Забвение. Следы в тишине.

«И в конце концов мы были всего лишь людьми, пьяными от идеи, что только любовь может исцелить нашу разбитость.

Но мы забыли, что любовь — тоже зеркало, а зеркала не лечат раны, которые они отражают.

Они лишь показывают, где мы кровоточим.»

Фрэнсис Скотт Фицджеральд.

Великий Гэдзби.

Казалось, время внутри кабинки растянулось до бесконечности, или и вовсе остановилось, но когда они открыли дверь — мир не изменился. Всё было по-прежнему. Те же огни, те же ритмы, тот же гул толпы. Клуб жил своей жизнью, не замечая, как у кого-то только что взорвалась и заново возродилась вселенная. Маринетт поправила одежду, волосы. Лука застегнул рубашку наугад, пуговицы сбились, но ему было плевать. Он даже не заметил этого. Его никто не будет рассматривать. Никто ведь не знал. Никто не видел. Никто и не должен был. Они вернулись к друзьям по отдельности. Сначала она, а следом словно тень проскользнул и он. Между ними не было неловкости, стыда или сожаление. Все было, как обычно. Они стояли рядом и просто растворились в всеобщем веселье. — О! Где вы были? — заорала Алья, запрыгивая к ним с новым коктейлем. — Упустили битву века! Айван и Ким танцевали с барным подносом на голове! Лука усмехнулся. Мари кивнула, взяла бокал, и жадно осушила его, словно в ней ожила сахара. — Идём, — Натаниэль подмигнул. — Абсент не ждёт. Адриан решил, что мы должны попробовать все виды сегодня. Ещё пару капель — и мы точно вызовем зелёную фею! Стол уже пестрел не только зеленью, но и красными, голубыми и даже черными оттенками.. Фонтан работал, кубики сахара блестели, лёд скрипел. Смешивались смех, алкоголь и напряжение, которое никто не замечал. Маринетт пила, смеялась, хлопала в ладоши, Лука подпевал строчке из старой песни Джаггета. Танцы снова захватили всех. Нино запустил пьяный караоке, Ким – игру в бутылочку. Компания разделились на двое. Кто-то пел, кто-то целовался. Всё было безумным, лёгким, пьяным и... слишком громким, чтобы слышать себя. Они не смотрели друг на друга. Почти не касались. Но раз за разом взгляды пересекались в воздухе — на долю секунды, как случайный ток. Ночь сменилась ранним утром, когда клуб начал медленно выдыхать из себя утомленных гостей. Музыка все еще билась где-то в стенах, но теперь она ощущалась не как ритм — а как пульс самой усталости. Абсент, гремучий, зелёный, сладко-горький, сделал своё дело: реальность будто смазалась по краям. Люди говорили замедленно, смеялись не в попад и постоянно что-то забывали. Нино был первым, кто рухнул. В буквальном смысле. Он лежал на диване, накрыв лицо кепкой и шептал: — Я только на пять минут... потом — за пиццей... потом... потом... Алья сидела рядом, пытаясь вспомнить, как вызывать такси, но телефон всё время ускользал из пальцев. — Кажется, я только что отправила сообщение своей преподавательнице по журналистике с эмодзи баклажана… — шлепнув себя по лбу пробормотала Сезар полусонной Маринетт, которая лежала у нее на коленях. Адриан считал себя одним из самых трезвых — но и его глаза были странно расфокусированы. Он сидел за баром и пытался следить за тем, чтобы все успешно отправились по домам. Но выходило скверно. — Мне кажется, я чувствую вкус цвета. Этот цвет… — на вкус как мята... — бормотал он, уставившись в неон ярко розового цвета над барной стойкой. Он обнимал всех подряд и пытался выдать всем философские напутствия: — Вы — мои друзья. Но вы также — звёзды на чёрном небе. Не гасните, ладно? Казалось, что их зона отделенная от всего клуба превратилась в отделение психбольницы, где каждый имел свой диагноз и жил в параллельной вселенной. Аликс ходила кругами, с одной туфлей в руке, абсолютно уверенная, что выиграла Олимпиаду. — Кто ещё может выпить три шота и выстоять на одной ноге? Никто! Вот! Айван просто сидел на полу и смотрел на неё снизу вверх, медленно хлопая глазами. — Ты моя героиня. Пожалуйста, только не троись в глазах… Ким и Натаниэль обнялись. Просто так. Минут на десять. Ни слова. Просто стояли. Обнявшись. А потом случился самый нелепый диалог в истории этого заведения. — Ты тоже чувствуешь, что твои уши стали больше? — спросил Ким. — Нет, но мои мысли пахнут огурцами,» — ответил Натаниэль, не моргнув. Марк смеялся, как будто услышал лучший анекдот в жизни. Он хохотал над своей собственной рукой. — Посмотри, Нат, моя ладонь похожа на Францию! — Пора домой, любовь моя географическая… Я хочу огурцов… — совершенно обыденным голосом ответил зачинщик сего аттракциона. Хлоя танцевала медленно одна на барной стойке, размахивая пальто как плащом супергероя. — Я — королева ночи. Я спасаю мир… от трезвости… — и это не выглядело театрально. Нет — это выглядело просто безумно. Лука — его уже не было. Или он был? Кто-то говорил, что он ушёл первым. Кто-то — что он вернулся. Но никто уже точно не помнил. Его образ растворился, как абсент в фонтане — осталась только легкая, щемящая пустота, как от чего-то важного, забытого в спешке. Когда они начали расходиться, рассвет уже окрасил небо над Сеной в золотой. Машины подъезжали одна за другой, люди выпадали из клуба, как из кино: в разной степени разобранности, счастья и легкой тревоги. Кто-то звонил родителям. Кто-то — другу, которого не было. Кто-то — просто обнимался с воздухом. А в голове у каждого звенело только одно: «Что это вообще было?»

***

«Я кричала без звука, без слов —

Мне не дали шанса на память.

И теперь в моей крови любовь

Смешалась с осенней печалью.»

Маринетт проснулась у Альи с пульсирующей болью в голове, как будто кто-то методично бил кувалдой изнутри. Глаза не сразу открылись. Всё вокруг было размытым. Казалось, что все вокруг было покрыто мутным стеклом. Тело было липким от пота и ныло, как после бега по гравию, и при малейшем движении отдавало тянущей, неприятной тяжестью, словно ее волоком тащили через весь клуб. Губы обкусанные, сухие, потрескавшиеся. Словно она целовалась до одурения, до боли. Или кусала их от чего-то. От страха? Возбуждения? Или истерики? На языке - мерзкий привкус железа, как будто она жевала мятую фольгу и запивала несвежим молоком. Она медленно села, схватившись за виски. Комната слегка качалась. Ее тошнило. Ноги дрожали. Сердце било тревогу от незнакомого и крайне неприятного ощущения. Промежность горела тупой, но чёткой болью, глубоко, не на поверхности. Боль была не колкая, не резкая, но плотная, теплая. Как будто что-то произошло, и тело теперь об этом помнило, даже если разум не хотел. “Что это за боль? Почему она саднит именно там?” — вопросы сами собой появлялись в ее и без того больной голове. Она никогда не делала этого. Никогда даже не думала, как это будет. А сейчас, будто через неё кто-то прошёл, оставил след и исчез. Внутри что-то сжалось. Боль стала сильнее, будто услышала её мысль и решила подтвердить. Мари разрывалась между тошнотворной догадкой и полным непониманием. Ей хотелось найти что-то, что бы объяснило: шутка? Ошибка? Болезнь? Или, может быть, любовь? Она изо всех сил старалась верить в лучшее и что все не так, как бывает с глупыми девочками в тех страшных передачах по телику. Собравшись с силами, метиска встала и, шатаясь, пошла в ванную. Зеркало отразило нелепый, чужой, болезненный образ: спутанные волосы, размазанная тушь, след от губной помады, запавшие глаза. Ничего нового. Просто похмелье. Просто ещё одна ночь, которую тело прожило без неё. Она включила воду. Пар быстро наполнил комнату. Руки механически начали расстёгивать рубашку. И тут пальцы нащупали: одной пуговицы не было. Отлетела? Или её кто-то сорвал? Брюнетка нахмурилась. Внутри что-то кольнуло тревожно. Она сняла изрядно помятую рубашку и заметила: кружево на лифчике было порвано. Лямка висела, как разорванный шнурок. На груди – следы: тонкие, розоватые, вытянутые пятна. Засосы? Или отпечатки от губ, зубов? Она не помнила совсем. Ни лица, ни поцелуев. Ничего. — Что за чёрт… — пробормотала она. Стянула белье и, обернувшись к зеркалу, разглядела свое тело. На бедре - след от пальцев. На ягодице - смазанный синяк, как от сильного захвата. Ее передернуло. Голова начала кружиться, под ложечкой заныло. Промежность тоже ныла. Странная тянущая боль продолжала напоминать о себе. Не такая, как вовремя месячных. Глубже. Словно всё внутри воспалилось, натянулось, сопротивлялось. Она вздрогнула. — Нет... нет, — голос стал хриплым. Вспомнить — что-то, хоть что-то. Текила. Абсент. Смех. Тосты. Барная стойка. Танцы. Абсент. Феи… И больше — ничего. Внутри поселилась странная пустота. Глухая. Как будто что-то важное произошло, но ей не дали это запомнить. Не сохранили ничего. Ни мыслей. Ни слов. Маринетт села на край ванны, не в силах больше смотреть. Закрыла лицо ладонями. Горячие капли — пота? слёз? — текли по шее. Она пыталась еще раз вспомнить. Что-то, хоть что-то. Обрывки. Вспышки. Лица. Но ничего путного. Девушка резко встала, руки дрожали, грудь сжималась, дыхание сбилось. Она наклонилась над раковиной — и её вырвало. Горько, тяжело. Из глубины. Руки вцепились в бортики, как в спасательный круг. А потом — взгляд вниз. На трусиках — маленькое пятно. Кровь. Совсем немного. Но достаточно, чтобы в теле всё похолодело. Чтобы дыхание стало неровным. Чтобы всё внутри сжалось от страха. — Это... месячные?.. — голос ее предательски дрожал. — Но… они же были… недавно… я же… я же считала… Сердце стучало слишком быстро. Паника внутри нарастала. Дюпен-Чен снова закрыла глаза и попыталась вспомнить еще раз хоть что-то с прошедшей ночи. Кулачки сжимались, дыхание учащалось, голова кружилась. И тут её словно ударило воспоминанием. Холл. Свет от неоновых ламп. Мужской голос. Слишком близко. — Такая красотка... жаль оставлять одну… Запах алкоголя. Его рука на щеке. Прикосновение. Обволакивающее. Холодное. Грязное. Грудь сжалась. Воздух не шёл в легкие. Она не помнила, что было потом. Только вспышки. Страх. Плач. И... чья-то теплая грудь… — Нет. Это… не-невозможно… — ее начало трясти от нахлынувших эмоций. Она видела перед собой липкий взгляд чужих глаз. Ощущала фантомное прикосновение к лицу холодных в пальцев. Брюнетка сжимала бортик обеими руками, и продолжала дрожать. — Ч-чт-то прои-из-зошло? — её голос был хриплым, почти беззвучным. Она опять начала заикаться, как в школе. — Ч-что я... с-сдела-ла? Ч-что с-сдел-лали с-со м-мной? Она не знала. Никто не знал. И, хуже всего — Мари не могла вспомнить, была ли с кем-то. И если была... то с кем? И почему внутри — ощущение потери? Не просто утрата. А настоящей потери себя. Она закрыла кран. Посмотрела на себя в зеркало. Брюнетка долго рассматривала свое отражение. И не узнавала. Казалось, та девушка за стеклом знала больше, чем она сама. — Нет, нет... — снова пробормотала метиска, надеясь, что это не так, что это не то, что она думает. Ее разрывало от страшных мыслей. В голове вертелись нескончаемые вопросы: — Как она оказалась в такой ситуации. Как могло всё дойти до этого? Маринетт залезла в ванну и встала под горячие струи воды, пытаясь избавиться от этих страшных мыслей. Вода лилась, сбивая с плеч напряжение, но она не могла избавиться от тревожных ощущений. Она терла себя мочалкой, до боли желая смыть с себя всю грязь ночи. Это случилось. Все ровно так, как она и думала. Думала и боялась. Что делать? Рассказать? Но кому? Алье? Родителям? Луке? Нет. Нет, она не могла. Её гордость, её желание не показывать слабость мешали признаться в этом. Не сейчас. Ей было слишком страшно. И противно от самой себя. Каждое прикосновение к коже вызывало отвращение, паническое желание сбежать из собственного тела. Казалось, на ней кто-то оставил метки. Присвоил. Выйдя из душа, она закуталась в полотенце, но даже ткань показалась чужой. Как будто тело не принадлежало ей. Чувства не принадлежали ей. После душа она почувствовала себя немного лучше, но что-то всё равно оставалось странным. Ощущение пустоты, неясности. Это, наверное, было всё, что она могла сказать себе. Всё это было размытым, как и её воспоминания о ночи. Когда она вышла из ванной, Алья уже была на ногах, поправляла очки, как всегда — в моменты, когда начинала что-то подозревать. — Ну как ты? — мягко спросила она. Мари изобразила улыбку. Натянутую, но привычную. — Голова... — она тронула виски. — Болит ужасно. Ничего не помню. Ну и ночка. Алья хмыкнула, пробормотав что-то про то, что Адриану влетит, но допроса не устроила. Хотя в её взгляде скользнула тень тревоги. Маринетт быстро собралась. Автоматически. Руки двигались, как в театре теней. Мысли текли вразнобой. И всё, чего она хотела — понять… факт того, что она была этой ночью с кем-то оспаривать не имело смысла. Хотелось понять кто это был. Хотелось верить в чудо. Хотелось, чтобы это был тот, кого она так долго запрещала себе любить… Ну на крайний случай Адриан. Пусть лучше он, чем кто-то чужой… Хотелось бы просто понять, что случилось этой ночью… Потому что в груди жило ощущение утраты. Не просто обрывка памяти. А куска себя. Как будто кто-то вырезал из неё важную часть — и унес.

***

А в другом конце города Лука проснулся от боли. Не душевной — физической. В голове стучало так, будто внутри Айван репетировал барабанное соло, выстукивая ритм прошедшей ночи. В горле пересохло. Во рту вкус металла и полынной горечи. Он попытался сесть, но тошнота подкатывала с каждой попыткой пошевелиться. Все тело ломило, мышцы болели так, словно он всю ночь в зале провел, а не вечеринке в клубе. Куффен приоткрыл один глаз. Затем второй. Родной потолок, с паутинкой в углу, которую он обещал себе убрать еще пару месяцев назад. Из приоткрытого окна тянет привычным речным илом. А еще чем-то мерзким из глубины его же желудка. Парень с трудом привстал, осмотрелся. Он был дома, но почему то было полное ощущение того, что что-то не на месте. Было странно. А что еще более непонятно — он ничего не помнил. Ни как прошла вечеринка. Ни как попал домой. Ничего. Сплошная черная дыра. — Что вчера было? — прошептал он, задавая вопрос себе. Виски запульсировали с новой силой. Лука вновь лег на мягкую подушку, зажмурился в надежде вспомнить хоть что-то. Тело прошибло жаром, а потом передернуло. Он вспомнил: клуб, отвратительная музыка, смех друзей, Маринетт, ее странное поведение, коктейли, танцы… Он помнил, как сказал “пока” и пошел к выходу. Помнил, как обнимался с Натом и Айваном на улице — прощался. А дальше ничего. Пустота. Провал. Точно кто-то вырвал важную страницу из его жизни. Но, что самое странное – его тело. Оно будто не принадлежало ему. Мышцы ныли, голова болела… И… возбуждение. Слишком отчетливое. Будто его застали за его самой грязной фантазией. Он опустил взгляд — эрекция. Пульсирующая. Напряженная. Не такая, как обычно бывала по утрам. Чужая, словно не из его тела. Брюнет застонал, накрыв лицо руками и перевернулся на живот, в тщетной попытке придавить это ощущение. Сейчас это совсем не кстати, он явно проспал. Слышал, как Анарка за дверью кричит. Будет Джулеку. “ Черт… Как же это все не вовремя…” — он лежал на животе, думая лишь о том, что не может себе позволить сегодня отвлекаться на рвущиеся инстинкты. Он конечно осознавал, что ему будет тяжело, но он дал себе слово, и собирался его держать. Мысли невольно пришли к Маринетт и это стало роковой ошибкой. Его утренняя проблема не то, что не ушла. Наоборот — словно усилилась, то ли от давления, то ли от любимого образа. — Почему?.. Черт возьми… что за хрень?.. — ему всегда удавалось усмирить свое возбуждение, но в этот раз все было не так. Даже гадкие картинки, которые он сейчас представлял, не помогали. Ничего не помогало. Его тело отказывалось подчиняться, чтобы он не делал. Брюнет уткнулся лицом в подушку и зарычал от бессилия. Он попытался напрячь свои извилины, чтобы вспомнить хоть какую-то деталь из прошедшей ночи, но ничего. Никаких образов. Никаких воспоминаний. Только смутное тревожное ощущение, будто что-то было. Что-то очень, очень важное. Что-то запретное. Словно тело знало, что произошло, но мозг отказывался это признавать. Он приподнялся, скинул одеяло и посмотрел на себя. Рубашка помятая, пуговицы застегнуты в каком-то идиотском порядке, будто кто-то делал это вслепую. На ногах болтались до конца снятые джинсы. Как напоминание о бессильной попытке раздеться. Боксеры. задранные и перекрученные. — Да, что за херня? Как можно было так нажраться? Я даже раздеться был не в состоянии? — он злился и недоумевал одновременно. Никогда с ним не случалось подобного. Куффен скривился, все тело болело, внизу живота туго тянуло. И этот настырный стояк никак не хотел спадать. Лука скинул джинсы и босиком встал на деревянный пол и, пошатываясь, зашагал до душа. Каждое движение отзывалось глухим эхом в пояснице. Дощатый пол Либерти скрипел мягко, словно тоже до конца не проснулся. Корабль казался тоже полусонным существом, непонимающим, за что ему такие мучения. Где-то на кампусе звенели кастрюли, и был слышен голос Анарки. Она что-то напевала, нервничала. Не каждый день провожаешь сына на другой континетнт. Музыкант, старательно прикрывая свой стыд, проскользнул за дверь душевой и закрылся. Он включил воду. Вначале ледяную – вдох резкий, почти крик. Потом резко горячую. Пар заполнил тесное пространство. Лука закрыл глаза и оперся лбом о плитку, позволяя воде стекать по спине, по груди, животу и ниже… Но возбуждение не утихало. “Тело что-то помнит. А я — нет.” — Он вздохнул отпуская мысли. — Ничего не могло случиться. Видимо просто сон был слишком реалистичный, вот и результат. Пора перестать мечтать о ней… Еще один вдох. И тут взгляд зацепился за что-то в запотевшем зеркале – небольшое темное пятно на шее. Синяк… Не от удара. Скорее… от губ. Засос? — Хрень какая… — потер он потемневшую кожу. Наверняка это все шуточки Нино и его дурацкие игры. С ними всегда так. — попытался успокоить себя парень. Но во всем этом было что-то пугающее. Горячая вода стекала по шее, плечам, спине. Лука стоял, прислонившись лбом к запотевшей плитке, сжав челюсти. Пульс бил в висках, в груди, в паху — особенно в паху. Он был возбужден до боли. И это злило. — Почему? От чего? Он не знал ответов. Он не помнил. Только эта напряженность внизу живота, как будто тело жило отдельно от него. Он обхватил себя, провёл ладонью по животу, ниже — туда, где ожидал привычного облегчения. Закрыл глаза. Выдохнул. Представил что-то абстрактное… что угодно. Но мысли всё равно возвращались к ней. Всегда только она приходила к нему в такие минуты в голову. Он обещал себе каждый раз прекратить, но не мог. Ничего не мог с этим поделать. Ему было стыдно, но каждый раз он опускал руку туда, где изнывало его желание, и закрыв глаза, видел лишь её. Раньше ему хватало хотя бы нескольких касаний. Даже одного, чтобы стало легче. Но не сейчас. Этого было мало. Не отпускало. Рука двигалась автоматически, выученно, как всегда. Пальцы сжались сильнее вокруг плоти. Но возбуждение не спадало. И оргазм не приходил. Он ускорил движения, сцепил зубы… М а р и н е т т. Перед глазами встал отрывок: как она смеялась на вечеринке, волосы сбились на плечо, а юбка поднялась чуть выше, оголяя подтянутое бедро, когда она поднялась на барную стойку. Как она бросила на него пьяный, дерзкий взгляд — будто вызов. И этот взгляд… что-то дрогнуло внизу живота, как электрический разряд. — Чёрт, — выдохнул он, стиснув кулак. Он не хотел. Ему было стыдно. Это было неправильно. Но образ — её губ, её шеи, той рубашки из прозрачного шитья — не уходил. Он почувствовал, как напрягается ещё сильнее, как будто организм мстил за что-то неосознанное. Он сжал себя, вспоминая, как совсем недавно её рука коснулась его плеча, а потом опустилась к груди. Случайно. Тогда он вздрогнул, но сделал вид, что не заметил. Он застонал — не от удовольствия, а от ярости. Потому что не мог. Не мог кончить. Хотя возбуждение било в грудь, в позвоночник, в бёдра. Он выругался сквозь зубы. Еще одна попытка — тщетно. Только усиливалось ощущение боли в паху, тупая, тянущая, будто не выспавшееся желание стиснуло его изнутри. Было жарко, тело стонало от нужды — но разрядка не наступала. Словно она уже была, и тело требовало большего. — Проклятье... — прошипел он, опуская ладонь по шершавому бедру. За дверью послышался голос: — Лука! — Анарка. — Ты в душе уже двадцать минут! Сын, у тебя самолет через час! Он замер, стиснув зубы. Напряжение в теле сорвалось с петель и превратилось в раздражение. — Уже одеваюсь. — крикнул он в ответ. — Ещё чуть-чуть... мать твою... — выдохнул он шепча. Но знание, что за дверью стоит Анарка, и её слова... с каждым движением только подталкивали его ближе к раздражению... усугубляя всё. Возбуждение превратилось в фрустрацию. Стыдно. Глупо. Больно. Куффен психанул, отдернул руку. Вода продолжала литься, капли падали с подбородка на ключицы. Он ударил по кафелю кулаком, ощутил боль в костяшках — хоть что-то настоящее. Затем резко отключил воду и, даже не вытираясь, шагнул из душа, капая на пол и оставляя следы несбывшейся разрядки позади. Постоял в парящей тишине, глядя на себя в мокром стекле душевой двери: глаза покрасневшие, волосы слиплись. Эрекция не спадала, как будто тело требовало продолжения сцены, которую он даже не мог вспомнить. Он вышел, закутавшись в полотенце, быстро вытерся. Уже в каюте он натянул чистые джинсы почти с ненавистью. Каждое прикосновение ткани к паху отзывалось болью. Натянутость не спадала. Он пошёл по полу босиком, спотыкаясь, собирая последние вещи в рюкзак: зубную щётку, блокнот, медиаторы. Гитара была уже упакована. — Пять минут! — кричала Анарка с палубы. — Таксист закончит с минуты на минуту ждать! “И я тоже хотел закончить” — мрачно подумал он, застегивая куртку и чувствуя, как пот липнет к спине. Лука последний раз бросил взгляд на себя в зеркало. Его лицо — как чужое. А внутри — тупая, болезненная пустота. Ни разрядки. Ни памяти. Только тревожный след на коже и ощущение, что его тело что-то знает. Но не говорит. Он вышел, хлопнув дверью. И направился в аэропорт, не понимая, от чего на самом деле бежит: от Парижа, от Маринетт или от того, кем он мог стать для нее, или от мыслей о ночи, которую не помнит.

***

«И тишина будет долгой, тяжёлой,

Той, что звучит после взрыва внутри.

Там, где мечты превращаются в пепел,

Словно дома на сожжённой земле.»

Ах Астахова.

Терминал шумел, как всегда. Роллеры скрипели по мраморному полу. Голос диктора звучал то в одном, то в другом крыле. Запах кофе и дорогого парфюма висел в воздухе, будто пытался отвлечь от главного: кто-то улетает, кто-то остаётся. Лука стоял у стойки регистрации, держал в руках билет и загранпаспорт, перекинутый через плечо футляр с гитарой. На нем была кожаная куртка, которую сшила ему Маринетт на один из дней рождений, кроссовки и немного усталое лицо, на котором всё чаще появлялась отстраненная задумчивость. Вокруг - его семья. Мама, сестра с Роуз. Но он переживал и ждал лишь одного человека. Знал, что будет тяжело, но ему нужно было попрощаться именно с ней. В голове было пусто. А внутри - пульсирующее ощущение, что он что-то забыл. Важное. Он не ел. Не допил даже свой кофе. Его тошнило, и внутренности скручивало так, как обычно бывает, когда человек очень сильно волнуется перед чем-то очень важным. Лука не понимал, что с ним происходит. Он не мог привести себя в порядок. И тело все еще отзывалось тугой тяжестью под кожей, как будто его разбудили в середине чего-то, что не закончилось. Куффен оглянулся и увидел, как к нему идут друзья. Ладони вспотели. Он прикрыл глаза, сделал глубокий вдох, выдох и улыбнулся. Алья шла первой, махала рукой и волочила за собой Нино, у которого были разные носки и от которого пахло мятной жвачкой и вином. Аликс жевала круассан, будто возвращала себе вкус жизни. Ким и Айван переговаривались о спорте, уже забыв про бессонную ночь. Марк и Натаниэль кутались в шарф и куртку, как два замерзших воробья. А рядом с Адрианом — шла Маринетт. Она выглядела бледной, темные круги под глазами выдавали бессонную ночь. В руках — маленький конверт, перевязанный лентой. Он не знал, что в нём, но понимал: это — прощание. Они шли чуть позади всех. Медленно. Близко. Блондин что-то говорил ей — тихо. Она хмурила брови, и Лука точно знал, что она чем-то расстроена. Его рука коснулась её локтя — легко, по-дружески. Но музыкант почему-то не мог отвести взгляд. Что-то в их походке резануло внутри. Он отвернулся первым. Подошли остальные — объятия, хлопки по плечу, пожелания удачи. — Не забудь, что мы тебя любим, — сказала Сезар, вручая свежий стакан кофе. — Даже если ты станешь суперзвездой, ты всё ещё наш любимый Лука. — Сделаешь карьеру — не забудь тех, кто помогал тебе на школьных концертах и снимал на старую камеру! — добавил Нино. — У нас теперь есть повод приехать в Штаты, — добавила Аликс, — и это не ради шопинга. Лука попытался улыбнуться, но это было не более чем слабая попытка. Он не чувствовал того энтузиазма, который видел в глазах своих друзей. Он чувствовал тяжесть. Он знал, что не просто улетает, но что-то неуловимо уходило вместе с ним. Куффен кивал, продолжал улыбаться. Искренне. Но ждал. И вот… подошли Адриан и Маринетт. — Ну что, дружище, — протянул Адриан, обнимая его. — Спасибо, что пришёл. Без тебя бы не было так по-настоящему. Для меня это было важно. — Спасибо, что позвал, — мягко ответил Лука. — Это… было особенное прощание. Маринетт стояла в шаге. Лука взглянул на неё — но она смотрела в пол. — Привет, — выдохнула она, чуть дрогнув. — Привет, — отозвался он, тоже мягко. И в его голосе было что-то странное. Почти чужое. Между ними повисла пауза. Неуютная. Слишком знакомая. Как будто они оба забыли реплики к сцене, которую должны были сыграть. — Ты ведь уезжаешь надолго? — спросила она. Он кивнул. — Не знаю на сколько. — он замолчал. Слово не шло. — Может, навсегда. — он выдохнул, — Может... и нет… Не знаю… Прости… — Тебя там ждут… — улыбнувшись попыталась успокоить парня девушка. — Твоя мечта вот-вот сбудется… и музыка... она в тебе. — ее рука коснулась его груди. — Ты ей дышишь, Лука. Сердце забилось быстрее. Он усмехнулся. Но глаза были полны какой-то грусти, которую он, казалось, сам не понимал. — Я... всё думаю, — выдохнул он. — Что мы пили той ночью. Потому что... я почти ничего не помню. Почти всё стерлось. Удивительно, да? Маринетт сжала конверт сильнее. Её дыхание сбилось. — Я тоже. — Слова вышли еле слышным шёпотом. — Только какие-то обрывки. Сцены. Люди. Но... всё будто в тумане. И всё такое странное, как будто не со мной… — Но… кажется было весело? — после очередной паузы спросила неуверенно она, будто проверяя. — Наверное. — Он кивнул, грустно усмехнувшись. Адриан бросил на них сочувствующий взгляд и посмотрел на часы: — Лука, ты точно не опоздаешь? — Агрест хлопнул его по плечу, крепко обнял: — Береги себя. И... ну ты знаешь. Просто знай, что у тебя всегда есть дом здесь. И люди, которые верят в тебя… и любят… — он повернул голову в сторону подруги и отошел к друзьям. Дюпен-Чен кивнула, и вдруг подошла совсем близко. Почти вплотную. Осторожно обняла, прижимаясь к нему, её руки обвили его шею. Лука не мог оторваться, её запах, её тепло... всё казалось таким знакомым, но таким чуждым в этот момент. Но он почувствовал, как напряглась ее спина, и обхватив за талию прижал ее к себе крепче. Она подняла глаза, и в них плескалась та же тревога. Словно оба стояли у края чего-то, не зная — прыгали ли они с него когда-то. — Я верю в тебя, — её голос был немного дрожащим, но в нём было столько искренности, что ему стало трудно дышать. Куффен не знал, что ответить. Он видел, как она пытается улыбнуться сквозь слёзы, как она сдерживает эмоции. Она была сильной, но в этом моменте она так нуждалась в нём. Мари отстранилась, её руки всё ещё держали его, а слезы блестели в ее глазах. — Ты станешь настоящей звездой. Я знаю, что ты сможешь. — продолжала метиска подбадривать его. Слов не было. Лука просто смотрел на неё, и между ними как будто всё стало ясным. Он понимал, что будет далеко от нее, что их пути сейчас расходятся. Но что-то в её словах, в её поддержке, в том, как она смотрела на него, сказало ему, что, несмотря на расстояние, она останется частью его жизни. Он кивнул, не в силах сказать больше. Он взял её за руку, не отпуская, но понимая, что приходит момент прощания. Внутри что-то ломалось, но он чувствовал, что впереди их обоих ждет что-то важное. Его жизнь начиналась, и Маринетт была частью этого пути, даже если их дороги сейчас разошлись. Он обнял её ещё раз, на мгновение закрыв глаза. — Будь счастлив Лука, — прошептала она. — Ты тоже, — сказал он. Грустно. Но искренне. Он хотел сказать что-то ещё. Ощущение, что что-то осталось невысказанным, тянуло к горлу. Но она уже отступила к Адриану, и тот приобнял её за плечи, защищающе, как старший брат. Лука сглотнул. Поднял рюкзак. Взял гитару. И пошёл к выходу. Лука ушёл… Растворяясь в потоке людей, в гуле голосов, в шелесте времени. Маринетт стояла, смотрела ему вслед. Она так и не отдала ему конверт. Не смогла рассказать о своей трагедии. Побоялась... Он не должен узнать. Ей очень хотелось, чтобы он был счастлив, а омрачать его в такой важный момент было бы слишком эгоистично. Да и раскрывать свои чувства уже было слишком поздно. Его ждет исполнение мечты, а она... Она теперь грязная и недостойная его... Она потеряла свое право на его любовь, и с этим нужно было просто смириться. Но где-то внутри. её сердце стучало чуть быстрее, чем должно было, подсказывая, как сильно она ошибается. Алья, долго наблюдавшая за ними, переглянулась с Адрианом. Он кивнул в знак согласия и понимания. Они оба давно подозревали, что чувства этой парочки взаимны, и сейчас было больно наблюдать за тем, как разрывались два любящих сердца. Но никто из них не имел права влезать. Они сами должны с этим разобраться. Сезар не стала настаивать и подталкивать Маринетт, как обычно, но брюнетка видела, что взгляд подруги оставался настороженным. Метиска пыталась сосредоточиться на том, что будет впереди, но всё её внимание привлекало одно - Лука. Она знала, что сейчас ему предстоит сесть в самолет и пересечь Атлантику. Это был его шанс. Его мечта. И она не могла отнять этого у него. Но внутри что-то поднималось, что-то мешало ей думать. Ясно. Трезво. Вопросы, которые оставались неотвеченными терзали душу. Они гнездились в её сознании. Что произошло с ней этой ночью? И почему ей так не хватает ответов?