешила домой, чувствуя себя одновременно виноватой и потерянной. Женя злилась, ненавидела, плакала — и возвращалась, доказывая слова дяди, что никуда она убежать не сможет. Дверь открылась легко, Женя пролезла в коридор, осматривая обувной стеллаж. Дядя здесь. Выглянула из-за угла — на кухне нет. Очень тихо, как при спуске на глубину, и пропитаны бытовой химией полы, стены, любая поверхность. В квартире — три двери с вставным, рельефным стеклом: в ванную, в комнату Жени, в комнату дяди, что была напротив входной. Женя видит, как начинает рисоваться мужской силуэт за стеклом: сначала — легкие голубые капли, после — грубые мазки синего. Щелчок язычка замка — выстрел — Женя задерживает дыхание, стоит неподвижно в куртке и обуви. — Вернулась? — дядя спрашивает с тихим, трясущимся беспокойством, глаза — очень светлые, на все накладывается тень, кроме них, и мерцают они, как Аркенстон из гномьей шахты. — Женечка… Извини меня. Второй выстрел — и дядя обнимает ее, как обнимают пушистого, сладкого щеночка, от которого чувствуется агрессивное умиление; еще чуть-чуть — сломаются кости, лопнут органы, вытечет что-то важнее крови. Женю тошнит сильнее. Она понимает, что будет далее, ведь участвовала в таких сценках не раз. И не два. Было привычно, и от этого еще страшнее. Но раз происходит это регулярно — чувства тупятся, Женя пытается анализировать. Ей кажется, если подходить к жизни с рациональной позиции, все будет куда проще, но будто бы застряла — ее внутренние рассуждения, которые она размазывала по картинам в мастерской, не лечили, лишь притупляли болевой синдром. Оставались чистые, длинные дядины руки, его грязная душонка, которая видела в Жене спасение. — Ну почему ты не предупредила? — шепчет он, утыкаясь щекой в девичий висок. — Извини, я был груб, больше не убегай, прошу тебя. — Гладит успокаивающе по спине. — Как же я без тебя? Тише и тише — ближе и ближе. Женя рук не поднимает — они опущены вниз, в правой — ключи. Дядя разжимает объятья, чтобы рассмотреть лицо племянницы. Страдающе улыбается, пока та старается вытерпеть его взгляд. — Я понимаю, вам, молодежи, хочется тусовок, я и не против, если ты ведешь себя разумно. Домой только возвращайся — в любое время, поняла? Жень, — тянет ее за подбородок, — поняла? Ответ вслух не требовался — больной головой дядя уже все нашел. Додумал, адаптировал под свои нужды. Он, все еще держа ее за подбородок, целует совсем не по-родственному — а как мужчина целует женщину в губы. С языком, с оттягиванием нижней губы. Женя заставляет себя ничего не чувствовать. Не поддаваться на позывы рвоты, на желание ударить ключами по лицу. Потому что она не знает, как отреагирует дядя на ее прямые сопротивления, — и было страшно. Становилось так же страшно, когда ее мозг, дабы отгородиться от травмы, пытался вывернуть ситуацию — сделать так, чтобы Женя испытывала ответную симпатию к насильнику. Чтобы «принуждение» сделало рокировку с «добровольностью». Тише, ближе — страшно. В дядины сети Женя попала не ровно в тот момент, как попала под его опеку, — на нее велась охота постепенно, может быть, даже без прямых намерений изначально. Никому не рассказывая о многолетнем насилии по причине того, что ей просто-напросто могут не поверить — репутация у Евгения Мягкова была в городе лучше и понятнее в отличие от Евгении Сахаровой, мнение горожан о которой строилось, исходя из фактов, что она сиротка и племянница полицая, — Женя была одинока. И в какой-то степени жалела и любила, ведь дядя заботился о ней. Он — единственный из родственников заинтересовался ее судьбой после смерти мамы, навещал в приюте, забрал оттуда, кормил, одевал, держал дом в чистоте, выстраивал в нем уют, не забывал про ее день рождения, знал, с кем она общается, какие успехи и неудачи в учебе. Не пил, не курил. На самом деле сильно не ругал, руку никогда не поднимал. Даже в актах — когда был, как сейчас, в печально-воодушевленном настроении, — хотел, чтобы она тоже получала удовольствие. Целовал нежно и, вслух читая ликбез о сексуальности, двумя пальцами массировал у клитора. Женя чувствовала, как ее ломают. То нежное, что хранилось у нее внутри и должно было хрустнуть самостоятельно под давлением взрослой жизни, раскрошилось из-за родного по крови человека. У нее украли не только первый, неловкий поцелуй, но и первый, неловкий секс. Женя после не пыталась строить с каким-нибудь мальчиком отношения — хоть претенденты и были, — потому что дядя умело смоделировал ее мышление и всякий близкий контакт с иным, чужим человеком воспринимался как предательство, осквернение добродетели. Женя чувствовала себя грязной, заляпанной, низкой — это плюсом являлось причиной, почему она сторонилась парней-ровесников. Могла фантазировать вечерами, после школы или в выходные дни, о любовном романе с актером или персонажем из прочитанной книги — и все, вышка; в реальности же ее насиловал дядя, а любые касания с подтекстом флиртующего парня доводили до панического ужаса. У нее сбоили защитные механизмы, ее обжигали мысли о принятии душа и душила нервная рвота. Поцелуи перешли на шею. Дядя раздевает: сначала упала куртка, следом — кофта. Он теснит Женю к стене, сжимает грудь, пролезая под лифчик. Грубо разворачивает лицом к стене. Чтобы не удариться носом, девочка подставляет щеку, подкладывая под нее руку, и кусает себя за боковину большого пальца, когда дядя, задирая юбку, спускает трусы с колготками и грубо, всухую входит. Толчки — неприятные, резкие, набирающие скорость. Дядя презервативами не пользовался. Кончал либо в кулак, либо на Женю: живот или спина, зависит от позы, в которой он доходил; но несмотря на это, она каждый раз нервничала, когда месячные опаздывали — даже если всего на день. Должны скоро пойти — в боковом кармане сумки уже приготовлены тампоны и прокладки. Дядя дышит в шею. Когда кончает, хрипит на ухо и опирается об стену, рядом с Женей — неподвижной, ничего не говорящей. — Иди в душ, — отпускает. Она поправляет сползший лифчик, юбку, подхватывает кофту, скидывает кеды и запирается в ванной, по-прежнему сжимая ключи. Если была бы не такой слабохарактерной, давно бы ударила дядю, запротестовала и, может быть, их отношения никогда бы не имели такой порочный виток. Поэтому во всем, что происходит, Женя непоколебимо винила себя. Вместо того, чтобы сопротивляться, она поддается и удобно сидит в позиции жертвы. Слышит, как дядя уходит на кухню. Женя, оставив ключи на краю раковины, раскручивает ручки у крана, набирает воду и умывает лицо. Смотрит в зеркало. Потрясающе: тушь потекла, рисовала черные лужи под глазами, консилер разбежался комками, взгляд у отражения — слишком округлый, шокированный. Раздевается. Все — в корзину для стирки. Когда стояла под душем, обнимая себя для успокоения, заметила, как в слив побежала розовая вода. Впервые за этот день облегченно выдохнула, а после — неожиданно даже для самой себя зарыдала и согнулась. Из ванны вышла в халате, была свежая, с мокрыми волосами и запахом лаванды, но это — поверхностное, внешнее; внутри Женя походила на старую, выжатую губку с оторванным абразивным слоем. Дядя остановил, позвал на кухню. На столе — черный чай, сахарница, тарелка с нарезанным хлебом и подогретый плов. Женю все еще тошнило, она смотрела на еду с отвращением. Да и плов никогда не любила. — Уже осень, — сказал дядя. Голову Женя не поднимала, теребила этикетку от заварки. — Нужно определиться, какие экзамены будешь сдавать, чтобы найти вовремя репетиторов. Ответ вновь не особо-то и был нужен. — Русский обязательно, уже договорился с Ольгой Васильевной. — Загибает палец. — Дальше? Математику профильную будешь сдавать? У тебя с точными науками все хорошо, нужно в это русло идти. Так, посмотри, и на технаря поступишь. — Да, профильную математику и физику, — Женя соглашается, хотя планировала совсем иное, и подбирает ложку. — Ну и отлично! В понедельник подыщу, не переживай. — Дядя в спешке отхлебывает чай, поправляет рукава рубашки. — Сейчас мне нужно по делам, вечером увидимся. Дверь шумит — разрывает стену. Женя, не успев добежать до унитаза, блюет в кухонную раковину. Тарелку с нетронутым пловом спрятала в холодильник — как бы до вечера. И начала собираться в мастерскую к Якову Дмитриевичу. Предупредила его сообщением, спрятала тело под бесформенной толстовкой и светлыми джинсами, высушила волосы и остановилась в коридоре. Вспоминала недавно случившиеся, рисуя себя в голове со стороны. Ничего не дрогнуло, — или дрожать уже было нечему. До художки шла в проводных наушниках, смотря себе под ноги. Лужи с листьями, бензинные лужи, лужи в ямках тротуара. Жене кажется, что она ходит не по Коктебелю, а все еще — в своем сне. В чем-то красивом, несуществующем; в цветах голубого полудня. Когда села по старинке в самый конец помещения с развернутой сумкой с кистями и карандашами, с кофе на парте и зарисовками на мольберте, поняла, что, даже если заставит себя, рисовать-то у нее не получится, и разглядывала уже не лужи, а полуголые деревья — незащищенные, безобидные; тренировала насмотренность. Яков Дмитриевич ее не беспокоил — сидел со своими субботними малышами, бюджетной группой, в кабинете в самом конце коридора, принимал эскизы. У остальных преподавателей — так же занятия. Женя вытащила наушники с телефона, спрятала в задний карман, включила погромче песню «Люби меня, люби» Отпетых Мошенников и открыла окно. Свежо. Хотела вернуться на место — на стул, — но задержалась, услышав знакомые голоса и почуяв сигаретный запашок. Художка базировалась на первом этаже жилой трехэтажки, окна в этой мастерской выходили на двор, и вот рядышком стоял Борис Хенкин с другом, курил сигареты и обсуждал всякую ерундистику, в которую Женя не вникала. — Привет, — поздоровалась девочка, наклонившись, улыбнувшись и помахав рукой обернувшемуся Боре. Случайные встречи со знакомыми — привычное в маленьком городке, но если обычно Женя просто-напросто старалась не обращать на такое внимание, то сейчас, раз недавно они уже виделись, болтали, вспоминали детство, решила отреагировать на побочный квест. Хуже не будет, даже наверняка станет лучше. У нее вновь желание отвлечься. — О, — Боря ответно улыбается и машет рукой, — ты все еще там учишься? Оборачивается его друг — Киса, Иван Кислов, — и после хмыканья вновь отворачивается, нервно дергая головой из стороны в сторону и притапливая ногами комки грязи. В диалог не вступал и своим поведением дал понять, что ему это неинтересно. Ждал, пока друг закончит трындеть, и они пойдут дальше. — Да нет, отучилась еще в прошлом году. Прихожу проведать. Это моя, так скажем, база. — Не улетай, не исчезай, — подпевает Боря, качая рукой с сигаретой, — я умо-о-оля-я-яю. — Посмеялся, а Кислов сплюнул в сторону. — Крутые посиделки. Как-нибудь впустишь посмотреть? — На что? А, ты про это. — Махнула. — Это так, неважно совсем. — А раньше постоянно хвасталась. — Боря затягивается, вспоминает что-то еще и улыбается. — Будешь в художественное поступать, как и хотела? Что там у нас в Питере? Какой-нибудь институт Репина, рисовать картины и продавать за миллионы. Женя сжимается в раму. Нет, не забыла — еще с детства думала, что станет художником, но каждый раз сбивалась с пути, так как быть художником — это не про миллионы, как утверждал дядя, это нестабильный заработок и съемная комната в тараканьей коммуналке. Лучше выбрать что-то надежное — например, строяк, даже если душа к этому не лежит и начнутся пропуски со второго полугодия. Переводит взгляд на Кислова. Интересно он смотрелся на фоне течной осени и играющей песни и, когда рот не открывал и глазами не сжигал, не пугал. Или не пугал потому, что Женя находилась на своей территории. Тем не менее, разглядывая мальчишеский затылок и болтающуюся сережку, она резко почувствовала себя хорошо. Безопасно и храбро. — Да, — ответила Боре и себе, — буду поступать в художественное. — Ну тогда удачи.   — Хорош! Пошли уже, — недовольно кидает Кислов, чуть вертя головой. — Поболтали малек и хватит. — Ладно, мы побежали, как-нибудь зайдем, — с ужасно довольным лицом прощается Боря, посматривая то на друга, то на Женю, и тушит сигарету об торчащую желтую трубу. — Пока-пока! Женя смотрит, как они отдаляются. Сжимает кофту, чешет небо языком и наконец-то кричит вслед: — Кислов! Спасибо! Он не останавливается, лишь слегка оборачивается с засунутыми в карманы руками, чтобы проверить: точно ли Женя прокричала и точно ли ему.