Штурман ее настроения.

«Я запуталась в собственной тишине.

Там, где были слова — лишь дыхание.

Там, где был страх — теперь жизнь.

Я иду, не зная, кто я, но зная, что внутри меня кто-то идёт со мной.»

Вирджиния Вулф — «К себе»

Октябрь выдыхал последнюю влагу. Париж стоял в сером молчании, ветреный, промозглый, с улицами, устланными опавшей листвой, которая прилипала к подошвам, как ее страх к покрытой мурашками коже. Небо было хмурым, и Маринетт казалось, что и её внутри затянуло этим бесцветным небом. Она шла по коридору частной клиники, сжав пальцы мадам Анарки так крепко, что костяшки побелели. И не отпускала. Старшая Куффен в своем свободном пальто, пахнущем корабельным деревом, жасмином и солью, держала ее молча. В этой тишине было больше поддержки, чем в сотне слов. Мари никогда не думала, что вот так окажется в гинекологическом кабинете еще и с матерью Луки. Ее тело покрылось мурашками лишь об одном воспоминании - о парне, а в груди потеплело. Прикрыв глаза, она вспомнила ласковый родной взгляд, игривую улыбку и, горько вздохнув, покачала головой. Отныне она не имела на него никакого права. Воспоминания. Все, что ей осталось от ее несчастной, несвершившейся любви. Теперь внутри нее жизнь. Она беременна. Беременна не от него. Вообще неизвестно от кого. Это всё ещё звучало чужим, почти ненастоящим. Она до сих пор не могла осознать, что теперь это ее реальность. — Всё будет хорошо, — шептала Анарка, ведя девушку, как маленького ребенка, которого привели к врачу. Она держала ее влажную от волнения ладонь уверенно, крепко. Как будто именно она - та точка опоры, на которую брюнетка сейчас могла положиться. Клиника была тихой, почти камерной. На стенах мягкие постеры с морскими пейзажами и дыханием природы, счастливыми младенцами и беременными женщинами. Вместо дежурной стерильности - приглушенный свет, запах эвкалипта и в глубине ресепшена тихий аккорд Шопена. — Доктор Оден принимает в 207-м, — сказала медсестра, выдав анкету. Куффен заполнила все необходимые бумаги и приобняв за плечи повела девушку по указанному направлению. Маринетт шла на автопилоте. Ей казалось, что всё вокруг тонет в тумане. Она словно плыла сквозь вату, чужую и вязкую. Они остановились у кабинета с табличкой: Dr. Michèle Audin — Gynécologue Obstétricienne. Анарка легонько постучала и с улыбкой кивнула ей: — Штормовая готовность, капитан. Вперёд. Пора познакомиться с малышом. Они вошли. Кабинет был теплым. Ни холодного металла, ни чуждой отчужденности, присущей муниципальным больницам. У окна — кувшин с подсохшей лавандой, книги по перинатальной психологии. На полке — глубокое кресло цвета меда. За столом сидела женщина — около сорока, с волосами, собранными в аккуратный пучок, и внимательными глазами цвета ореха. — Мадемуазель Дюпен-Чен? — уточнила она, вставая и протягивая руку. — Меня зовут Мишель Оден. Я буду с вами в этом путешествии. Если позволите. — Голос у нее был мягкий, как кашемир. С ноткой уверенности. Мари кивнула, но горло перехватило. Вместо ответа она просто снова вцепилась в руку Анарки. Доктор Оден начала заполнять карту, быстро щелкая пальцами по планшету, но в ее движениях не было ни спешки, ни холода. Напротив, тихая собранность человека, которому хочется доверять. Мари сидела напротив, чувствуя себя грани между "притвориться взрослой" и "спрятаться под одеялом, как ребенок". Её ладонь всё ещё была в руках Анарки. Та не говорила ни слова, просто сидела рядом, даря молчаливую поддержку. — Я задам вам несколько вопросов, — мягко начала врач. — Все, что скажете, — между нами. Без осуждения. Мне нужно знать как можно больше, чтобы понять, что происходит и помочь вам. Хорошо? Метиска кивнула и заговорила: — Последние месячные были двадцать третьего августа. — ее голос дрожал — едва уловимо, как перо на воде. Доктор кивнула, щелкнула пальцем по экрану. — Цикл регулярный? — Нет… — Маринетт чуть дернула плечами. — Он у меня всегда был странный. Иногда двадцать восемь дней, иногда тридцать восемь. Вообще без какой-то логики. Особенно если я много работаю и шью для конкурсных показов. Или учусь. А сейчас особенно сложно… меня взяли сразу на 2 курс… Это большая ответственность и приходиться очень много заниматься… я… я всё время в стрессе… Уже привыкла к задержкам... Поэтому не сразу поняла… Она замолчала, уткнулась взглядом в край стола. Тишина чуть затянулась. Анарка сжала её ладонь. Не сильно — просто чтобы напомнить, что она здесь. — Сколько вам лет, Маринетт? — спокойно спросила врач. — Семнадцать. Восемнадцать будет через неделю. Доктор лишь кивнула. Без удивления. Без сожаления. Просто приняла, как факт. — Можете сказать, когда примерно произошло зачатие? Девушка сглотнула. Слова будто застряли в горле. Но она выдохнула и сказала: — Я… просто… я всё это прокручивала в голове снова и снова. И… Я была уверена, что если… ну, если что-то и было той ночью… то с презервативом. Я помню, что тогда у меня только закончились месячные, и я думала — овуляции еще нет. Что это… безопасно. Она опустила голову. Её голос был почти шёпотом. — Мне казалось, всё под контролем. Все было хорошо… Я решила, что не стоит волноваться… Я думала — так не бывает. Я правда думала… Доктор Оден чуть откинулась в кресле. Помолчала. Её голос стал особенно мягким, почти невесомым: — Ты не одна в этом, Маринетт. Нас так учили — безопасные дни, календарный метод, фертильное окно. Но… природа не всегда следует расписанию. Это кажется логичным, если только закончились месячные, значит, овуляция еще не скоро. — метиска напряглась, затаив дыхание и внимательно слушая. — Но… — она чуть наклонилась вперед, как будто доверяла что-то важное. — Бывает ранняя овуляция. На восьмой, девятый день. Иногда даже на седьмой. А сперматозоиды живут до пяти суток. Иногда всё совпадает. Это не редкость. Это просто особенности тела. Такова природа. Мы все разные. Дюпен-Чен молчала. Слёз не было, но в груди было тяжело. Словно кто-то осторожно миллиметр за миллиметром обнажил ее чувство стыда и посмотрел внутрь, но не отвернулся. — Даже если был презерватив, — продолжила Мишель. — Бывают случаи, когда он соскальзывает, повреждается… Или человек просто не до конца помнит, что было. Ты не сделала ничего плохого. Это не твоя вина. Это опыт. Первый. Сложный. Но не повод ненавидеть себя и винить. Маринетт опустила плечи. Медленно. Будто что-то внутри наконец сдалось. Она только прошептала: — Спасибо вам. Мне стало легче, после разговора с вами. — Ты — человек Маринетт. Девушка, которой выпало непростое испытание. И ты сейчас здесь. Ты держишь за руку маму. Ты ищешь помощь. Это и есть взрослая позиция. Анарка накрыла ее ладонь обеими руками. Грубыми, тёплыми. Но никакого вида не подала на слова женщины. Она действительно ощущала себя пусть не матерью, но родным человеком для нее. Она с первой встречи поняла, что однажды эта девушка станет частью семьи Куффен, стоило ей лишь увидеть глаза своего сына, в которых зажегся свет. Воцарилась недолгая пауза. Было слышно лишь, как пальцы быстро постукивают по клавиатуре, внося информацию в карту. — И я задам тебе сейчас самый важный вопрос, — улыбнувшись сказала доктор Оден: — Ты хочешь сохранить эту беременность? — Я… я — голова кружилась, но брюнетка нашла в себе силы дать ответ. — Я не рассматривала других вариантов. Теперь это моя жизнь… — Хорошо. — спокойно ответила Мишель, поставила пару галочек в анкете и спросила, поднимаясь с места: — Готова? Давай проведем осмотр и сдадим пару анализов, а после сделаем УЗИ. Дюпен-Чен выдохнула. Неуверенно. Но впервые — с лёгкой улыбкой в уголке губ. Доктор Оден не стала торопиться. Она рассказывала о предстоящих процедурах, потом задала еще несколько общих вопросов, провела короткий осмотр, и выдала спокойные, уважительные уточнения и советы. — Мы сделаем УЗИ. Сейчас у тебя предположительно одиннадцатая неделя. Проверим сердечный ритм, рост, и несколько важных маркеров. — объяснила она. — Все безболезненно. Обещаю. Готова? Маринетт не была готова. Но кивнула. Потому что отступать уже было некуда. Мадам Куффен же не смогла сдержать эмоций, желая подбодрить спутницу радостно произнесла: — Ого, вот это да, почти целый триместр, как эта крошка под твоим сердцем. — выдохнула она. — Ну ничего, теперь мы знаем, кто крутит штурвал твоего настроения и аппетита. Мари легла на кушетку за светлой ширмой, подняла рубашку, и врач нанесла на её живот прохладный гель. Девушка вздрогнула от неожиданности. Тело покрылось крупными мурашками. Мышцы на животе непроизвольно сжались, а пальцы вновь вцепились в руку Анарки. Та сидела рядом и не отпускала. И вдруг совсем по-матерински она поправила выбившуюся прядь с её лба. — Дыши, девочка моя. Это просто шторм перед рассветом. Скоро ты увидишь свою маленькую гавань. — прошептала она, ее голос был хрипловатый, но теплым. Экран загорелся синим свечением. Доктор повела датчиком по коже. Сначала — только темнота на экране. Серые завихрения, неясные пятна. А потом — вспышка. Как будто кто-то включил свет в тёмной комнате. Появилось оно. Крохотное чудо. Совсем маленькое, но уже человек. Он двигался. Он действительно двигался. Словно знал, что за ним наблюдают. — Это… — выдохнула Маринетт, глаза распахнулись. — Да, — тихо заговорила доктор. — Плод развивается хорошо. Рост — 51 мм. Сердце бьётся с ритмом 162 удара в минуту. Хочешь послушать? — брюнетка только кивнула, дав согласие. И врач включила звук. Это было как настоящее чудо. Не шорох, не скрежет, а живое: тук-тук-тук-тук… Быстро, отрывисто, как моторчик. Но настоящий. Сердце. Сердце ее ребенка. “Он живой... Он настоящий... Это не сон... Это не ошибка... Я действительно беременна…” — крутились мысли в голове метиски в сбитом, хаотичном порядке. — Сердцебиение, — улыбнулась врач. — Очень красивое. Ровное. По показателям срок 11 недель и 4 дня. Мы как раз можем сделать первый скрининг. Это займет всего несколько минут, просто постарайся расслабиться. Рядом с ней на экране показался крохотный силуэт, очерченный тенями — головка, спинка, крошечные ножки. Как будто нарисованный углем малыш. Он шевельнулся, и у Маринетт снова перехватило дыхание. — Это он?.. Или она?.. — Пока сказать сложно, — мягко улыбнулась доктор. — Но малыш активный и крепкий. Сердце работает, как часики. Сейчас я замеряю воротниковое пространство и длину костей — не шевелись пожалуйста… Датчик мягко скользил по животу, а на мониторе появлялись разные цифры, изображения, линии. Всё казалось не про неё. Будто кадры из фильма. Нереальное. Чужое. Но звук сердца. Он был настоящий. Настолько, что слезы покатились по вискам. Теплые, соленые, живые. Она не всхлипывала. Не выла. Просто плакала — молча, обильно, отпуская всё. Анарка вытерла её щёку тыльной стороной руки и подмигнула. — Вот он, штурман твоего настроения, девочка. Поздравляю милая. А у тебя — новая жизнь на борту. Маринетт слабо улыбнулась. Сердце колотилось так же быстро, как у ее малыша. Она зажмурилась, слезы продолжали катиться по щекам. Анарка гладила её по плечу и шептала: — Он уже твой. Ты чувствуешь это? Он тебя выбрал не просто так… — Я... не верю, — прошептала Маринетт. — Он настоящий? Это… правда? — Абсолютно, — кивнула врач. — Сейчас мы снимем красивую фотографию. Не волнуйся — малыш уже спокоен и очень послушный. Почти не двигается, как будто знает: нужно быть красивым для кадра. Экран расцвёл. Один щелчок и из чего-то черно-белого и плоского превратился в цветное объемное изображение. Малыш разворачивался, показывая свои крошечные ладони, округлый живот, изгиб позвоночника. Он зевнул. Маринетт всхлипнула. — Он… зевает? — Да. Это хорошо. У него уже всё есть — и мозг, и сердце, и усталость. Он живёт своей жизнью. Внутри тебя. Когда всё закончилось, доктор вытерла живот Мари мягкой салфеткой и положила в руки снимки и заключения. — Беременность спокойная. Риски низкие. Ты — молодец. И он — тоже. Дюпен-Чен прижала снимки к груди. Как реликвию. Как фотографию чего-то, что нужно запомнить навсегда. Анарка, видя растерянность девушки поблагодарила врача за мягкость и такт. А потом вывела метиску в коридор.

***

Когда они вышли из клиники, Париж будто выдохнул — не шумно, а глухо, глубоко, как после долгого, сдержанного напряжения. Тучи, тяжёлые точно ватные, начали медленно расползаться в стороны. Дождь уже закончился, но в лужах всё ещё дрожали рябь и отражения такие тонкие, зыбкие, будто мир сам не до конца был уверен, что буря миновала. Белесые облака отпечатывались в воде, а обрывки листьев, прилипшие к мокрому асфальту, шуршали под подошвами, как обрывки мыслей, от которых не отмахнуться. Воздух стал чистым — болезненно свежим, с запахом мокрой коры, озона и чего-то нового, еще неосознанного. Словно Париж сам прошёл через нечто судьбоносное, обнажив своё сердце. Сквозь иссеченные ветром кроны лип пробилось солнце — редкое, позднее октябрьское, хрупкое, как китайский фарфор. Оно ложилось на плечи, касалось щёк, просачивалось сквозь волосы. Оно уже не грело, но напоминало: «Я здесь. Я все еще рядом». Все наполнилось спасительным, почти нежным светом. И вдруг стало чуть теплее — не телу, а душе. — Видишь? — Анарка улыбнулась, поправляя ворот пальто. — После дождя всегда выходит солнце. Так и малыш наведёт порядок в твоем настроении. Он уже расчищает пространство. Вот увидишь. Они купили по какао. Горячие стаканчики приятно обжигали ладони, согревая изнутри, словно можно было согреться не только от напитка, но и от самого факта его наличия. Как будто забота имела вкус. Они сели на старую лавочку в парке, но прежде Анарка смахнула капли дождя рукавом своего пальто. Клёны бросали на них темные тени, ветер убаюкивал листву. Птицы щебетали взахлёб, дети смеялись где-то в глубине аллеи, и всё вокруг будто жило отдельно даже не подозревая, что у кого-то сейчас разворачивается целая буря в душе. Или наоборот — стихают волны. Маринетт молчала. Долго. Она смотрела на стаканчик в руках, как будто в нем могла найти ответ. Потом — на свои пальцы. Один из них подрагивал. В другой руке она держала желтый конверт, в котором спрятались снимки — крошечные, едва различимые силуэты, но такие важные. Ее собственная вселенная. Мари выдохнула, почти беззвучно, хотела что-то сказать, но женщина рядом ее опередила: — Пора тебе поднять парус и пойти домой, солнышко. — мадам Куффен вздохнула, глядя вдаль. — Я, конечно, готова приютить тебя и твою крошку на Либерти хоть на все девять месяцев и еще пару лет в придачу… да что там, на целую жизнь. Но твои родители тоже часть твоей команды. Пусть тоже узнают, на каком курсе ты теперь. Маринетт кивнула. Но вдруг резко застыла. Губы дрогнули, плечи затряслись в преддверии плача. Она поставила какао на скамейку и зажала лицо руками. — Я не справлюсь… — прошептала. — Я не могу... Я слишком маленькая для этого... Я... студентка… У меня нет работы... Я ещё не взрослый человек… Я даже не знаю, что такое налоговая. Я не умею готовить без рецепта... Я… Я не готова быть матерью… — Мари… — У меня нет ни денег, ни стабильности. – она всхлипывала всё сильнее, ком в горле душил, голос срывался. — Только бесчисленные грандиозные планы… Я не умею самостоятельно жить без родителей!.. Как я буду учиться? Как жить? Как сказать родителям?.. Господи… я не знаю, кто отец… Я… я даже не помню… Я… — она сжалась, как маленький птенец под хлестким ударом ветра. — Я сломана. Я не могу быть для него кем-то. Я не знаю, кем я теперь вообще стала… С каждым словом плечи Маринетт опускались ниже, дыхание становилось прерывистым. Какао остыло, но она крепко схватила его, так будто это единственное, что она могла сейчас контролировать. Анарка не сказала ни слова. Просто крепко обняла её за плечи. Посидела так с ней, пока ее дрожь не утихла. А потом — заговорила. Тихо, тепло, словно море шептало о приливе. Она накрыла ее плечи своей шалью и прижала к себе. — Ты имеешь полное право бояться, — сказала она тихо, но твёрдо. — Бояться — это честно. Это значит, что ты уже думаешь не только о себе. — Правда? — брюнетка подняла глаза, полные слёз. — Конечно. Слушай меня, солнце моё. Ты сейчас видишь только туман. Только огромную волну, что хлещет в лицо. Но я тебе клянусь — дальше будет берег. И ты не сломана. Ты жива. Ты испугана, да. Но не сломана. Знаешь, кто становится матерью? Не та, кто всё знает. А та, кто готова учиться. И ты учишься уже сейчас — ты пришла, ты узнала, что твой малыш здоров, услышала его сердце.Ты не отказалась от него. Сохранила жизнь. Ты невероятно сильная. И главное — ты не одна. — она ласково, по-матерински погладила Маринетт по волосам успокаивая ее и продолжила свою речь. — А все остальное — найдется. Комната, деньги, и даже рецепты. Все найдем, главное придерживаться заданного курса. Главное — не тонуть. Ты не одна, слышишь? — Мне правда страшно… — честно призналась девушка, — Я боюсь, что не смогу… Я всё испорчу… Я… А если я упаду? — Я подниму. — А если не смогу? — Ты сможешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты уже здесь. Сидишь. Дышишь. Держишь его снимок. И это — сила. Слышишь меня девочка?! Это сила… Не слабость. Слёзы текли по щекам Маринетт, но теперь они не жгли. Она смотрела в небо, и оно вдруг стало ярко-голубым. До нереальности. До знакомой, выцветшей синевы — точно волосы ее возлюбленного. Точно кусочек прошлого, что стал напоминанием: даже когда не знаешь, куда идти, можно просто идти. И впервые за долгое, мучительно долгое время Мари искренне улыбнулась. Потом кивнула. Медленно, с усилием, как будто каждая мышца сопротивлялась. Но кивнула. Внутри всё сжималось, сердце дрожало, как перед прыжком с парашютом, но… теперь в ней билось два сердца. Ее и чье-то крохотное. Но отчаянно желающее жить. — Спасибо, мадам Анарка, — прошептала она. Седовласая женщина фыркнула, будто от этих слов стало щекотно. — Тьфу на тебя. Только попробуй ещё раз назвать меня мадам, и я заставлю тебя драить палубу до самых родов и даже после! — засмеявшись она обняла её крепче. — Я Анарка. Просто Анарка. И можно на «ты». Мы семья, слышишь? Несмотря ни на что. Несмотря на шторм, на страх, на всё это. Мы семья. Навсегда. Метиска засмеялась сквозь слёзы. Смех получился хриплым, рваным — но настоящим. Как первый глоток воздуха после погружения. И ветер, что гулял по аллеям, будто услышал её и подхватил этот смех, унося его вверх — туда, где облака расходились, оставляя в небе крошечную лазурную тропинку. Время двигаться вперёд. Время — жить.

***

Когда Маринетт вышла из автобуса недалеко от Площади Согласия, ветер тронул её волосы, будто пробуя на вкус новую прядь, выбившуюся из хвоста, который и так уже напоминал гнездо неведомой птицы. В ушах еще звенел голос Анарки, нежный и упрямый, как морской прибой. Дюпен-Чен прижала к груди конверт со снимками и шагнула навстречу шумной толпе. — Мари! — крикнула шатенка, размахивая руками над головами прохожих. — Ну наконец-то! Мы уже думали, что ты сбежала от нас в очередной раз. Рядом стоял Адриан— красивый, как всегда, даже слишком, словно сошел с новой рекламной афиши. В его руках был модный кожаный портфель. придающий ему еще большей солидности. — Мы тут с Альей кое-что придумали, — сказал он с улыбкой, пряча глаза. — Но тебе придется притвориться удивлённой. Хотя… ты, в школе была неплохой актрисой, должна справиться. — Что вы придумали? — голос метиски был ровным, но будто выжатым, как тряпка. Она уже чувствовала, как холодеет грудь, а ладони покрываются испариной. — Вечеринку! — Сезар всплеснула руками. — На твое восемнадцатилетние, конечно! Салют, музыка, огни, шарики, караоке, твои любимые профитроли, гости, подарки! И всё только для тебя. — Ребята… — она отвела взгляд в сторону, теряясь в серых аллеях. — Я… не хочу никакой вечеринки. — Что? — Алья сдвинула брови. — Ты ведь всё детство мечтала о дне когда станешь взрослой!.. Помнишь? — Помню. Но сейчас… Сейчас у меня завал на учебе. Кто-то из нас учится между прочим на втором курсе и у меня скоро начнется практика. А еще курсовик горит, дедлайн через несколько недель. Ещё нужно доделать проект для конкурса. И вообще… Я как-то устала. Не до этого совсем. Правда. Я просто хочу тихий вечер с родителями. Без фейерверков и фанфар. Хватило уже… тусовки у тебя… — она перевела строгий взгляд на блондина ткнула пальчиков в его грудь. — Повеселились на год вперед… Хватит. — Но тебе восемнадцать, Мари! — Адриан сделал шаг ближе. — Это же рубеж. Порог во взрослую жизнь. Мы хотим отпраздновать это вместе с тобой. Обещаю, как у меня не будет. Никакого абсента! Она покачала головой, будто всё тело просило тишины. От воспоминаний той ночи ее передернуло а по спине прошелся холодок, все внутренности скрутило, что невольно отразилось на ее лице. Но собрав все силы в кулак Мари выдавила из себя что-то напоминающее улыбку и процедила: — Спасибо, правда. Это очень трогательно. Но... мне просто нужно немного покоя. Просто постарайтесь понять меня. — Мари, ты точно в порядке? — тихо спросила Алья, разглядывая ее хмурое лицо и залегшие синяки под глазами, тщательно замазанные тоналкой. — Ты... не выглядишь, как человек, у которого просто дедлайны и завал… Дюпен-Чен опустила глаза с новым усилием выдавила улыбку: — Всё хорошо. Просто устала. Весь октябрь был какой-то... серый и дождливый. Мне бы немного света. И тепла. Я правда вас очень люблю. Но сейчас я не хочу никаких вечеринок… тем более в свою честь… Она шагнула к ним и по очереди обняла — быстро, но крепко. Как будто боялась, что если задержится хоть на секунду, расплачется и раскроет свой секрет. Конечно вскоре ей придется рассказать об этом, но сейчас она была не готова делиться с самыми близкими ей друзьями столь шокирующими новостями. — Девочка моя, ты же знаешь, что можешь рассказать нам все? Не стоит замалчивать свои проблемы… А если тебя смущает этот белобрысый нахал, я его быстро отправлю домой… Ты только скажи. — первой заговорила Алья, когда Маринетт взяла ее под руку направляясь в сторону их любимого кафе. — Эй! — подал голос парень. — Так не честно, я тоже лучший друг вообще то. Но я вынужден согласиться с Альей, — сказал Адриан. — И это не просто усталость или перегруз на учебе. — У меня все нормально! – сквозь зубы сказала метиска, которой ужасно не хотелось обсуждать ее состояние и предстоящий праздник. Но еще она боялась обидеть друзей, поэтому предпочла умалчивать и своих чувствах. — Может, ты с родителями поссорилась? Или с финансами туго? — не унимался Агрест. — Ты знаешь её родителей. Они обожают её. И всегда поддерживают. С ними невозможно поссориться… — ответила Сезар за подругу. — Скорее это… — Алья прищурилась. — Может, это связано с тем, кто не так давно покинул Париж? С тем, о ком, ты не хочешь говорить? И не отвечаешь на его сообщения и звонки? — Нет… Не с ним уж точно… И вообще отстаньте, а!.. — фыркнула Мари. — Лука? — Адриан сжал губы, проигнорировав слова голубоглазой подруги. — Ты до сих пор не разговариваешь с ним? Маринетт это не серьезно! — повысил он голос, как на нашкодившего ребенка. – Ты уже взрослая девочка и глупо вот так игнорить Луку. Он переживает за тебя. И еще глупее отрицать, что тебя никак не волнует его отъезд… — Лука уехал... Да… я расстроена и мне его не хватает, но обсуждать это я не хочу. И праздновать я не хочу не из-за него. Я не хочу устраивать пьянки и пляски на столе. Просто не хочу. Все закрыли тему! — Не выдержав, несколько грубо и твердым голосом протороторила брюнетка. — И знаете что? Я пожалуй лучше пойду домой... — одарив их неестественно счастливой улыбкой, она развернулась и быстрым шагом направилась в другую сторону, оставляя позади недоуменные лица друзей. — Мне не нравится, как она улыбалась, — пробормотала Алья. — Знаешь, такая улыбка, как будто она держится из последних сил. Как будто улыбается не нам, а самой себе, чтобы не расплакаться. — Я тоже заметил. — согласился Агрест, всматриваясь в спину уходящей подруги. — Мы можем всё равно устроить что-то небольшое. У меня дома. Только самые близкие. Я придумаю повод и она обязательно придет. Нужно хоть как-то показать, что она не одна. Переезд Луки расстроил ее больше, чем мы могли представить. А она не хочет этого признавать и защищает его от своих чувств, поэтому и не отвечает ему… — Угу, — Алья медленно кивнула. — И я поговорю с Сабиной. Может, её мама знает, что действительно происходит. Потому что Маринетт как будто… Я даже не знаю... она отстранилась... Где она постоянно проводит время? С кем? Ее никогда нет дома... Она потухает и меня это пугает... — призналась шатенка. — Да, — тихо ответил Адриан, глядя на угол улицы, где исчезла Мари. — А ведь когда-то она сама была самым ярким солнцем... Я поговорю с ней... По хорошему и с Лукой следовало бы, нужно объяснить ему, что происходит... Ему наверняка так же паршиво без нее...

***

Несколько дней спустя, когда вечер опустился на поместье Агрестов, двери распахнулись для небольшого круга друзей. В гостиной было тепло от свечей и гирлянд, мягкий розовый свет отражался в хрустале бокалов. Пахло ванилью, свежей выпечкой, шоколадом. Друзья готовили вечеринку-сюрприз для Дюпен-Чен. Все знали, что именинница не хотела ничего особенного и последнее время сторонилась общения со всеми, но они так хотели подарить ей хоть малость той радости, которую она дарила им, что не удержались. Примчались по первому зову. Все дружно наряжали гостиную и сервировали стол. Нино создал легкую музыкальную подборку. Все были максимально задействованы и вовлечены в процесс. Когда Маринетт вошла в дом, ее будто окатило тёплым воздухом, сдобренным нотами корицы, печеных груш и дерева от разогретого камина. Было начало ноября, на улицах уже стояла прохладная погода, а здесь, внутри, всё казалось неправдоподобно уютным. Слишком уютным. Слишком вылизанным. Гостиная была украшена так, словно ее готовили к съемке в журнале о счастливой жизни. По подоконникам и комоду были расставлены свечи в стеклянных фонариках. Из-под деревянных балок свисали тонкие ленты в бежево-розовой гамме. На стенах — фотографии Маринетт: детские, подростковые, моменты ее триумфов с подиума, с выставок, с друзьями и с Лукой... В центре стоял длинный стол, накрытый нежно-розовой скатертью, усыпанный сухоцветами, орехами, инжиром, миниатюрными свечками и индивидуальными карточками с инициалами гостей. Но главным акцентом, безусловно, была композиция из бело-розовых анемонов с черной сердцевиной. Целая инсталляция. Их было слишком много. Гроздьями, охапками, в венках и гирляндах — розовые цветы, всех оттенков разбавленные кремовыми розами и эвкалиптом, как из её ранних коллекций. Агрест не поскупился и решил: раз она их любит — пусть будут везде. А она больше не знала, любит ли. Вечеринка уже началась. Музыка — тихий ненавязчивый джаз, хруст бокалов, приглушённые разговоры. Кто-то смеялся. Кто-то позировал для фото на фоне цветочной стены, где черными буквами было выложено: "Bonne fête, Marinette" Сабина и Том привезли её любимый торт: воздушный, двухъярусный, с шоколадными узорами, имитирующими выкройки, нитки и крошечные ножницы из мастики. На верхушке — крошечная шоколадная копия Маринетт, в красном платье и с нитками в руке и цифрой 18. — Она должна скоро прийти, — уверенно сказал Адриан, одергивая воротник белой рубашки. — Я сказал, что это просто семейный ужин. Но когда Маринетт вошла, все ожили и столпились вокруг нее. — Сюрприииз! — радостно выкрикнули друзья хором, взрывая хлопушки с конфетти. — С днём рождения, Маринетт! — сказала Сезар и голос её задрожал, словно струна. Никто не улыбнулся. Потому что Маринетт… не улыбнулась. Она стояла на пороге гостиной, в черном пальто, бледная, как снег. Губы дрожали. В её глазах не было ни удивления, ни радости, ни благодарности. Только усталость. Молчаливая, густая, оседающая в углах комнаты, как пыль после пожара. — Красиво… — выдохнула она. Сухо. Буднично. Словно мимоходом заметила, что пыль протерта. Алья, которая в этот вечер была в сверкающем изумрудном платье и надеялась на объятия, подошла ближе: — Ты... ты рада? Мы так старались. Адриан всё организовал, даже цветы лично заказывал — у той самой флористки с улицы Рю Клер, которой ты все время восхищалась... Помнишь? Маринетт медленно перевела на неё взгляд. Он был не пустой, нет. Он был полный… чего-то другого. Того, что не имело отношения к этому залу... К этим людям… Цветам… К этой жизни… — Вы не должны были… — прошептала она, обвела комнату взглядом, зацепилась за фигуру Тома у окна, за Сабину у камина, за Джулеку, стоящую в полутени с бокалом вина. — Я же просила вас... Я не хотела… — Она... не радуется, — прошептала Роуз. — Вообще… — Просто нужно подождать. Она раскроется. — Алья поправила платье, но в голосе было сомнение. — Это ведь твой день! — вмешался Нино, хлопнув в ладоши. — Ты чего, Мари? Мы здесь ради тебя. Посмотри, какой торт! А музыка! А видео! — он махнул в сторону экрана над камином. — Адриан сам монтировал, целую неделю сидел ночами… — Видео?.. — Маринетт сжала губы. — Что за видео? Экран вспыхнул. Внутри комнаты стало темнее — только мягкое синее свечение легло на лица гостей. На экране — Лука. В музыкальной студии с огромными наушниками на шее и гитарой в руках, в полутьме. В клетчатой рубашке, слегка расстегнутой у воротника. Волосы растрепаны сильнее чем обычно, чуть отросшие, в глазах — напряженная нежность. — Привет, Маринетт, — сказал он. — Не знаю, позволишь ли ты мне быть частью твоего дня, но я рискну. С днём рождения. Я… я скучаю. Пусть ты злишься, пусть не хочешь слышать — ты всегда останешься для меня моей музыкой… Ты моя муза. Если ты позволишь… я буду рядом. Хотя бы так… хочу чтобы ты знала, что ты самый важный человек в моей жизни. Не считая семьи. Джулс привет. — он махнул рукой, легко засмеялся словно видел стоящую недалеко от метиски сестру и продолжил. — Я желаю тебе бесконечного счастья! Ты самый чистый, искренний и добрый человек из всех, что я когда либо встречал. Ты невероятная. Интересная. Яркая. Ты яркое солнце в самый пасмурный день… — Вы-вык-выключите это!.. — заикаясь вскрикнула именинница, зажмуривая покрасневшие глаза. В комнате воцарилась гробовая тишина. Было слышно как кто-то тяжело выдохнул. Кто-то кашлянул. Маринетт отвернулась. Быстро. Резко. — Вы не имели права, — ее голос сорвался. — Никто не имел. Я не просила… Она отвернулась, вытерла щеку дрожащими пальцами и, не глядя ни на кого, направилась прочь от экрана. Ткань платья скользнули по телу, как будто хотела спрятать её. Алья шагнула за ней, но Адриан ее остановил. — Пусть идет, — сказал он глухо. — Не сейчас. Не нужно было вот сразу вываливать на нее все… Маринетт поднялась по лестнице, не оглядываясь. За её спиной оставалась идеальная украшенная гостиная, полная любви, цветов и недоуменного молчания друзей и семьи. Она скрылась наверху, в комнате Адриана. Там, среди плакатов, дизайнерских макетов и спортивных наград. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и позволила себе заплакать. Слёзы катились по щекам и срывались на пол. Она пережила бы этот нежданный праздник, но поздравление от Луки. Еще и при всех. Ее психика просто не выдержала всего этого. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, она прошла вглубь спальни и села на краешек кровати, прижав колени к груди. За окном лениво шел ноябрьский дождь, а внутри нее стояла та же, знакомая уже до боли тишина. Сухая, звенящая, как после громкого взрыва. Гости всё ещё были внизу, среди музыки, свечей и торта, но праздник явно перестал быть её. Дверь открылась без стука. — Мари, — тихо позвал Адриан. Она не обернулась. Только крепче вцепилась пальцами в ткань серого вязаного платья. Блондин вошел. Закрыл дверь. Прошел несколько шагов и присел рядом. — Ты убежала… Я испугался за тебя. Что случилось? — почти шепотом спросил он. Ее подбородок задрожал, а потом она всхлипнула. Один вдох и этого оказалось достаточно, чтобы она захлебнулась в рыданиях. Адриан сразу обнял её и испуганно зашептал ей в висок: — Эй, эй, я здесь. Маринетт… Всё хорошо, слышишь? Что бы ни было — ты не одна. Она уткнулась в его плечо, руками цепляясь за его рубашку, словно он мог спасти её от того, что уже произошло. — Я больше не могу... Адриан... — ее голос срывался. — Я должна рассказать. Кому-то еще... Тебе… — Говори. Я рядом. Я всё выдержу. — он еще крепче обнял ее. — Это случилось на твоем дне рождения. В ту ночь. Мы все перепили. Я ничего не помню, — она всхлипнула. — Только глаза. Чужие. Мужские. Слова… грязные. Резкие. А дальше — пустота, как будто провал. Я… Я не знаю, кто это был. Но я уверена, что переспала с кем-то. Я этого не хотела. Я была не в себе. Я помню этот страх... И потом... утром... я поняла это только у Альи, что что-то случилось. Следов насилия не было. Только пара засосов. Это был мой первый раз. Ты же знаешь… Я никогда… Адриан застыл. Его руки не опустились с ее плеч, но стали чуть жестче. — Что ты… — он сглотнул, ощущая подступивший ком в горле и холод на коже. — Ты хочешь сказать, тебя… — произнести это страшное слово вслух сил не хватило и он замолчал, оборвав конец фразы. — Я не знаю, как назвать это. У меня нет доказательств. Я ничего не помню. Совсем. Только ощущения тела на утро, оно явно запомнило... Только ужас, который я не могу вытащить из себя. Я должна была рассказать Луке. Тогда, перед тем как он улетел. Я ведь люблю его. Но… я не смогла. Как я могла признаться после этого? А теперь… Она глубоко вдохнула и прошептала, почти беззвучно: — Я беременна. Уже двенадцатая неделя пошла... Я не знаю от кого. Но я оставляю ребёнка. Агрест отстранился, чтобы увидеть ее лицо. Смотрел в заплаканные синие глаза, пока в его собственных рождалась целая буря. — Господи, Маринетт… — Я не могу иначе. Я уже люблю этого малыша. Я не знаю почему, но чувствую, что должна его защитить. Не спрашивай. Я даже объяснить только не могу этого… просто… прими это пожалуйста. — она дрожала всем телом, боясь, что вот сейчас он закричит на нее. Обзовет идиоткой и прогонит ее к чертям, но продолжала сбивчиво говорить: — Знает только Анарка. Она сама догадалась… Я приходила на Либерти и она заметила… Больше никто. Я не готова, не хочу, чтобы знали. Пока что… Я скажу родителям завтра… Честно… И, пожалуйста, не говори Луке. Прошу тебя. Тишина повисла между ними, но недолго. — Чёрт, Мари, — прошептал он, снова обнимая её. Теперь — крепче, почти отчаянно. — Это моя вина. Всё это. — Что?.. — Это был мой день рождения. Я пригласил всех. Я был в центре внимания, я наливал. Я устроил это попоище, что все перепили. Ведь никто не может толком вспомнить что там было. Я, чёрт возьми, выбрал этот клуб. Я должен был следить. За тобой, за всеми. Я знал, что ты почти не пьешь, я должен был… — он сорвался, его голос дрожал. — Если бы я просто подумал своей головой и остановил это вовремя. Если бы я знал. Если бы я заметил, что с тобой что-то не так. Я бы никогда… — он закусил губу и вскинул голову к потолку стараясь остановить просачивающиеся слезы. — Я найду, кто это сделал. Клянусь тебе, Маринетт. Я переверну этот клуб к чертям. Я достану записи камеры, проведу допросы, просмотрю списки гостей. Найду записи, найду всё, что поможет. Я не остановлюсь. Никогда. Ты не одна. Я тебя не брошу. Слёзы снова подступили к её глазам, но теперь — другие. — Ты… ты сделаешь это для меня?.. — Конечно. Что вообще за вопросы?.. Маринетт ты для меня больше, чем друг… Ты мне как сестра… Я всегда буду на твоей стороне. Ты всегда можешь расчитывать на мою помощь и поддержку. Всегда. Даже если бы все отвернулись, я бы стоял за тобой горой. И буду стоять. До конца. Ты — моя семья, Мари. И я не позволю, чтобы ты прошла через это одна. — Спасибо, — выдохнула она, дрожащими руками касаясь его щеки.. — Мне стало легче. Просто оттого, что ты знаешь… и не бросил меня… — Мы справимся. Вместе. И тебе стоит рассказать остальным… хотя бы Алье. Она поймет… Маринетт кивнула и крепче прижалась к мужскому плечу. Пожалуй именно такой поддержки ей и не хватало все это время. Через полчаса Дюпен-Чен стояла перед зеркалом. Волосы аккуратно уложены, глаза чуть красные, но в них уже было что-то другое. Не пустота. Не страх. Тихая решимость. И благодарность. Адриан ждал ее у двери. Подал по джентльменски руку, и они вместе спустились вниз. Гости сразу заметили их возвращения, но решили дать девушки время и пространство. Именинница оглядывала зал и наблюдала. Кто-то рассказывал анекдоты, кто-то доедал последний кусок гавайской пиццы. Алья встретила Маринетт тёплым взглядом, ничего не спросив, просто подмигнула из-за бокала, как будто почувствовала: сейчас не время. Но брюнетка знала, что скоро ей придется объясниться. Но это будет потом. Сейчас все было тихо. Спокойно. И внутри нее, впервые за долгие недели вспыхнуло что-то похожее на тепло. Теперь правду знал ещё один человек. И он не отвернулся. Не осудил. А остался рядом, обнял, пообещал помочь. А значит, она справится. Анарка была права. А ей нужно больше доверять своим друзьям. Дюпен-чен опустила взгляд на свои ладони, сжала пальцы. Где-то там, под сердцем, внутри неё жил кто-то совсем маленький. Кто-то, кого она будет защищать. Ради него… и ради себя… она обязана быть сильной. И не быть одной в этом. Может быть я всё же смогу поговорить с Альей. Не сразу. Не сейчас… Но скоро. Она заслуживает знать… — подумала Маринетт. Но сначала… — Завтра утром, — прошептала она себе под нос. — Утром я расскажу родителям. Всю правду... Как бы страшно ни было…