Без права на отрицание.

"Она не знала, плакать ей или улыбаться. Потому что жизнь — это не только выбор, но и последствия."

Прошло почти два месяца с той ночи, которую никто толком не помнил. С тех объятий в зале аэропорта, с невысказанных слов, с того странного взгляда Луки на прощание. И с того, как Маринетт проводила его глазами — не зная, что в ней уже живет часть этого парня. Подруги собрались на территории кампуса и оживленно болтали о прошедшей неделе. предстоящих зачетах и планах на предстоящее день рождение Дюпен-Чен. Газон все еще был зеленым, местами еще сырой после ночного дождя. Маринетт сидела на ступеньке возле фонтана, окруженная подругами, но будто в коконе — завернутая в собственную тишину, которую никто не мог прорвать. — Девочка моя! Ты в порядке вообще? — спросила Алья, уставившись на подругу с иссиня-черными волосами поверх чашки латте. — Последние несколько недель ты... странная какая-то. — Отстраненная, — добавила Джулека. — Не злая, не уставшая. Просто... глухая к жизни. — Это мягко сказано, — вмешалась Роуз, поигрывая ложкой в мороженом. — Ты будто не с нами. Все время витаешь где-то... я не знаю, в облаках? Мари вяло улыбнулась, не поднимая взгляда. Она мяла уголок бумажного стаканчика с какао, давно холодного, как ее пальцы. — Я просто устала. — вяло ответила она. — Угу, — Куффен прищурилась. — Но ты даже не смеёшься, когда Аликс рассказывает свои идиотские шутки. Это тревожный звоночек. — Ты вообще спишь? — нахмурилась Сезар. — Под глазами синяки, как будто ты в подземке живёшь. — И ты не отвечаешь Луке. — добавила кареглазая девушка с фиолетовой челкой. — Он тебе, кстати, вчера опять писал. И позавчера. Маринетт вздрогнула. Имя Луки прозвучало как пощечина. Ее пальцы задрожали и чуть не выронили стаканчик. Она уже не считала, сколько раз прочитала его короткие, нежные, отчаянные сообщения. "Ты в порядке?" "Я не прошу многого. Просто ответь." "Я волнуюсь." Она замерла. Сердце словно споткнулось. — Не начинай, — прошептала она, но её голос был слишком тих. Внутри же разгорался хаос, или целая буря и она чувствовала, как эмоции подступают к горлу. — Он уехал. — ее голос прозвучал неожиданно громко и резко. — Я не обязана… — начала она и осеклась. — Не обязана — не значит, что тебе всё равно, — жестко отозвалась Алья. — И не значит, что мы не волнуемся. — Мы вообще не понимаем, что происходит, — выдохнула Зои. — Ты будто выключилась. Закрылась от всех. После той вечеринки ты совсем другая. — Да что вы все привязались! — вдруг сорвалась метиска, ударив ладонью по колену. Звук был глухим, но резким. — Я не хочу говорить об этом, ясно? Повисла напряженная тишина. Все уставились на неё с разной степенью удивления и тревоги. — Окей, — протянула Джул, медленно отставляя свой термос. — Просто спросили. — Ну ты и психанула, — пробормотала Сезар, поправляя слетевшие очки. — Прости Мари… Дело не только в нём. — подала голос Милен. — Просто ты стала… замкнутой. — Может, у неё просто месячные, — небрежно бросила Аликс, жуя жвачку. — У меня так всегда перед. Всё раздражает, всё бесит, всё внутри — как на вулкане. Через пару дней пройдёт. И в эту секунду весь шум разговора исчез. “Месячные.” — эхом повторила метиска одними губами, словно пробуя слово на вкус, словно оно было на неизвестном ей языке. Маринетт погрузилась куда-то вглубь себя. Она не слышала больше ни шума фонтана, ни голосов, ни даже собственного дыхания. В голове пульсировала только одна мысль: "Когда у меня были месячные в последний раз?" Она лихорадочно пробежалась в уме по неделям, датам, попыталась вспомнить… но чем дальше копалась, тем отчетливее понимала: нет. Уже давно. “Слишком давно.” Сердце кольнуло. Грудь сжалась. Она сглотнула, стараясь не выдать себя. Только не здесь. Не сейчас. Но разум продолжал судорожно размышлять и перебирать факты. “Была ли вообще кровь после той ночи? Может я просто поранились… поцарапалась там… с моей неуклюжестью и не такое возможно…” Брюнетка начала прокручивать в голове каждый прожитый день с момента вечеринки и вспоминать тревожные симптомы. Первые две недели она списывала все на переутомление. Осень пришла резко, резала ветром, и не хотелось ничего, кроме пледа, сериалов и маминого травяного чая. Но всё же... было что-то иное. Что-то тревожное. Голова кружилась теперь даже по утрам. Дюпен-Чен почти не завтракала — просто не могла заставить себя. Вечером — слабость. Резкие запахи стали ее врагами: кофе, лук, духи, даже любимые круасаны из пекарни родителей. Один раз вырвало прямо на паре. Алья отвела её в туалет, гладила по спине и бормотала, что это, наверное, вирус. Гастрит. Всё что угодно. Маринетт кивала. Молчала. А теперь ей вдруг стало до безумия страшно. Дюпен-Чен похолодела. Ее ладони стали липкими. На языке появился привкус металла. Мир вокруг стал мягким, ватным, будто утратил контуры. Сердце сжалось. Она почти физически почувствовала, как лицо теряет краски. В желудке скрутило, будто внутри завелась паника и начала выгрызать всё изнутри. — Маринетт?.. — Сезар уже обеспокоенно склонилась к ней. — Ты как будто сейчас потеряешь сознание. Мари замельтишила руками, в попытке отогнать от себя ненужные сейчас мысли и сформулировать хоть какую-то причину, чтобы сбежать. Она резко поднялась. Пробежалась рассеянным взглядом по подругам и сбивчиво промямлила: — Ой, девочки… — выдохнула она, — Я… вспомнила. Мне нужно к куратору. Он просил зайти по поводу… э-э… пересдачи. — развернулась на пятках и хотела было уже пойти в сторону ворот, как ее остановил удивлённый голос подруги. — Сегодня же суббота, — заметила Джул. — Да. — перебила её Маринетт с натянутой улыбкой. — Он… странный. Сказал, что только в выходные свободен. Я… я потом всё расскажу, правда. И прежде чем кто-то успел задать ещё один вопрос, она схватила рюкзак и пошла, почти побежала прочь. На улице дул осенний промозглый ветер, но ей было душно. Дыхание сбивалось, будто кто-то сжимал её грудную клетку изнутри. Она шла быстро, почти не разбирая дороги, пока не свернула в переулок, прислонилась к стене и, закрыв лицо ладонями, тяжело выдохнула. — Нет, нет, нет… Тишина вокруг казалась громче любого шума. А в голове звучал один-единственный вопрос: «Что мне теперь делать?» Дюпен-Чен достала телефон и открыла календарь, отслеживающий ее цикл. Задержка 5 недель. Спина покрылась холодным потом. В желудке появилось тревожное ощущение переполненности и легкие спазмы доставляли ощутимый дискомфорт, не покидающий уже несколько недель. Только теперь он обрел имя. Это не просто усталость. Не просто стресс. Это задержка. Реальная. Долгая. На экране телефона показалось новое сообщение: "Пожалуйста, просто скажи, что с тобой всё хорошо." — Лука. Она выключила экран и сжала телефон так, будто он мог взорваться. — А я и сама не знаю, всё ли со мной хорошо. — прошептала она себе под нос.

***

Не выдержав, она забежала в метро, добравшись до дома в каком-то смазанном вихре звуков и лиц. Словно на автопилоте свернула в переулок к неприметной аптеке — той самой, куда никогда не заходили её родители и знакомые. Внутри пахло лекарствами, резиной и чем-то приторно-сладким. Дюпен-Чен поежилась. Ей казалось, что каждый квадратный сантиметр стены смотрит на неё. Каждая баночка на полке словно шептала: «Мы знаем». Она сглотнула и, пряча лицо за шарфом, дрожащими руками схватила с полки первую попавшуюся коробку тестов. Потом ещё одну. И ещё. Но тесты лежали в её корзине так откровенно, так вызывающе, что Маринетт почувствовала, как щеки вспыхнули огнём. Сердце сжалось. Её обдало волной липкого, унизительного стыда. Она не выдержала и начала судорожно накидывать сверху что попало: пару пачек конфет, зубную пасту, освежитель для рта, какие-то витамины, бинты, пластырь, шоколадки — лишь бы прикрыть, спрятать их под кучей обычных, безобидных покупок. «Если кто-то увидит... подумает, что я просто шоплюсь… просто... просто… пополняя аптечку. Да… именно это я и делаю» — судорожно твердила она про себя, сжав пальцы на ручке корзины так сильно, что побелели костяшки. Когда девушка подошла к кассе, то едва осмелилась поднять глаза на продавщицу — пожилую женщину в очках. Та мельком взглянула на тесты, зарытые под конфетами, и ничего не сказала. Но для Мари это молчание оказалось громче любого вопроса. «Она всё поняла. Она видит насквозь», — закричала в панике брюнетка в своей голове. Руки дрожали так, что карта выскальзывала из пальцев. Кассир терпеливо ждала, а для Маринетт время замедлилось. Каждая секунда на этом проклятом кассовом пятачке длилась вечность. Она схватила чек и покупки. Суматошно запихала всё в рюкзак торопливыми, нервными движениями, словно украла, а не честно купила. И вылетела на улицу. Воздух ударил в лицо ледяной пощечиной. Но стыд, густой, липкий, продолжал душить её изнутри. Её тошнило не от запахов, не от страха. От самой себя. Дома, захлопнув за собой дверь, она бросилась на кухню. “Пить. Нужно много пить.” — давала себе инструкции брюнетка. Она налила полную кружку воды. Потом ещё одну. Маринетт давилась прозрачной безвкусной жидкостью, ощущая, как живот наливается тяжестью, как жидкость отдает в бока. Она злилась на себя за это нетерпение, но иначе не могла. Всё нужно было решить сейчас. Ей нужно было ускорить все. Срочно. Пока сердце не взорвалось от напряжения. Пока родители были заняты в пекарне. Мари стояла босая на холодном кафеле в ванной комнате, сердце билось в горле. Она раскрывала упаковки, одну за другой, рвала картонные обертки зубами, потому что пальцы не слушались. Тесты выстраивались в ряд на краю раковины, как маленькие белые свидетели её паники. Первая попытка. Маринетт присела, дрожа, держа тест в руках. Считала вслух, как в детстве, когда боялась темноты: — Один... два... три... четыре... пять… С каждым числом сердце бухало в груди в том же рваном, обжигающем ритме. Она подняла тест, не успев положить на раковину — две полоски. Чёткие. Яркие. Без сомнений. — Нет. Нет… Нужно еще... Нужно больше доказательств. Это ошибка... Брак... Случайность… Иллюзия. — она вскочила натянув штаны и побежала на кухню. Метиска судорожно допила остатки воды из кружки, наполнила ее снова, выпила, дрожа, потом снова побежала в ванную. Новый тест. Снова присела. Снова считала: — Один... два... три... Руки дрожали так, что она едва удерживала тест, когда поднимала его. Результат появился почти мгновенно. Две полоски. Опять. Маринетт сжала зубы, чувствуя, как сердце давит на горло изнутри. Всё тело стало каким-то чужим, непослушным. Следующие два часа превратились в сумбурный, зацикленный кошмар: пить — ждать — снова тест — снова полоски. Она срывала упаковки быстрее, чем успевала думать, стараясь как можно меньше смотреть на результаты, но глаза сами цеплялись за эти две проклятые полосы. Паника разрасталась, как лесной пожар. Мари машинально хватала один тест за другим, мочила их, считала вслух, прижимала к груди, клала на раковину рядом с остальными. Туалетная дверь хлопала то открываясь, то закрываясь. Шорохи оберток, капли воды на кафеле, мокрые следы босых ног по полу. Маринетт стояла, сгорбившись над раковиной, уставившись в ровный ряд тестов. Все — один за другим — говорили одно и то же: две полоски. Не одна. Ни разу… Ни разу ни один чертов тест не показал ей отрицательного результата. Это была катастрофа. Она отступила назад, запнулась о валяющееся полотенце, бессильно сползла на пол, прислонилась спиной к ванне. Всё тело сотрясалось мелкой дрожью. Ладони упали на лицо. Губы шевелились беззвучно, будто шепча молитвы, которых она не знала. Хотелось разреветься, но не получалось. Не было слёз. Была пустота. И звенящая, давящая тишина, в которой даже её дыхание казалось чужим. В комнате повисла тишина. Даже пыль будто застыла в воздухе. Она просто сидела и не шевелилась. Не хотела думать. Не хотела верить. Но теперь точно знала: отрицать нельзя. Беременна. Девушка не знала от кого. Не знала, как. Не помнила. Только — липкий страх той ночи. Где-то в глубине сознания вспыхнуло и тут же погасло воспоминание — обрывок. Чужое лицо. Голоса, сливающиеся в гул. Чья-то рука, чужая, холодная. И — как вспышка солнечного света кромешной темноте — глаза Луки. Яркие. Лазурные. Смотрящие на нее с таким трепетом, нежностью и любовью… И голос, поющий что-то ей в волосы, убаюкивающий… Тепло его ладони. Маринетт задохнулась от переизбытка эмоций, зажмурилась. — Нет. Это не мог быть он. Он уехал. Он даже не знал. Я бы запомнила, если бы это был он… Он бы запомнил… — нашептывала она себе под нос. Но память упрямо молчала. — Это ошибка... или… не ошибка... — стучало в висках. Дюпен-Чен зажмурила глаза, представляя, что как только она сосчитает до десяти все это превратиться просто в сон. Страшный кошмар. Вдох. Выдох. Мари медленно открыла глаза, надеясь на чудо, что полоски исчезнут. Но чудо не произошло. И теперь, глядя на эту безнадежную россыпь бело-голубых приговоров, Маринетт впервые поняла, что реальность — вот она. Настоящая. Невыносимая. Она беременна. Сердце колотилось, как птичка в клетке. В горле стоял ком. Она медленно поднялась, Она должна... должна спрятать всё это. Срочно. Маринетт начала собирать тесты, не разбирая, какие из них уже использованные, какие еще нет. Пакеты, инструкции, сломанные коробки — всё в охапку. Пластик холодил пальцы. Она запихивала их обратно в аптечный пакет, трясущимися руками пытаясь затолкать то, что не помещалось. Бегом — наверх. На цыпочках проскользнула в свою комнату. Там было темно и тихо. Шторы всё ещё были задернуты, так как она оставила утром. Мари бросилась к сундуку у рабочего стола — тому самому, где когда-то прятала подарки для Адриана, маленькие тайны детства, письма, секретики. Сундук скрипнул, как предатель. Словно уличая её. Брюнетка вздрогнула, зажала рот рукой и продолжила действовать. Тесты. Пакеты. Всё вниз, под самую кучу старых рисунков, записок, оберток от подаренных Адрианом шоколадок. Она зарывала их, запихивала между тканями, как будто могла закопать страх вместе с ними. И только когда закрыла крышку, с силой надавив, чтобы она защелкнулась, позволила себе выдохнуть. Тихо. Судорожно. Дюпен-Чен прижалась лбом к прохладной деревянной поверхности, склонившись над сундуком. Как к надгробию. Она знала: теперь у неё есть тайна. Такая огромная, что едва помещалась внутри неё самой. И никакой сундук на свете не спасёт её от того, что уже было в ней. Живое. Настоящее. Еще несколько месяцев и всем станет очевидно, что она испорчена. Маринетт медленно выпрямилась, обхватив себя руками. В комнате было душно. В горле все еще стоял ком. За окном светило яркое предзакатное солнце, а ей казалось, что наступила бесконечная ночь. Девушка сделала шаг назад, нащупала дверь, выскользнула на лестницу, спустилась в коридор и, не останавливаясь, вышла на улицу. Шла быстро, почти бежала, не оглядываясь, как будто спасалась. “Куда идти? К кому? С кем говорить, если сама не знаешь, что сказать?” Солнечные лучи били в глаза. Мир жил, дышал, сиял — а внутри у нее всё будто треснуло. Каждый шаг отдавался болью в груди. Проходя мимо витрины очередного магазина, она заметила, как там стояли детские бутылочки, маленькие баночки с питанием для новорожденных. Смешные, яркие погремушки. Розовые, голубые. Маринетт замедлилась. Остановилась на секунду. Всего лишь на вдох. И мир обрушился на неё. Она резко отвернулась, будто обожглась. Поспешила дальше, но теперь всё вокруг било её по глазам. Напоминало о неминуемом. Парочка с коляской на тротуаре. Детский смех, звонкий, счастливый, режущий слух. Дюпен-Чен сжала ремешки рюкзака, крепче прижав его к спине, будто он мог заслонить ее от этих звуков. Словно от чужого счастья можно было спрятаться. Проходя мимо какой-то пекарни, она вдохнула запах ванильных булочек, карамели, теплого теста. Обычно этот аромат вызывал у неё улыбку, напоминал о уюте, о доме. Но сейчас он вонзился в сердце иглой. Она вдруг осознала, насколько она одна. Маленькая. Испуганная. Сломанная. Слезы подступили к глазам, но Маринетт изо всех сил старалась их сдержать. Знала, что если заплачет, значит все по настоящему. Не понарошку. Она была не готова признать это. Нет. Только не здесь. Не среди этих счастливых лиц, беззаботных людей, которые неслись по своим делам, не ведая о ее тихом крушении. Она ускорила шаг, почти бегом, почти вслепую. Пусть ноги сами несут... Куда глаза глядят… Куда угодно... Лишь бы дальше от всего этого. От витрин, людей. От запахов. От себя.

***

Ноги сами привели её на Liberty. Девушка не была здесь с тех пор, как Лука улетел. Всё казалось таким же — знакомая качка палубы, запах Сены, дерево, скрип мачт. Сердце сжалось — до боли, до слёз. И тут на пороге появилась Анарка. — Маринетт? — женщина удивленно вскинула брови, затем мягко улыбнулась и спросила: — Ты как здесь? — Я… просто… — Маринетт сглотнула, не зная, что сказать. — Можно… посидеть немного? В его комнате? Анарка посмотрела на неё внимательно, изучающе, как мать, словно понимала больше, чем Мари могла бы озвучить. Ничего нее спрашивала. Не настаивала. — Конечно. Только пообещай, что если станет плохо — ты выйдешь ко мне. Маринетт кивнула. Неуверенно. Каюта Луки была почти нетронута. Старая классическая гитара лежала в углу, его футболка висела на спинке кресла, книги на подоконнике. Комната пахла солью, деревом и... чем-то его. Она прошла внутрь, коснулась его гитары. Села на кровать. Вдохнула воздух, такой родной и колкий. Глаза защипало… Мари прижала руки к животу — к этому крохотному «кто-то», что уже жил внутри. И впервые — заплакала. — Ты бы знал, что сказать. Ты бы посмотрел на меня и всё понял. А я… я не знаю, что делать. Пока она так сидела, сердце стучало медленно, укачивающие, и слёзы сами потекли по щекам. Маринетт легла боком, уткнувшись лицом в подушку, где еще хранился его запах. И, не заметив, как, провалилась в сон. Тихий, спокойный, хрупкий. Словно комната охраняла её. Словно сам Лука — хоть и далеко — обнял её и прошептал: "Ты не одна."

***

Всё было прежним. Почти... Почти... Пока тишина не шевельнулась под рёбрами. И она стала домом — до того, как выбрала быть матерью.

Liberty стояла на причале Сены, скрипя канатами на медленном октябрьском ветру. Вода под ней тяжело плескалась, унося в серую даль опавшие листья. Небо было низким, влажным, будто натянутое полотнище, и в этом тоскливом свете корабль казался почти живым: дышащим, слушающим, сочувствующим. Маринетт приходила сюда почти каждый день, уже пару недель. Её ноги будто сами вели к причалу, как будто сердце, уставшее от борьбы, знало: только здесь она может дышать. Здесь — Лука. Пусть и только в запахах, в звуках, в стенах, которые слышали его музыку, но он был. Он жил в каждой струне, в каждой царапине на полу, в старых черновика песен, весь корабль был пропитан воспоминаниями о нем. Она молча сидела в его каюте, гладя подушку, на которой давно не ощущалось его тепла, листая старые тетради с заметками, трогая струны оставленной гитары. Потом шептала что-то в пустоту, как будто корабль мог услышать её молитвы. Словно он мог её услышать. Анарка не торопила, просто была рядом. Иногда предлагала чай. Иногда просто кивала с палубы, мол, «я тут, если что». Иногда подходила и садилась рядом, укрывая ее шерстяным пледом. Они сблизились с этой девочкой. Сначала осторожно, немного неловко, как две чужие планеты, которые начинают вращаться в одном ритме. Но день за днём Маринетт всё больше слушала и всё меньше молчала. — Лука с самого детства был странно спокойный, — рассказывала женщина, улыбаясь в пол. — Пока Джулека орала, как сирена, он просто лежал рядом и брал её за ручку. Даже не умея говорить, он уже знал, как унять боль. Маринетт сидела, поджав под себя ноги, с кружкой горячего чая в ладонях, и ловила каждое слово Мадам Куффен. Она так мало знала о нём… О настоящем, о детском. Всё, что было между ними — всегда начиналось с боли и взросления. А здесь, в памяти матери Лука был ребёнком. Тонким, музыкальным, бесконечно чутким. Она видела, как девушка впитывает рассказы, как прогревается изнутри, как в ней оттаивает застывшая тоска. — А гитару… ты бы видела, — продолжала женщина. — Едва научился сидеть, а уже дергал струны, будто знал: это его язык, его способ жить. Музыка для него всегда была ближе, чем слова. Мы думали, баловство – пройдет с возрастом. А потом поняли — нет, это его сердце. — женщина рассказывала всё с теплом, без пафоса, с хрипотцой в голосе и с небольшой долей тоски. — Лука вообще всегда был как мелодия — чуть грустный, чуть светлый. А если начинал думать слишком много — прятался на мачту и сидел там часами. — она глубоко вздохнула, улыбнулась своим мыслям и продолжила речь более мягким и теплым голосом. — Я так и знала, что он влюбится не в ту, кто громче всех кричит, а в ту, у кого глаза, как у берега перед бурей. — Она кивнула на Маринетт, улыбаясь. — Таких берегов много не бывает. — Брюнетка ничего не ответила, лишь посильнее укуталась в мягкий плед. Эти истории согревали Маринетт. И боль становилась мягче, и тоска — тише. Но тело продолжало напоминать о себе. Утром её выворачивало от запаха чая, потом тошнило от запаха выпечки, потом — просто от всего. Она пыталась скрыть, спрятаться, сжимать губы и уходить в туалет, когда становилось невмоготу. Но Анарка… Анарка была матерью, а не только женщиной. Она видела. Все замечала. Замечала, как девушка морщилась от запаха ромашкового чая. Как её губы бледнели, а шаги становились осторожными, будто она несла на себе не просто усталость, а тайну. Огромным груз ответственности. Мадам Куффен и сама была такой. Она слишком хорошо помнила это. Однажды, когда холодный ветер с Сены особенно цеплял пальцы, она поставила перед ней кружку и, глядя в её затравленные глаза, тихо спросила. — Малышка... я ведь всё вижу, — сказала она мягко. — У меня самой двое. Я знаю, как это ощущается. Как в тебе начинает жить жизнь. Дюпен-Чен застыла. Её лицо стало полем битвы для десятков эмоций. Страх. Стыд. Потрясение. И... облегчение. Ужас был не перед фактом — перед тем, что кто-то это понял. Горло сжало, пальцы дрогнули на чашке. Она кивнула. И тут же, срываясь, сбиваясь, заглатывая слова, выдохнула: — Я не знаю от кого. — Голос дрожал. Она вцепилась в чашку, будто в спасательный круг. Потом резко заговорила — сбивчиво, почти захлебываясь. — Я… былa та вечеринка, и… Я ничего не помню. Совсем. Только отрывки. И потом кровь, и… я сделала тест. Много… Они все… две полоски. Уже кажется десять недель… — Мари положила ладонь на живот, которого еще не было видно, но который она уже чувствовала. — Я... боюсь. Мне семнадцать… Еще неделю… — Она прикрыла рот ладонью, борясь с рыданиями. — Я ни с кем не говорила. Никто не знает... Никто... Только вы. Только здесь, на этом корабле... я не чувствую себя монстром. — Ты не монстр. Ты — девочка, которой пришлось слишком быстро стать взрослой. И ты справишься. — голос женщины звучал мягко, но уверенно, она хотела, чтобы и Маринетт ощутила эту уверенность в себе. Губы голубоглазой девушки дрожали. Сердце билось так, как будто хотело вырваться наружу. Ей было страшно, стыдно, одиноко. Но Анарка не сказала ни одного лишнего слова. Только встала, подошла и обняла. Тихо, крепко, так как обнимают родных. Как будто это действительно ее дочь. — Всё хорошо, Мари. Я рядом. И ты не одна. — она гладила девушку по волосам, слегка покачивая, словно баюкала малое дитя и продолжала тихонько говорить. Медленно. Вкрадчиво. Внушая доверию и надежность. — У меня было почти так же. Я боялась, не знала, куда деваться. Но я справилась. А ведь у меня было двое под сердцем. И ты справишься. Просто не держи это в себе. Маринетт прижалась к ней крепче, не сдерживая слёз. Страх не исчез, но стал меньше. Они разделили вместе. — Но… — слёзы текли по щекам метиски. — Что, если он не простит? Я не могу теперь… с ним… Не могу… Я… Мы с Адрианом расстались… Перед той ночью… Я только успела понять… Даже не призналась… Не успела… Он должен был стать первым… А теперь что?.. Я даже не знаю… Не знаю… Что, если... это же не Лука? Я не помню… Ничего не помню… Но… мне бы… так хотелось… — Другой бы может, и не простил. Но Лука… Он мой сын. Он другой. И он любит тебя. Может это, и не он. Но сейчас ты не прощения просишь. Сейчас ты просто хочешь быть в безопасности. А это — важнее. Маринетт заплакала. Уткнулась в плечо женщины, как испуганный щенок под ливнем. Мама Луки гладила её по спине, чувствуя, как внутри сжималось сердце. Она смотрела на эту девочку, на возлюбленную своего сына и вспоминала, как сама стояла с тестом в руках, в гастрольном автобусе, пока Джагетт на фоне орал новый припев. Вспомнила, как сказала ему — и он исчез. Исчез молча, с гитарой, с мечтами. А она осталась. С двумя детьми, еще не родившимися. Она тогда даже и не предполагала, что у нее будут близнецы. Сердца, которые бились рядом с ее помогли ей выжить, стать сильнее. И она благодарить Бога, что теперь у нее есть ее дети. Анарка погладила её по волосам, и в голосе зазвучала старая пиратская нежность: — Ты сейчас на бушующем море, моя девочка. Но даже самый сильный и упрямый шторм когда-нибудь отпускает. А у тебя есть якорь — тот, кто живёт внутри. У него уже бьется сердце. Он выбрал тебя. А значит, ты сильнее, чем думаешь. — Анарка выдохнула и обняла плачущую девушку крепче. — Давай сделаем так, — сказала она, когда Мари немного успокоилась. — Мы завтра пойдём в больницу. Проверим всё. Анализы, УЗИ. Чтобы быть уверенными, что малыш в порядке. Ладно? Брюнетка только кивнула. — А Луке... Ты скажешь, если и когда будешь готова. Или не скажешь. Это твоё право. Я никому не скажу. Обещаю. — Спасибо… — прошептала Дюпен-Чен. — Спасибо, что не отвернулись. Мадам Куффен провела пальцами по её волосам и тихо ответила: — Мне бы хотелось, чтобы с моей дочерью, если бы она попала в такую ситуацию, тоже кто-то остался рядом. И Лука бы хотел быть рядом или хотя бы чтобы я была рядом с тобой. Ты — важна. И твоя жизнь — тоже. Ты справишься. Потому что в твоей груди уже звучит самая сильная музыка на свете — музыка любви. — прошептала последние слова женщина, прижимая брюнетку ближе к себе. И в этом простом признании Маринетт вдруг почувствовала: внутри, под сердцем, в ком-то очень маленьком и еще неизвестном — бьётся жизнь. И она уже не одна. Но мысли Луке разбивали ее в дребезги. Как она могла теперь быть с ним? Разве теперь это возможно? Это не справедливо. Он достоин большего, чем изнасилованная девушка с чужим ребенком. Его ждет большое будущее. Она не станет ему мешать. Не имеет права разрушать его жизнь. Мари всхлипнула и снова уткнулась в плечо женщине, что стала родной, словно родная мать. А та гладила её по спине, чувствуя, как хрупкое, запуганное существо в ее объятиях начинает, понемногу, верить. Доверять. Жить. Анарка знала, что девчушке предстоит сложный путь. Знала, что она постарается оттолкнуть Луку от себя, сама бы раньше так же поступила. Но она стала мудрой женщиной, воспитала двоих детей и точно знала, что нужно просто быть рядом и придет момент, когда Маринетт позволит, впустит в свою жизнь и Луку. За окном шуршали листья, ветер тоскливо стонал в такелаже . Осень набирала силу, напоминая: всему своё время. И новой жизни тоже.