Часть пятая, стать бы мне чашечкой твоего лифчика

Евгений Мягков не болел зависимостью от скрипучей чистоты — только от упорядоченности. Вещи должны лежать на своих местах, папки на рабочем столе — пересобраны, документация делалась с наслаждением, как и уборка в двухкомнатной квартире, купленной после продажи родительской. Материальный порядок — есть порядок в душе и голове; именно это Евгений прививал Жене, которая после заражения подростковой чумой отреклась от учения и больше не чувствовала раздражения при неразложенных вещах и немытой посуде. Многого труда требовалось, чтобы Евгений не начал внеплановую уборку в ее комнате, пульсирующей, как подкожный прыщ, беспорядком; чтобы не вспомнил, что полицейский, и не провел обыск без задержания. Комната Жени, которая до ее переезда была голой, с тех времен поменялась и продолжала меняться каждый год, пока девочка росла, и Евгений больше не чувствовал запашка клея и красителя, когда заходил. А заходил он со стуком и очень редко — без стука в отсутствие Жени. Не прибирался, а добывал незаконным способом улики. Все коллеги с детьми и женщины-соседки, которым он помогал по быту, предупреждали, как невыносимы подростки. Они забывают про любовь к родителям, опекунам, сбегают из дома, попадают в плохие компании, становятся вспыльчивыми, эмоциональными, пробуют алкоголь и наркотики. Евгений все прекрасно чувствовал, любое изменение и больше перечисленного боялся отдаления, броска в одиночество; то, что помимо подружек у Жени появится мальчик — туповатый в силу возраста и противный и видом, и желанием претендовать на занятое.   В середине осени рыбья кость застряла в горле — от куртки Жени начало пахнуть по-другому, дешевыми и броскими мужскими духами. До конца осени Евгений старался это игнорировать — пропихнуть кость хлебом. Но тревога не проходила, и он оставил рабочую машину у отдела и вернулся домой на поздний обед пешком в тот день, когда пошел первый снег и Женя также должна была зайти домой перед элективными курсами. Борщ был выхлебан, посуда вымыта, стирка запущена, чай налит — Женя подходит к подъезду с мальчиком, внешний вид которого уже не вызывал доверия. «Ебаный нефор», — выругался тихо Евгений, прекратив протирать пыль на листьях калатеи. Телефон вовремя вытащил из кармана брюк. Сфотографировал. Пацана этого он уже где-то видел, но явно не на улице и не в очереди на кассе — тут иное; поспрашивает у коллег, которые занимались с несовершеннолетними и рейдами закладчиков. «Сука», — змейкой скользит по подоконнику, когда пацан отворяет объятья на прощанья, для которых Женя вытащила руки из кармана. Пацан вместо объятий резко, небрежно подхватывает ее за бедра, небрежно поднимает, небрежно отпускает. Женя от неожиданности смеется. «Сука!» — тряпка сносит кружку. — Товарищ Мягков, тебя во «ВКонтакте» забанили? — шутит Константин Анатольевич, сам же посмеявшись со своей шутки, уложив шапку на стол и усевшись на стуле. — Там же можно по друзьям поискать, по подписчикам. Вернувшись в бело-желтый отдел, Евгений сразу же обратился со своей специфичной просьбой к Хенкину, предполагая, что он знает многих пацанов с района, — сын же есть, сам местный; да и были вшиты в их взаимоотношения уважение, панибратство, взаимовыручка и покрывание. — Кто сейчас сидит там? Такие же старики, как мы, — с улыбкой и добрым шепотом отвечает Евгений, присаживаясь напротив на пододвинутый собою же стул. — Сам же понимаешь, с девочками надо быть бдительнее. Они мудаков от нормальных парней не отличают. — Да-а-а, — растягивает согласие Костя, вздыхая и начиная щуриться на дверь, будто бы там показалась макушка дочери. Хлопок портфеля об стол. —  Хорошо, что Оксанка не сохнет по уголовнику или наркоману. Ну! Показывай уже жениха. Евгений протягивает телефон — Костя хмурится, всматривается, морщится, как от сильной вспышки, отлипает от спинки стула и с диагнозом не тянет: — Тяжелый случай. Он у нас на карандаше. Кислов фамилия. Учится с моим в одном классе, наверное, так с твоей и сдружились. Советую с ним по-мужски поговорить, чтоб отстал, сам понимаешь, упыренок, испортит все, а Жене скоро экзамены сдавать. Поиграется, — вздохнул, — кинет, та страдать будет, и о каких экзаменах может идти речь? — Заметив, как коллега утонул в размышлениях, Костя встает и хлопает по плечу. — Пошли морса возьмем. Хлопок — это кочка. До того, как Евгений получил новость о смерти старшей сестры, он жил в картонной коробке без крышки — внешний мир виден, хоть и частично, но из-за стенок нельзя к нему подойти. Море мочило днище — депрессивность холодила ступни — время скрутилось, как от боли в животе; рецептурный список: Новый год, Рождество, двадцать третье февраля, Пасха, Международный женский день, Праздник Весны и Труда, День Победы, сотрудника органов, народного единства. В начале работы люди будоражили, затем — начали раздражать, тыкаться уродствами, принуждать к жесткости, следом — выпало безразличие, которое расстелилось по всему существу, и потому на смерть сестры Евгений никак не отреагировал. Колодец высох. Скоро засыплют песком. Выпросил отпускные, выслушал слова поддержки и сочувствия, и было смешно оттого, что чужие люди больше старались в отыгрыше, чем он; купил билеты, подготовил документы, организовал похороны. С памятником не говорил — уступил подруге сестры, оставив их наедине. Глупо, но необходимо, сценарий прописан, крестики на полу, трагики за шторой подсказывают слова. Кульминация — встреча с племянницей. Евгений не планировал ее забирать. Он хотел посмотреть. Навестить. Кофе из автомата, перегородка из плиток стекла, мозаика на стене, мороз антисептика в носу — Евгений обсуждал здоровье племянницы после аварии с ее лечащим врачом, вертя в руке одноразовый стаканчик. Он видел ее на фотках, которые по почте отправляла сестра; не знал, болела ли ветрянкой, какие зубы все еще молочные, есть ли родимое пятно, как проходили роды, умела ли уже считать и читать, были ли дефекты в речи, плоскостопие, искривление позвоночника, врожденные патологии, попадалась ли ей молочная пенка — ничего сестра, как положено матери единственного ребенка, не рассказывала ни в соцсетях, ни брату по эмейлу. Евгений знал и помнил только ее дату рождения и ФИО. Сахарова Евгения Олеговна. Девятое августа. — Она львенок, она справится, — помнится, между вытиранием слез платком говорила подруга сестры. — Если не сможешь, Жень… Жень, послушай, если не сможешь ее забрать, я оформлю опеку. — Сотрясение, перелом… — перечислял лечащий врач. — Через пять дней выписываем. Как-то все патетично. Будь это эпизод жизни — главой читаемой книги, Евгений бы сразу же ее закрыл. — Мне сказали, вы расскажете, где мама. Врет. Не умеет врать — либо потому что ребенок и еще не научилась, как положено, либо по натуре такая. По-серьезному хмурится, глаза бегают, и взгляды их встречаются редко. Фотки сестра не отправляла уже несколько лет, — а девочка подросла. Сидела, закинув обе ноги на кровать, с краснотой под глазами и болезненностью в них, которую высосала из больничных стен. Детская припухлость, пижамные штаны заправлены в носки, сломанная рука, конфеты на комоде, купленные на развес, и еще два ребенка, соседи по палате, смотрящие мультфильм про богатыря на планшете. Евгению тошно. Даже в катафалке было спокойнее, размеренно, ехали ведь без кочек. Сейчас сильно вспотела спина. Хочется выбежать и, широко раскрыв пальто, закурить у крыльца. Он не видит в девочке продолжение сестры, видит в ней себя, и, возможно, это больше самообман из-за схожести имен, но он так же — только когда был постарше — лежал в детском отделении с гипсом, обидой на весь мир и желанием доломать себя. Кочка за кочкой. — Она умерла, — говорит Евгений и наблюдает за реакцией. Женя утыкается подбородком в коленку, хмыкает, поднимает голову, пару раз кивает. Строит из себя взрослую, а у взрослых чувства запахнуты. Всматривается в лицо Евгения, будто бы, если такие жестокие слова были правдивы, они бы отпечатались на коже. Или, может, будучи ребенком сообразительным, пыталась понять, насколько ее мать была дорога внезапно появившемуся родственнику: дрожат ли губы, заплаканы ли глаза, есть ли мешки от недосыпа. — Я знала, — опят врет, колупает резинку носков. — Это было понятно. Она бы меня навестила. — После паузы спрашивает: — Вы меня заберете или тетя Лена? Приподнятое настроение и повышенная активность у Евгения всем виделись как подготовка организма к нервному срыву, и все ждали этот нервный срыв, гадая, с какой мелочи он взорвется, — но единственное, что они получили, это второй уезд из города и возвращение с племянницей. Евгения сразу же приняли в клуб семейных людей, плевались удвоенной жалостью и непрошенными советами о том, как воспитывать детей, как толково устроить в школу, какие добротные секции, кружки есть в городе, а если и вспоминали покойницу, то в связке с бедной сироткой. Особо доставали мамочки-соседки и вернувшиеся из декрета дамы в бухгалтерии. Женя — одна из его форм, появившаяся поздно, неожиданно, неудачно и в женском обличии. Будто бы, когда Евгений спал, волчок — как в тех самых пугалках — выгрыз его бок, прихватил ребро, закопал, и выросла Женя, не знающая истинной природы своего рождения, не ведающая, что дядя — не только родной человек, но и единственный, кто может понять ее, кто знает ее лучше остальных. Это было необъяснимо — рациональность спотыкается, Евгений просто-напросто чувствовал, что Женя — это он, а он — Женя, и потому он относился к ней так, как бы относился к самому себе. И потому было странно представлять себя с кем-то, кроме себя. Драный, подзаборный кошак, Кислов, который все крутился и засирал подъезды, углы города дерьмом, и которого починит служба в армии после окончания школы со справкой, не преграда, не катастрофа — небольшая, несерьезная ошибка. Нужно лишь указать, все исправится. Как бы сильно Кислов ни приставал, воспитательский разговор с Женей и удар в живот этого гандона все исправит. Снег, упавший вчера, впитался в землю, потеплело, погода была ясная, солнечная, вновь подоконник, укороченная занавеска, пыль на листьях, чай с бергамотом. В это утро, хорошо начавшееся с зарядки и местных новостей по ТВ, Евгений обернулся к Жене, моющей посуду, — мозговые кочки. Он не представил, а будто бы увидел, как сзади ее обнимают чужие руки и сзади же берут, сдвигая домашние шорты. Нахваливают кожу, запах. Тревога — неприрученный алабай; он сгрызает все планы подготовить Женю к разговору, не дает отложить до вечера, и потому: — Знаешь, чем твой друг занимается? Евгений полностью разворачивается к замершей Жене, скрещивает руки и прислоняется к батарее. Отопления не дали. В квартире холодно. Холодно и от внутренней дрожи — озноб, болезнь какая-то, нервы студит. — Какой друг? Делает вид, что ничего не поняла. Евгений тоже долго учился врать. — Который тебя до дома провожает, — вздыхает, пытается попридержать себя. — Хватит отнекиваться. — Женя молчит, тогда он продолжает, отходя от батареи и подцепляя стул: — Наркотой он торгует, на учете школьном стоит, еще немного — и допляшется до учета в ПДН. С чего вдруг ты решила увлечься мальчиками, даже еще и такими, в последний год учебы? Не жалко сил, денег и времени? Женя делает то, что Евгений от нее никак не ожидал, — прерывает его яростным броском полотенца для рук туда, где пару минут назад стоял он, начиная свой монолог. — И что? — громко говорит, после кричит: — И что с того! Мне все равно! Да нет, не все равно. Пусть лучше злит тебя, мне приятно! — Совсем оборзела? — кричит в ответ. Женя убегает в свою комнату, Евгений — за ней. Успевает задержать дверь, пролезть внутрь. — Отстань от меня! Евгений ближе — не крик, а визг: — Да отстань от меня! Оставь в покое! Я могу общаться с кем хочу! — Дура? Нашла с кем общаться! С наркоманом и торгашом! Подсунет тебе что-нибудь, заставит принять от большой любви или помочь раскидывать закладки. А дальше что? Венерические, передоз, уголовка! Что страшнее? — Не будет такого! Уйди! Женю трясет, она хочет что-то ударить или, например, снести все со стола, но по итогу все, что делает, это следит за дистанцией между собой и дядей, боясь прикосновения — грубого по неосторожности и на эмоциях или чересчур ласкового, из-за которого польются слезы. — Солнышко… — шепчет Евгений, сумев в борьбе взять Женю за руку. Тянет на себя. Девочка брыкается, визжит, и это впервые, когда она вела себя настолько импульсивно и зло; когда их типичную ссору между «отцом» и «дитем» невозможно было остановить переходом на шепотливую нежность; когда они орут не переставая, потому что не слышат друг друга и не хотят слышать. Евгений понял: дружок — не просто дружок, он авторитетнее, влияние его глубже. Евгений боится: поищи он по шкафам, найдет зиплоки, а, позвонив Ситницким, узнает, что Женя все это время не ночевала у подруги, еще немного надавит — убежит насовсем, и теперь есть с кем. Кажется, теряет себя и вновь остается один.   — Успокойся! — С силой хватает за плечи, трясет. — Ты не будешь с ним общаться, поняла? — Отстань! Вырывается — кочка — запутанные волосы — страх — попытки вернуть. Евгений думал, что Женя умнее, — но она такая же тупая, как он в семнадцать лет. — Это моя жизнь, не твоя! Отстань! Дай мне собраться в школу! Алабай сгибает задние лапы. Женя, запыхавшаяся из-за эмоций, пытается сбежать с квартиры — ей не получается даже выйти из комнаты. Одинокий, испуганный алабай начинает кусаться. Евгений кричит, принижает, трещит подзатыльник, и после удара все наконец-то затихает, кроме вечного фонового шума — воробьев. Женя хочет выйти. Найти выход. Единственный выход — окно. Пробегает по кровати, ударяется коленкой об подоконник. Окно открывается так, как Женя представляла открытие аварийной двери в самолете, — воздух на четвертом этаже втягивает. Воробьи издают звуки, подобные скрипу тонких железок, носок скользит по отливу и мочится в его грязи. Сомнений нет — адреналин гудит — шаг да шаг — нужно сделать его быстро. Дядя втягивает сильнее, неосторожно — обеими руками, и валит боком на кровать, прижимаясь грудью к спине Жени тесно, жалко. Выкатился камешек из горла при произнесении слова «больно», и после брыканий зарыдала. Зарыдал. Вошел. Заскулил. Она не помнит, всегда ли лицо вахтерши было измученным, недовольным, а младшие классы — бесячие, с рюкзаками-кубами. Все, что слышала и видела Женя перед первым уроком, казалось ей грязным, как пол на первом этаже, и чересчур вызывающим, как тропинка из коричневых следов до раздевалки и курящая одноразку десятиклассница у главных ворот. Все злило, угнетало шумностью и броскостью — повлияли два события, которые чувствовались очень далекими, просроченными, не сегодняшними: открытие окна и рыдание в замкнутых объятиях. Воспоминания хлопают в ладоши, издеваются, холодом дырявят наполненный яичницей желудок, Женя не понимает, как она оказалась в школе, в раздевалке, и не понимает, оставаться ли ей на уроках или спрятаться в мастерской. В раздевалке было чуть-чуть потише, чем в коридорах — еще не та погода, чтобы девочки задерживались, снимая гамаши или джинсы, и не настолько много времени до звонка, чтобы посиживать у подоконников и ждать одноклассниц. Женя должна была успокоиться. Она очень старалась притупить чувство тошноты, поглаживая языком небо, и перезапустить ритм дыхания, ненавидя себя за то, что испытывала сильные, безымянные эмоции. — Приве-е-ет! — протянула Нина, похлопав по плечу. Хлопок вывел. И то, что от Нины пахло холодом и арбузной жвачкой, то, как она была беспечна, весела, то, какой у нее был аккуратный абрис лица и небольшая грудь. Женя запуталась в петельке кожанки. — Ты геометрию сделала? — ничего в этом вопросе не было, но Женя оскорбилась. — Дашь списать? Раздражение — петелька лопнула, кожанка свалилась на пол. Грязный, мокрый. Хлопок — Женя ударила по основанию вешалки. Выбежала из раздевалки, свернула налево, к безлюдной лестнице и остановилась на межступенчатом островке, но Женя не здесь, не в тесных зеленых стенах, — а там, перед открытой аварийной дверью самолета, где приятная боль на боковинке ладони, на коленке, бедре и возбужденные вздохи-выдохи у правого уха, измельченные в скулении и жалости. Дверь на третьем, розовом этаже Женя открывает аккуратно и подбадривает себя: все нормально, нужно пережить, отсидеть уроки, позаниматься с Яковом Дмитриевичем, а вечером вернуться домой, и все будет нормально, забудется, как всегда. Она займет свою голову тригонометрическими формулами, страданиями «любовной души» Блока, векторами, построением гипсовых голов и композицией объемных фигур. Кислов спрыгивает с подоконника и подбегает к Жене, задев фикус у кабинета биологии. Вернее сказать — по-детски набрасывается сбоку. Женя слишком отчетливо замечает кривую усмешку Хенкина, которую он скидывает кивком головы и разблокировкой самсунга, да замудренные мысли Меленина, кружащие над головой подобно мухам. Она смотрит на них, стоячих вдалеке у окна, зло. Зло смотрит и на Кислова, а он — привычно склоняет голову, не поднимает подбородок, хоть делал это в разговоре с остальными, и преграждает путь. — Прикинь, я посмотрел этого, э-э-э, Грея. — Вздыхает, чешет затылок. Женя повторяет его жест — уводит руку, проверяет, есть ли на ее затылке шишка. — Тема с пидорасами раскрыта на все сто. А ты че, как? Может, прогуляемся после уроков по набережной: типа, красиво и романтично? — Нет, — отвечает и обходит Кислова. Он успевает подхватить ее за висевшую лямку сумки и приостановить. — Что не так, с парнем поругалась? — Отстань от меня! Злоба кипит под крышкой, обугливается. Женя говорила: «Отстань» слишком много раз, и никто ее не слушает, все делают только то, что хотят. Кислов — не исключение, он не отстал, не отпустил лямку. — Что ты привязался ко мне? Не понял? Отстань! Вот больше не подходи ко мне, не нужны мне эти твои тупые подарки в почтовом ящике, не провожай меня, не жди у художки, не разговаривай со мной, не присылай свои сырые демки — ничего не делай! Кислов на это сдвигает брови и открывает рот, а Женя вовремя его затыкает: — Нет! Вот нет! — и сворачивает в женский туалет. В туалете опять курилка с разложенными снастями и обустроенной палаткой. На этот раз десятиклассницы, схожие из-за популяризованного корейского макияжа с выделением мешков и синяков под глазами на друзей-пьяниц. Женя шипит и, сбивая ершик, кидает сумку в кабинку посередине. Ей бы хотелось наехать, прогнать десятиклассниц, но они уползают сами — замечают, как заходит Кислов. Женя замечает так же. Чувствует, как он злится, как легко и просто она его заразила, только легче не становится, и потому убегает в кабинку. Садится на опущенную крышку, придерживает дверь. Вот бы прокричаться. Выпустить нечто зудящее, что запустили во внутренности без согласия, и разъебать немытые стекла. Кислов дергает на себя дверь кабинки, распахивает — у Жени от возмущения запутались во рту звуки от букв. Брови у него по-прежнему сдвинуты, глазки черные, а хвост распущенный, вставший дыбом. Массой и ростом он не был похож на дядю, и оттого не пугал, не вызывал отторжения и потребности защититься. Кислов — не угроза, а причина возникновения угрозы. Именно из-за него она поссорилась с дядей утром. И нашла из-за кого: Ваня ведь действительно наркоман, об этом рассказывала еще Нина, сплетничающая с Димой на большой перемене и на уроках физкультуры. Первое, что формировалось в голове у Жени при слове «наркотики», — ситуация на выезде у дяди. Он рассказал с родительской строгостью в золоте летней кухни, как наркоманка свалилась случайно с балкона. Хотела закурить. И она продолжала тянуться к сигаретной пачке, будучи уже со сломанными после падения ногами. Жене казалось, что наркоманы связаны только с дядей, никак не с ней самой; другая раса, искалеченные орками эльфы, обитающие в труднодоступных землях. Они должны быть заметны, легко читаемы — Женя пересмотрела все брошюрки с дядиной работы о распознавании наркомана среди обычных граждан и оказалась в итоге обманута каким-то парнем на год ее младше. — Хули случилось? — спрашивает Кислов, все еще держа дверь кабинки. Женя пожимает плечами. Кислов на наркомана совсем не похож, и она была уверена, что дядя ошибается: он дурь не подбросит, венерическим не заразит, продавать и пробовать не заставит. — Ничего не случилось, просто отвяжись. — Это нихуя не ответ. Но им все равно больше не стоит общаться. Без драматизма. Кислов мотает головой, обе руки заводит за шею. Хочет еще что-то сказать, — но тут вдруг согласно кивает головой, зажимает нижнюю губу. — Ладно. Отвязался. Когда уходил, стукнул по двери кабинки, закрывая ее, — задрожал корпус, а Женя выдохнула. Спрятала лицо, попробовала разрыдаться. Не получилось, лимит превышен. Заорал звонок. Помнит: общаться они начали после хутора. Как-то само по себе завязалось через долгие телеграмные цепочки сообщений и приветствия-переглядывания в столовой, у ворот школы, в курилке и коридорах. Жене нравилось, что Кислов ее слушал, давал трещать о классике, фильмах и сериалах, о пиксельных играх, рэп-баттлах, нишевой российской музыке, раздражающей учительнице физики с треугольными очками и японском джазе, не затыкал при рассуждениях об общепринятых стандартах красоты, которые отличались от стандартов красоты художников, и до конца дослушал «Почему песочная выпечка с мармеладом — лучшее, что продают в школе». Небольшое течение времени, — и были разрешены кружки, голосовые и проводины до дома. Текстовое общение трещало в руках, из трещин выходило живое. Женя относилась к этому без нервозов, тревоги, она бы никогда не подумала, что дядя увидит их вместе. Для нее все было предельно просто: то, что она занята, для Вани обозначила сразу, и ни разу не позвала его по имени. Всегда «Кислов» или по-издевательски «Киса». Для нее все было просто: они — разные, не будут никогда вместе. У нее — прекрасное будущее в Питере, у него — непонятное будущее. Будущее, от которого он сам ничего не ждет. Не было даже никаких сопливых мечт о музыкальной карьере, о том, что он уронит запад и повертит на хуе индустрию. Женя же слишком громкая в желаниях. Ей хотелось и того, и другого — всего сразу, утопить себя в делах и обязанностях, забыть о существовании других людей и эмоционально захоронить себя в тридцать. Снег шел все чаще, а таять начал реже. Гнилые листья переварились. Море замурлыкало, как советский холодильник. У Жени — зуд на пальцах от химии и холода, шишка на правом безымянном, отросшие кутикулы и след от ожогов на левом запястье. Ей очень хотелось быть Ниной — миниатюрной блондинкой с ухоженными ногтями, ровным срезом волос и полной семьей. У Нины были бабушка и дедушка, к которым она ездила каждое лето, младший брат, декретная мать с бровями-ниточками и отец с блестящими часами. Быть как Нина — значит, быть девушкой с тишиной, спрятанной внутри очищенного мандарина. Тишина была и у Кислова. Она мурчала морем. — Женя, подойди после урока, — сказала учительница по математике, не назвав ей одной-единственной оценку за контрольную. И после урока: — Милая моя, у тебя два. Нужно исправлять. Скажи, пожалуйста, ну что тебе-то было непонятно по теме? Жене думалось, что ей все было понятно, и она не надеялась на оценку ниже четверки. Решила все задания раньше звонка, даже оторвала дополнительный листок-черновик, чтобы перепроверить себя. На других занятиях — хуже: стихотворения, теоремы, формулы, даты — забывались, успеваемость мчалась вниз, как ребенок с ледяной горки на картонке. От запаха мела и грифеля тошнило. Кислов не писал. Не звонил. Иногда глядел в спину. Мел так же больше не писал. Женя чувствовала тревогу каждую минуту. Даже тогда, когда рисовала, или включала диснеевский мультфильм «Геркулес», который всегда — еще с детства —  работал уколом успокоительного. Когда рисовала, тревога пушилась, напор на карандаш становился сильнее, штрихи и линии построения — удары двуручного меча по бумаге. Яков Дмитриевич смотрел на процесс работы Жени без очков и, если была возможность, надолго не оставлял ее одну. Посиживал за учительским столом, разделяющим мастерскую на две части: в одной проходили уроки по живописи, в другой — по рисунку. Он предлагал кофе, послушать вместе с ним лекции, разыграть партию в шахматы и отвлечься, вернувшись к абстрактной живописи. Но и абстракция не получалась. Неудачи не складывались между собой — множились, возводились в бесконечность. Женя уже готова была уйти в истерику из-за уроненного телефона или из-за любой другой мелочи, незначительной и случайной. — Ты нашла свеклу? — спросил Яков Дмитриевич, собирая с панелей кнопки-гвозди. — Я не нашла свеклу, — Женя вздохнула. — Я не понимаю. Цвета при смешивании грязные. Построения грязные. Я сама ужасно грязная. Я не хочу больше… — Что не хочешь? Женя промолчала. Стала закрывать банки с гуашью. Пачкались пальцы и ладошка. — Отдохни-ка. Не занимайся пока. Не рисуй совершенно. Просто гуляй и дыши. Волосы отрасли. Челка мешалась, лезла в глаза. Появился сквозняк на набережной. Дядя вновь начал хватать за волосы. Тогда, когда рассержен, возбужден, и тогда, когда кончал. Женя откладывала карманные для похода в парикмахерскую. Чудилось, что после ей станет легче, но, отсидев положенное время, кивнув молодой женщине с ягодной улыбкой, она почувствовала лишь усталость в спине и желание съесть бутерброд с сыром. В здании, где открыта парикмахерская, также — булочная и мастерская по изготовке ключей. Женя купила сырную палочку и закурила на глянцевой стороне улицы, совсем забыв об осторожности. Кислов появился из-за угла. Цокнул, закатил глаза, они вернулись к началу — когда ничего не было. Великая школьная драматургия. Но на этот раз Кислов, поднимаясь по ступенькам крыльца, заговорил: — Ну вот, блять, со всеми моими родственниками знакома, а мы даже не успели поцеловаться. Он вбросил это, не ожидая ничего в ответ, как бы в шутку, как бы от обиды. Женя не поняла, что он имел в виду, и не успела переспросить — слишком быстро скрылся за стеклянной дверью. Они продолжали не разговаривать. Они даже не здоровались, только разглядывали друг друга, пока один не замечал. Жене нравился затылок Кислова — там волосы были похожи на голубиное оперение на шее; то, что он ходил в чем-то мешковатом, черном, напоминающем эстетику неоновой, европейской готики, пропитанных пивом гаражей и романтику лирического героя «Щенков». Из их недолгого общения у Жени уже сформировался образ его будней: компьютерный клуб, ангар заброшенного парка аттракционов, неоткрытые учебники, пустые тетрадки и старый ноутбук на горчичном столе с программой «Фрутилупс». Ей нравилось думать, что даже с непонятным будущим у Вани все хорошо — из-за мурчания моря и отсутствия уведомления о входящем сообщении от «Жени Сахаровой».