Часть четвертая, морская вода попадет на перья

После тех ужаснейших дней — пятницы да субботы, наполненных слишком уж многим для рутинной, загруженной напоминаниями об экзаменах жизни одиннадцатиклассницы у берега моря — прошло две недели, и за эти недели Женя как бы вновь познакомилась с квартирой. Вспомнила, какой принцип хранения на полках в холодильнике; что можно ходить в «Пятерочку» не только для покупки энергетиков для Нины (пила она, кстати, химическую муть, которая Жене совершенно не нравилась) и выпечки для Якова Дмитриевича; что до того, как племянница постаралась сепарироваться от дяди, они каждые выходные смотрели вместе фильмы, скаченные на торренте. Возобновился график уборки, готовки и стирки. Они вернулись в тот привычный быт, который был у них до весны, когда Женя до приступа маниакальных идей что-то изменить, начать что-то отчаянно делать, не работала, была покладистой, меньше гуляла и больше сидела дома. Терпение у дяди было огромным. Или он только недавно стал замечать, как Женя начала отдаляться. Поначалу ей казалось, что она все равно продолжит протестовать — просто по-другому. Но почему-то сама добровольно усадилась в квартире, успокоилась, и было в этом что-то от безысходности. Женя ждала нечто феноменальное — событие, которое взорвет ее внутри. Пока такого не происходило. Даже твердое признание самой себе в том, что она до сих пор хочет поступить в вуз на творческое направление, — ответ на самый волнующий вопрос в этом учебном году — не давало настолько много сил, чтобы можно было это сказать дяде. Женя кивала, когда, сидя на кухне, он делился с ней результатами поисков репетиторов по математике и физике, и отрешенно посматривала на сайты учебных заведений из крупных городов, которые он ей показывал на протянутом андроиде. Она подумала: ладно, может быть, как запасной вариант пойду на технаря — легче, лишним не будет. Яков Дмитриевич очень оживился. Женя, задыхаясь от волнения, сообщила ему о своем плане сразу же, как закончила коротенькую беседу с Борисом Хенкиным, — когда это и не было планом еще, а так, спонтанным желанием без четкого намерения. Выдернула с занятий стуком о дверной проем и попросила о помощи в подготовке. Яков Дмитриевич, который, несмотря на каждодневную чашку кофе, всегда напоминал пациента психушки под сильными транквилизаторами и нейролептиками, сбежавшего из палаты во время перекура, засверкал очками и щетинистой, желтоватой улыбкой — таким его Женя видела только при присутствии преподавательницы по истории искусств. Оживился настолько сильно, что путался в словах, действиях. Вздыхал, подтирал лоб, смеялся. — Так, Женя, — попытался он собраться. — Неожиданно. Очень неожиданно! — Спустил очки с переносицы, потопал ножкой. — Я думал уже начать тебя уговаривать. Ну так-с, — потряс рукой, — слегонька, ненастойчиво. А то потенциал, Женя, потенциал!.. Он иначе всегда будет тебя мучать. Раньше их занятия были очень свободными и по-своему дурашливыми. Они болтали обо всем и ни о чем, ели домашнюю стряпню вахтерши, Женя раскручивалась на офисном стуле в мастерской и рисовала картинки на холстах, не имеющие лиц и объектности, — передавала свое внутреннее состояние. Если о том, что творилось дома, она не могла никому сказать прямо, то пыталась разговаривать с окружающими подобным образом — через образы. Вдруг кто-нибудь поймет и обнимет ее. Пожалеет. Но такого не случалось. Нина поначалу восторженно охала, а потом стала говорить, что ей на самом деле больше нравится конкретная живопись — портреты, например, или пейзажи, и никакого потайного сигнала в мазках и подборе цветов она не уследила. Яков Дмитриевич оценивал затуманенной речью — может, он что-то и понимал, но не говорил прямо, боясь ошибиться. Егор Меленин, с которым Женя начала переписываться в телеграме по его инициативе, также не дал ей той реакции на фотографии картин, которую девочка ожидала. Последний человек-надежда — десятиклассник, воодушевленный изучением духовных внутренностей и пахнущий Питером (холодным воздухом подземки, пышками, ванилином и дубовым мхом), как она, — лишь настрочил похвальный текст и выпросил разрешение на сохранение этих фотографий себе в галерею. «Коллекционер-любитель» — подумала Женя и больше никому не показывала, не желая вновь разочаровываться. Либо тут дело не в неподходящих зрителях, а в ее уровне рисования — может быть, его не хватало для того, чтоб смотрящий замер и в него выстрелило лазерным лучом понимание замысла. Теперь занятия в мастерской были серьезными, важными. Яков Дмитриевич приходил с учебниками (часто открываемые — «Основы учебного академического рисунка» Николая Ли и «Искусство цвета» Иоханесса Иттена), с распечатанными примерами экзаменационных работ, они делали много тренировочных этюдов, из экономии брали и обратные листы бумаги и кромсали большие форматы. Женя уставала, от нее воняло грифелем и растительным маслом, — но ей нравилась эта приятная усталость и новый прилипчивый запах. Дядя сильно не погружался в Женино хобби — так он это называл. «Хобби». Даже то, что она поступила в художку, было заслугой Ольги Васильевны, учительницы русского и литературы, классной, заметившей ее почеркушки на полях тетради в начале средней школы и решившей поговорить с Евгением Денисовичем после родительского собрания. Если он и просил показать, чем она там занимается, Женя доставала нейтральное и безобидное — зарисовки моря, домиков и людей. Уверена: покажи она то, что показывала ограниченному кругу лиц, он придет в ужас. Будто бы это не бесформенные картины вовсе, а подсъемка его преступлений. Отберет и «хобби». Суббота, холодно, с утра шел дождь, но прямо перед генеральной уборкой, после завтрака, стих, и вновь зачирикали птички, ссыпая с веток капли, прозрачные, карамельные камушки. Женя — как было продиктовано на бумажке-графике — была ответственна за чистоту ванной и полов. Дядя появлялся неожиданно рядом, что очень пугало и нервировало, и делал замечания. Когда Женя мыла раковину, ему не нравилось, что она делала это без энтузиазма и около слива оставался налет; когда проходилась шваброй по ламинату, — что оставались следы, не были протерты плинтусы и грязь скапливалась по углам. Отыгрывался на нее за то, что она долгие месяцы отлынивала от домашних обязанностей. — Перчатки почему не надела, м? — вроде с заботой в словах, а вроде с ехидством в голосе спрашивал дядя. Женя нервничала, редко дышала. — Сейчас азелитом всю кожу с пальцев сдерешь. — Да нет, нормально. Жене нравилось, что после трения железной губки об поверхности, на которые выплескивалась химия, ей зудело руки и краснели пальцы. Иногда она специально налегала с силой, чтобы оставались маленькие, жгучие ранки на подушечках пальцев и около кутикул — возможно, разновидность селфхарма; старалась не вдумываться. По крайне мере не резалась, использовала бритвы по прямому назначению, и жизнь ей нравилась, умирать не планировала, потенциальной суицидницей не была, хотела дожить до старости и мучать внуков, прикидываясь умалишенной бабкой. После уборки, которая закончилась в обед, Женя смыла под душем пот, грязь и взгляд дяди, переоделась в уличное и накинула на плечо приготовленную с вечера сумку для пленэрного выезда. — Ты куда? — спросил дядя, наблюдая, как племянница, выбежавшая из своей комнаты одетая, упакованная в куртку, завязывала шнурки на кедах. — Ну, это, — начала объяснять Женя, закончив с завязками; стала поправлять челку у трельяжа, — я же говорила, что пойду зарисовки делать. — Дождь был. Вроде бы дядя изначально планировал отговорить, но по итогу хмыкнул, махнул рукой и из рабочих штанов, лежавших не постиранными на сушилке в коридоре, достал пятисотую купюру, протянул. — Я до темноты вернусь, — будто бы в знак благодарности за карманные пообещала девочка.   — Начало рано темнеть. Поправил Жене волосы — утянул передние пряди за уши — и хлопнул по плечам. У подъездной двери она потрепала себя по голове, чтобы беспорядочно постриженная прическа была не аккуратной и прилизанной, как бы хотел дядя, а еще более беспорядочной. Яков Дмитриевич задавал домашку — например, на прошлой неделе ей нужно было сдать десять зарисовок помещений, на этой — десять построений различных носов. Они уже перешли, оставив позади Обрубовку, к изучению гипсовых голов античных персонажей: Афродита Книдос, Антиной, Аполлон, Сократ, Юлий Цезарь, Август и Гаттамелата сменяли друг друга на высокой, шкафной подставке. И хоть Женя любила рисовать людей — больше всего, когда они не позировали, не замечали этого, например, тех же одноклассников, которые сидели на уроке впереди нее, или отдыхающих у набережной — в ней накапливалось желание отвлечься. Порисовать незамысловатые пейзажи и не мучать знакомых с просьбой попозировать. В коллекции уже имелся прямой, аккуратный носик Нины, нос, как у философа Вольтера, Якова Дмитриевича, одноклассниц и одноклассников, Ольги Васильевны и школьного охранника — восемь собрано, можно и чуток отдохнуть, сменить фокус, прогуляться одной. В сумке — блокнот с толстыми листами и черные ручки. До поселка, который Женя выбирала, чтобы побыть наедине или же для побегов, можно было добраться на маршрутке. Помнит: Яков Дмитриевич возил их туда на третьем курсе во время пленэра порисовать домишки и скот. Тогда у Жени были волосы подлиннее — если не заплетала в косу или не прятала под кепку, мешались, на просторе заводились ветром в открытые банки с гуашью и лезли на бумагу. На остановке смешно топала кедами, била носком по ограждению и дергала головой в такт музыки, долбящей в уши, пока к ее одиночному ожиданию не присоединился десятиклассник — Кислов, дружок Бори. Он, увидев Женю, когда в спешной ходьбе хотел залезть на прикрученную к корпусу скамейку, резко остановился, цокнул и матернулся в сторону, на дорогу. Нерешительно, с раздражением и с чем-то непонятно чем — множество эмоций перекрутилось на его лице, как белье в стиральной машине на нещадящем режиме, — постоял, подергал лямку набитого рюкзака, качнул пакет, отвернулся и отошел на метр подальше от остановки, чтобы никто друг друга не видел: ни Женя Кислова, ни Кислов Женю. Женя даже не стала доставать наушник, хотя делала так всегда, когда замечала знакомого — по неясным причинам люди всегда тянулись к ней поговорить. Была уверена: Кислов даже не попытается поздороваться, он очень притихал, когда видел ее, и если раньше девочка объясняла это неприязнью, то теперь — по реакции его друзей — понимала, что жмется он не из-за этого, тут другая причина. После понимания стала вести себя увереннее — было забавно здороваться первой, выкрикивать его фамилию, а когда он убегал, слышать цоканье. Не удивление, но им нужно было на одну маршрутку. Женя зашла, вложила монеты в водительскую, морщинистую руку и заняла первое место по левой стороне у окна. Наблюдала, как Кислов влез следом, так же передал за проезд, дождался сдачи с билетом и, оглядев салон, запрятался в самый конец. Мест свободных было достаточно. Женя сидела спокойно, не имея на своей линии соседей. Достала книжку с зарисовками, промотала на начало пустых страниц и с возобновленным дерганьем головы под музыку стала набрасывать силуэт водителя. Ноги для удобства аккуратно подобрала и зафиксировала на нижних перилах — сидушку не грязнила. Настроение — как те сервизные дядины бокалы, подаренные на юбилей службы от женщин-коллег, в буфетном шкафчике. В ушах — «Мой сон — твои объятья, а мой космос — гематома. // Впечатай меня в стену, чтобы я осталась дома». Ехать — долго, час с чем-то. Женя засыпает. Сны были очень яркими, сюжетными — может быть, из-за того, что она рисует и воображалка работала хорошо сама по себе. Тайга, солдаты с красной гривой на шлемах и коркой снега на доспехах, военные интриги, крокодилы, выглядывающие из-под разбитого, тонкого льда, как из-под яичной скорлупы, и все кружилось в бесконечном потоке из действий — одновременно чем-то сон походил на роман про Перси Джексона — особенно в том моменте, когда появились греческие боги, — но с переносом в российскую зимнюю окраину и на «Игру Престолов», на линию сюжета в Винтерфелле. Она проснулась из-за кочки — из-за того, что щека сползла с окна. И громко ахнула, испугалась, схватилась за поручень, когда ее начало по инерции тянуть вперед. — Ты куда полетела? — со смешком спросил Кислов, в противовес таща Женю за локоть назад. Ее спина вновь прижата к спинке сиденья, но голова — не на месте. Сахарова не могла сообразить, на какой точке маршрута едет колымага, почему вдруг Кислов решил доказать, что не ссыкун, и смотрел на нее дольше привычного — без закатывания глаз и цоканья. Поэтому после того, как провела рукой по запотевшему стеклу — поля да поля, только теперь вид рябился и замывался недружелюбным дождем, — она осмотрелась: большая часть пассажиров выбилась, остались бабушка на заднем с клетчатой сумкой и дед с внучкой в середине; табло с остановками по-прежнему не работало. Может быть, Кислов пересел, потому что ему скоро выходить. Сон, холодный и сочный, все еще не давал соображать — Женя, воодушевленная тем, что была в нем полукровкой, дочкой Зевса, и бегала по снежному лесу с луком и стрелами, старалась припомнить весь сюжет, ее совсем не волновал сосед, испортившаяся погода и неизвестная геолокация. — Что сказал? Кислов цокнул и отвернулся. Женя подобрала ноги, вернулась в удобную позицию и закуталась. Блокнот с рисунками валялся под боком, рядом с сумкой. Маршрутка вскоре у знака дала по тормозам, водитель прокричал название остановки, и наружу вылезла бабушка, поправляющая платок. С открытой дверью запустился холод — какой ужас! До Жени наконец-то дошло, что день для пленэра испортился. — Слушай, — позвал Кислов, смотря на свои грязные и неаккуратно зашнурованные кроссовки, — ты на какой выходишь? Сначала Женя думала соврать, — но врать, как уверял дядя-полицейский, она не умела, поэтому сорвалась с этой идеи и сказала правду: — Уже без разницы, — подложила под щеку руку, врезалась локтем в резину окна и, пока говорила, глядела на профиль Кислова. Да, нос у него подойдет для эскизов. Еще и с горбинкой — хороший экземпляр. — Я иногда выезжаю из города, чтобы порисовать. — Слово «порисовать» выдалось тише, чем остальные. Прокашлялась в кулак. — Ну, я зарисовываю пейзажи, всякое такое, домики, например… Но из-за дождя выйду на любой с козырьком и подожду встречную маршрутку. — Ага, только попутку не лови со своей сраной удачей, а то нарвешься на очередного гандона, — сказал Кислов и чуть повернул голову в ее сторону. — Я к теткам еду. Можешь со мной пойти, тут на следующей. Они нормальные. Порисуешь там свои штуки, — покрутил рукой, — место тоже нормальное. Женя улыбнулась, закивала — ее очень интересовало, чем еще Кислов может удивить. — Ну давай. Кислов повторил ее качание головой, поджав губы, а следом выдал на выдохе: — Че хоть снилось? — Что-то, похожее на «Перси Джексона». Знаешь такое? Фильмы еще выходили. Давно, правда. — А-а, так ну. Смотрел, на дисках еще. — О, а у тебя тоже в детстве был альбомик с дисками? У меня дядя собирал все про крутых американских полицейских, какие-то комедии дрянные, а теперь вместо альбома — торрент и флэшка.   Женя затараторила с оживлением — такое Кислов наблюдал у нее только со стороны, и никогда не вплотную, когда оживленная речь была бы вплетена с ним в диалог. Он боится радоваться преждевременно. Женя была похожа на девочку, с который надо постараться в ухаживаниях, чтобы она по-настоящему открылась и впустила в себя. Так еще уверял Мел, этакий исследователь человеческих душ, который, проанализировав телеграмный диалог, выдал: «Короче, чувак, все просто: будь милым, аккуратным и терпеливым». «Да блять,» — ответил Кислов и сто раз подумал, нужно ли оно ему. Женя растормошила челку, прибрала по бочкам некрашеного лица — светлого, как странички новой книжки, — и посмотрела на парня в ожидании. Ну да, нужно. — Полицейский и пиратит? — Улыбнулся. — Нихуевые вкусы у твоего дядечки: боевички и комедии. И как живется с таким родственником? Она загасла, поняла, что сама нарвалась на тему о дяде, поморщилась, достала телефон. — Нормально. Давай о другом. — Ну окей-окей. Кислов ничего другого не придумал. Они докатились до следующей остановки в словесной тишине и шуме окружения: поступь дождя, слащавые песни из Жениных наушников, вдохи-выдохи пакета под ногами Кислова, кашель водителя, скрип дворников. Ваня, впопыхах натягивая капюшон, вышел первый, даже подумал подать Жене руку, но передумал: как-то слишком, не оценит. Поэтому просто-напросто закрыл за ней дверь и повел в сторону теткиных владений. Было холодно, поднялся ветер, и разговор не шел. Женя торопилась, ступая по лужам, по грязи и держа козырек из рук над лицом. Капюшона у нее не было, поэтому она досадно протянула, рассматривая себя в старом коридорном зеркале: — А я же укладывалась… «Как же я хочу тебя уложить,» — пробежало, как бегущая, информационная красная строка, в голове у Кислова. И как же ему хотелось это сделать нежно и по правилам — чтобы с симпатией ответной, с чувствами и признаниями между стонами; чтобы не удалять наутро диалог у обоих пользователей и чувствовать что-то теплое при встрече, как во время завтрака в шесть утра, когда мама нажарила блинов (это-то у нее получалось), вылила мед в чай, выгладила одежду, включила новости, — или как во время болезни, когда в голове набивается вата, тело скрипит, текут сопли, хочется парацетамол, спать и жить. — Ну че, как тебе? — спросил Кислов, снимая куртку. — Ты про дом? — Женя отвлеклась от зеркала, от поправления волос и качнулась в сторону, заглядывая за угол, посматривая на продолжение. — Крутые хоромы. Там еще теплица есть своя, да? — Приподняла ажурную, укороченную занавеску. — Да там много что есть. Я еще с Джимом тебя познакомлю, если эта дикая псина позволит. Теток снаружи они не встретили — они своевременно спрятались в доме, когда у бабки перед непогодицей заболели колени, настраивали телик; было слышно, что мучились с антенной. Кислов вздохнул — если его не запрягут в огороде, то запрягут с помощью внутри, с той же антенной, например, или нужно будет что-то подкрутить, перекрутить, забить. Надеялся, что Женя побудет неким щитом — не отцепят же ее от него, не уведут на свои женские кухонные разговоры, не напоят хересом. Хотелось с ней время провести, раз все так удачно совпало. Тетя Полина вышла первая. С убранными волосами в пучок, в серой кофте и с ломтиком печенья «Юбилейного» в руке. — Нате, кто пришел, и не один, — тетя Полина избавилась от печенья, захрустев им и стряхнув выпрыгнувшие крошки с груди. — Девки, тут Ванюша! — Улыбнулась и с другой тональностью добавила к предыдущему крику в комнату: — С дамой!  Ваня наврал, что Женя его подруга. Типа школьная. Старухи облепили ее, как человека иного, потустороннего, оттого самого интересного. Заставили ее показать книжку с набросками — Ваня, слыша их восторженные охи на кухне, хлопки и смешки, закручивал лампочку в туалете и давился завистью. Ему она должна была открыться, а не этим умалишенным добрячкам, живущим в Хуево-Кукуево. Дождь не кончался — набирал силу. Измазанный в грязище и пылище (сколько ни прибирайся, этот дом уже не спасти от естественного гниения) и перечинив все из устного списка, Ваня забежал на кухню. Тетя Полина натирала бокалы под херес, бабуля Ира разливала по двум тарелкам суп со звездочками и фрикадельками, тетя Шура рассматривала линии на ладони Жени, а Женя делала вид, что воспринимает всю эту эзотерическую муть всерьез, кивала, притворно улыбалась и даже задавала уточняющие вопросы, например: «Точно три ребенка? Много же». «Какие, сука, три ребенка, для начала влюбись в меня без памяти, обклей всю комнату моими портретами, или как там художники сходят с ума от своих любовников,» — пробежало у Кислова, пока он, будто бы всеми незамеченный, искал место за столом. — Ванюша тоже в детстве рисовал, — наконец-то заметили. Тетя Шура отстала от рук Жени, повернулась к племяннику, когда он случайно, пока залезал на табуретку, стукнулся пяткой об ножку стола. — Ой, теть, все в детстве рисуют. — А ты видел картины Женечки? Ваня пододвинул тарелку с супом к себе и поднял глаза на Женю, которая смутилась от слова «картины» и поджимала губы. От его же взгляда не смущалась. — Не-не, — замахала тетя Полина, — все ерунда, никогда у него не было таланта к рисованию, точно, что мазня и мазня детская. Зато как играл! Так быстро и ловко все у него получалось! Сыграл бы для нас что-нибудь, порадовал. — Можно я поем сначала? — сказал Ваня, и ему показалось, что только эти слова и предотвратили поиск старой акустики. Баб Ира шоркающей походкой вернулась в гостиную перед телевизором — ее седую головку было видно, а включенные новостные передачи были слышны из-за странного окна между комнатами; тетки же оккупировали стол, предлагая то сметану, то хлеб, то перец и соль, не отставали и лучше, чтоб успокоиться, опрокинули бы пару бокалов вина. На Жене — легкая кофта с тремя кнопками-застежками у выреза. Она закатала удлиненные рукава перед тем, как взяться за ложку. Ваня вспоминает Беллу Свон из «Сумерек», она часто гоняла в чем-то похожем; а еще вспоминает: мама, когда пересматривала эти фильмы на канале «СТС», делилась, что хотела бы такую же свадьбу, как в третьей части, — лесок, лепестковая дорожка, капельки-висюльки на деревьях, много гостей, платье, вдохновленное актрисой Грейс Келли, и пышная арка из белых цветов. Потом, по привычке, себя одергивала, отшучивалась, говорила: «Ну какая мне уже свадьба», хотя ей лет-то. Кофта застегнута лишь на одну кнопку-застежку — ключицы видны. Джинсы не мешковатые, а носки самые нейтральные, белые. Вроде все обычно, но Ване тепло от воспоминаний. И тепло от супа со звездочками. Тетки для прогулки дают Жене толстовку с капюшоном, растянутую в локтях и явно ей большую. Ваня начинает водить ее по огороду, по незаконченным тропинкам, показывает баню и пустую будку Джима. Опять убежал. — Интересно, — комментирует Женя. — Так ты играешь? — Ну, — кивает. — На гитаре. Хочешь, чтобы сыграл «Батарейку»? — У вас группа какая-то? Когда меня Егор к вам привел, Гена на ударных сидел. И сейчас я тут подумала, что красиво выходит: ты соло-гитарист, он — ударник, Егор что-то вроде лирика и солиста, а Боря на басу. — Да, группа с говняным названием «Уебаны и все-все». Ты бы как раз вписалась. В том смысле, что рисовала бы плакаты и эти обложки для альбомов. Женя посмеялась, ушла вперед, заходя за домик, где торчала тачка деда. — А почему сразу Мел и автор? Я на поэта не похож? Ваня разводит руками, спрятанными в карманах куртки. Из Жени выходят смешки. — Ну нет, не похож, — честно отвечает. — Но у тебя бы текста, наверное, были экспериментальнее, чем у Егора. — Это типа? — Типа-а-а, — протянула Женя, не зная, как объяснить, и склонила голову, — мне кажется, ты бы писал про банальные вещи небанальными словами, и получилось бы любопытно. Постоянно бы экспериментировал. И у тебя бы были громкие, прямые высказывания. Очень честные. Ваня довольно кивнул, а Женя заинтересовалась машиной — поломанной, с ржавчиной, трещинами у лобовухи и скомканным передком. Настолько заинтересовалась, что попросилась посидеть на водительском. После того, как наигралась, пару раз зажав педали и проведя руками по панели, будто бы сидела за пианино, спросила: — А ты водить умеешь? — Прав, конечно же, нет, но умею. Дед научил, пока был жив. Даже раньше, чем на велике. Женя закусила нижнюю губу, провела ладонью по рулю и выпрямилась, стараясь понять габариты машины, представить, как она поедет. Ваня увидел себя маленьким со стороны, стало уже не тепло, а противно горячо где-то возле носа. — Могу научить, — пожал плечами. — Но не на этом корыте. Его вообще лишний раз лучше не трогать. — Женя отодвинулась от руля, вжалась спиной в кресло и убрала ноги с педалей. — На Гендосиной можно попробовать. Только не разъеби. И на основную дорогу выезжать не будем. Атмосферно стукались капли, и Ваня бы поцеловал Женю, не будь они в дедовской машине, где воняло мокрой бумагой и старой помадой, и не знай он, что она бы скорее влепила ему пощечину, чем ответила. Нет, пощечина не в ее стиле. Она бы успела всунуть руку между их губами — или же отвернулась, после сделав вид, что произошло что-то случайное. — Так и че рисовать будешь? Может, тебе попозировать? Ваня подтягивается, собирая руки под головой. — Ну попозируй. Я бы твой нос нарисовала, можно? — Только нос? А ничего более красивого во мне не видишь? Женя фыркнула. — Мне на следующее занятие по подготовке к экзаменам нужны зарисовки носов. Поэтому повернись как-нибудь вот так. — Покрутила руками, показывая, куда ему нужно повернуть голову. — Нет, ты не понял. Повернись ко мне так, чтобы я видела твое лицо в три четверти. — Че? — Ну вот так! Женя показала уже на себе. — Не понял, — соврал Ваня. Тогда она уселась поближе, взяла его за подбородок и повернула в нужный ракурс, пока Ваня водил глазами по методу «треугольника». Похуй на специфичную вонь, идеальный же момент для поцелуя, они даже вроде как задушевно болтали без пошлячьих приколов. Поэтому — с приступом — Ваня чуть наклоняется к Жене, а она, будто бы все поняв, снисходительно улыбается и возвращает прежнюю дистанцию. — Нет, — зачем-то диагностирует, — ну то есть не могу. Разозлившись тем, что его затею раскрыли, обкричали на весь салон, а не стали замалчивать, сглаживать углы, притворяться, словно никаких телодвижений не было, Ваня шлепает ладонью по раме и готовится к привычной цепочке из слов: «Дело не в тебе», но «Ты мне по вайбу не подходишь», «Ты милый», но «Я слышала ты на учете», «С тобой классно», но «Мне другой нравится». Никаких, сука, шансов. Ничего не меняется — Кислову по-прежнему не отвечают взаимностью девочки, которые ему западают. — Я занята, — тяжело и нервно говорит Женя и замолкает. Вот эта ее нервозность при пояснении впечатлила Кислова — он вцепился в нее, как в соломинку. Какие-то, сука, да шансы. — А-а-а, так у тебя всего лишь парень есть? — В смысле всего лишь? — Забей. Кислов выходит из машины. Достает пачку, оттуда же — сигарету и зажигалку. Женя выходит следом и предлагает то, что потенциальные пассии до нее не предлагали: — Давай представим, что ничего не было? — И добивает словом: — Извини. Старухи полюбили Женю — по маминой линии часто рождались девочки, и никто не ворчал о том, что не хватало сыновей или внуков; к девочкам относились тепло, мальчиков обзывали сложными — сложно воспитывать мужчину, когда в семье они не задерживались. Тетя Шура говорила, что это их родовое проклятье: мужчины либо уходят, либо рано умирают. Ваня думает заблочить им ТВ3 и ТНТ с «Битвой экстрасенсов», которая нанесла ему детскую травму. До двенадцати лет он боялся высовываться из-под одеяла, думая, что пришедший призрак деда найдет и задушит его, как гусенка, и потому каждую ночь потел от тяжести пуха и страха. Узнав, что Женя не умеет шить и вязать, старухи предложили заезжать к ним и учиться — даже не обязательно было волочиться с Ваней. Они также планировали передать ей свои рецепты, которые хранили в советской школьной тетрадке, вместе насажать цветочков и попросили запечатлеть их в портретах. Шутили про Дориана Грея — Ваня юмора не понял, так как не знал, кто это, а Женя впервые без оттенка неловкостей рассмеялась. Женя не успела ничего порисовать — да и не тот был настрой. Поэтому она, совсем не расстроенная, просто-напросто все зафоткала: разноуровневую, недоделанную дорожку, теток, кухню с окном в гостиную, дождевые панорамы, ванну в огороде, дедушкину машину, Ванин нос. — Скинешь? — Как нарисую, так сразу скину в телегу. На обратном пути в маршрутке они, действительно представив, что ничего не было, вспомнили незаконченный разговор о Перси Джексоне. Обсудили фильмы, Женя рассказывала, чем книга и фильм отличаются, поделилась, как в детстве она с ума сходила от красоты Логана Лермана, и именно потому заинтересовалась сначала киношной вселенной, следом — книжной. Порекомендовала посмотреть «Портрет Дориана Грея». «Лучше, конечно, книгу прочитай». Понятно, значит, она тот вид людей, который в кинозале кричит, что в книге было по-другому, но Ваню не спугнуло. Ему показалось это милым. Может, все получится — нет, все точно получится. Они расстались, как и встретились, — на остановке. Ваня при прощальных объятиях чувствовал, будто бы его обмазали подогретым в микроволновке сливочным маслом. Друзьям не расскажет. Ваня прогуливал первые два урока — какая разница, если там английский и биология, но, чтобы не пропустить самостоятельные по физике и геометрии, покажется после большой перемены. Списать при полном классе будет проще, нежели на дополнительном занятии, когда сидишь напротив учителя в мертвом кабинете, и единственное, что спасает в такие моменты, это с малым шансом жалостливое «Ладно, давай вместе, дотяну до тройки» и предупредительное «Только попробуй сдавать мой предмет». Ваню все еще забавляло, когда он, помогая Гене раздавать наркоту и имея приличную долю с этого, думал о школе, о том, как бы успеть закончить дилерские дела до звонка. Дождь, начавшийся утром субботы, не заканчивался и сегодня, в понедельник; он тянулся равномерным потоком, затягивал море и возвращал его на место, как и Ваню, ни о чем не жалеющего, вновь и вновь возвращал на хутор, к Жене Сахаровой. Теперь мысли о ней — не тяжелая ноша, а приход азарта, первичного возбуждения. Для постоянных клиентов он назначал укромные места с личной передачкой. Лена всегда опаздывала, пыхтела на ступенях и жаловалась на мелочевки жизни с таким рвением, словно думала, что Ване действительно это интересно и его раздраженные вздохи — проявление эмпатии. Также — по традиции — под конец встречи она звала его к себе в гости в двухкомнатную квартиру в центре, обещала накормить и сладко отсосать. Пару раз соглашался, но не давал себя уговаривать на оплату товара телом. — Да ты не кошак, а сторожевая псина, — сказала Лена, поднимаясь на площадку, целуя в щеку и незаметно роняя ему в карман бумажки. — Как дела? Киса проверяет карман: в прошлый раз вместо денег Лена запихнула флаер. Заметил поздно, уже дома. Пришлось идти на повторную встречу, в которую она все же уломала провести с ней время — покурили, медленно поебались, сожрали два круга пиццы. — Наличка это, наличка, расслабься, — смеется, спиной облокачивается об стену. — Приколы у тебя уебанские, — Киса передает пакет в ладошку, зажимает ее пальцы в кулак и, поднимая ко рту, целует. — Будешь опять ныть про бывшего, или мы пропустим эту увлекательную часть и разбежимся? — Не шипи, — улыбается. Губы красила почти тем же цветом, что и Женя. Только у Жени улыбка была более, что ли, легкая, беззубая. Такая, которую хочется сделать шире. — Опять настроения нет? Может, поднять? — Себя на ноги подними для начала. Лена фыркает и собирается уходить. Киса останавливает, преградив путь рукой. — Ту-ту-ту! Ладно, подожди. Можешь волосы высоко собрать? — Ебнулся? Кончай скуривать и жрать свой товар, совсем поехал. — Мнется, но закатывает рукав пальто, снимает резинку и собирает небрежно хвост. — Так? Помады схожи, оттенок волос и то, что на незначительную цифру были старше Кислова, — если немножко пофантазировать, то сойдет. Нет, не немножко — очень множко пофантазировать. — Вообще не так. Ну, блять, — Ваня ругается, вдруг осознав, какой дуростью занимается. — Чтобы как каре было. — О-о-о, понятно, по бывшей скучаешь? Ничего не рассказывал. Знаешь, я тоже ведь его представляю вместо тебя, у вас глаза похожи, взгляд этот томный, хотя осенило недавно, что все, у кого карие глаза, похожи как раз этим друг на друга… Завибрировал телефон. Наверняка полетели сообщения из их дружеского чата, — но нет, вибрация была одна, поэтому Ваня все же достал и проверил. На экране блокировки значилось сообщение от «Жени Сахаровой» — отправила свои зарисовки, как и было обещано. — Понимаешь, да? Значит, сказал, что не любит меня, что это лишь симпатия была. Как можно эти две вещи перепутать и столько жить вместе? — Все, пока, Лерок. Ваня поправил лямку рюкзака и побежал вниз по ступеням, слыша тихие девчачьи ругательства, скатывающиеся по этажу, как бисер с порванного браслета дружбы. Неважно совсем. Важно то, что после большой перемены у одиннадцатого «Б» будет литература, а у десятого «А» — физика на том же этаже.