Там, где тишина учит дышать.

Знаешь, всё временно, все эти времена,

Время взрослеть, и я взрослею на уверенном,

Лишь бы ты верила, в меня верила,

Так всё временно, все эти времена.

Сейчас мне надо идти, встречая других по пути,

Ведь все мы — опыт друг другу, чтобы в итоге друг друга простить.

*MACAN — «Временно»

На кухне пахло жареным маслом и свежим багетом. Том, как всегда, щедро посыпал блинчики сахарной пудрой, параллельно скручивая свежую партию круассанов. а Сабин налила всем кофе — даже дочери, зная, что та редко его допивает. Было уютно, как будто это обычное утро. Всё было как всегда. Слишком как всегда. Маринетт села напротив родителей, которые копошились на кухне доделывая завтрак. Она была в тёплом свитере, закутавшись в него по горло, сгорбившись, будто ей было холодно. — Доброе утро, милая, — улыбнулся Том, не глядя, — Хочешь блинчиков? — он мягко склонил голову. — Ты совсем не ешь в последнее время… Он замер, подняв взгляд на дочь. Маринетт не улыбалась. Её губы дрожали, глаза были красными. Сабин опустила полотенце. — Маринетт?.. Что случилось? Девушка не касалась еды, только медленно теребила край рукава. Она боялась. Не знала как подобрать нужные слова. Но ей было необходимо рассказать правду сегодня – сейчас. Она медленно, немного боязно подняла взгляд, глубоко вдохнула, пальцы крепче сжали кружку. — Мне нужно вам кое-что сказать. О чём-то очень важном. Том поставил противень в духовку и подошел ближе, снял фартук и сел напротив. Сабин молча опустилась на стул рядом, уже чувствуя, как холодеет между лопатками. — Это произошло… на дне рождения Адриана. — Маринетт сглотнула вязкую противную слюну, поборола в себе приступ подступающей тошноты и продолжила рассказывать события той ночи, точнее сказать о их последствиях. Родители слушали не перебивая, приобретая все более бледный оттенок кожи. Они старались держать себя в руках и не спугнуть и без того волнующуюся дочь своей реакцией. — Я не соглашалась… Я бы никогда… — ее голос сорвался. Том медленно поднялся, его лицо налилось краской. — Что ты… ты хочешь сказать, что тебя… что кто-то… — Он выдохнул, крепко сжав кулаки. — Ублюдок! Где он?! Кто он?! Я его раздавлю, я… — Папа! — Маринетт вскинула голову. — Я не знаю. Никто не знает. Там было темно, громкая музыка, люди… Все слишком много выпили… Я пыталась вспомнить. Ничего. Никаких улик. Я… простите пожалуйста… Сабин дрожащими руками взяла ладонь дочери. — Боже мой… — выдохнула она. — Нам так жаль, милая. Мы бы всё отдали, чтобы ты никогда не прошла через это. Отец обогнул стол и подошел. Сел рядом, не касаясь ее, не нарушая личных границ, но достаточно близко, чтобы ощутить его тепло. — Милая… — в голосе мадам Чен было столько боли и вины, будто это с ней всё случилось. — Почему ты не сказала раньше?.. Почему не поделилась хотя бы со мной?.. — Я боялась. Стыдилась. Думала, что это я виновата. А потом… — брюнетка опустила взгляд. — Потом оказалось, что я беременна. Уже двенадцать недель. Молчание. Воздух вдруг стал слишком плотным. Сабин едва заметно покачнулась, но не отвела взгляда. Том застыл, будто не сразу понял слова дочери. — Ты… Ты решила сохранить ребенка? — голос матери был почти неслышен. Мари кивнула, не смогла найти сил ответить. Потом глубоко вдохнула и заговорила, как на духу рассказала все как было. — Я не знаю, как. И почему. Не могу объяснить… но я люблю его. Он… он не виноват. Он часть меня. И он живой. У него уже бьется сердце… Я слышала… Я чувствую его. И я буду его защищать. Даже если все будут… Я знаю, мне будет тяжело. Но я так решила… Даже если буду совсем одна. Том встал, прошёлся по кухне, прижимая руки к лицу, потом резко остановился. — Ты моя девочка. Ты моя дочь. Я всегда буду на твоей стороне… — Его голос задрожал, он опустился на колени перед ней. — Прости, прости, если дали повод усомниться в нас… Сабин обняла их обоих, ее глаза были полны слёз. — Ты такая сильная… такая храбрая… — она гладила её по волосам, как в детстве. — Мы с тобой. Мы справимся. И если ты решила сохранить ребенка — значит, так нужно. Только, пожалуйста… не бойся просить помощи. Не оставайся одна. Маринетт разрыдалась в их объятиях. Но ей это было необходимо. Сейчас она ощущала себя в безопасности. Больше всего ее страшила мысль, что самые любимые и близкие люди в этом мире — ее семья отвернуться от нее. Но они рядом. Они любят ее. Кухня, обычно уютная и живая, казалась на удивление тихой. За окном капал ноябрьский дождь, словно отражая внутреннее состояние всех троих. Маринетт сидела с руками, захватившими чашку горячего какао с медом и зефирками, заботливо приготовленного отцом. Сабин положила перед ней тарелку с блинчиками, но брюнетка даже не посмотрела. Том присел рядом, положив ладонь на стол, ближе к дочери, будто хотел подать знак: «Я здесь». — Анарка... — тихо начала Мари, подбирая слова. — Она… знает — виновато посмотрела на родителей и продолжила. — Я приходила на «Либерти»… побыть в комнате Луки… И она заметила… не знаю как, но поняла все… Она привела меня в клинику. К очень хорошему врачу. Я бы не справилась без неё. Сабин удивлённо подняла брови, но в ее глазах не было ни капли обиды. — Ну конечно она поняла. Она сама мать. И я ей безмерно благодарна. Я… слишком много отдаю времени пекарне… Мы последнее время редко видимся… и я чувствую себя виноватой… Что не доглядела и позволила тебе прожить это в одиночку… Маринетт вздохнула, сжав пальцы на чашке. — Все хорошо. Мама. Я люблю тебя и ты ни в чем не виновата. Я сама заметила это слишком поздно. Не хотела верить и признавать. — она гладила маму по руке и вдыхала родной запах ее духов смешанный с запахом выпечки и красок. — Анарка… она потрясающая. Не давит. Она знает, что значит пройти через подобное. Сказала, что будет рядом, сколько нужно. Она не пытается заменить тебя… просто… даёт пространство быть собой. Мне с ней легче. Не нужно объяснять каждое слово. Она просто чувствует. Сабин задумчиво кивнула, а потом снова посмотрела на дочь — с лёгкой тревогой. — А… — она замялась. — А Лука? Он… знает? Маринетт прикусила губу. Глаза ее потемнели. — Нет. — она отвернулась, зажмурив глаза, чтобы снова не расплакаться. — Почему? — голос мадам Чен был мягким, не обвиняющим. — Он бы понял, Маринетт. Ты же знаешь. Он любит тебя. Очень… — сделав небольшую паузу она осторожно добавила: – И как я заметила ты его тоже… Том кивнул, подтверждая каждое слово жены. — И он не тот, кто обидит и сбежит. Он бы поддержал тебя, я уверен. Он был бы рядом. Он ведь твой лучший друг. Наверное ближе него у тебя никого нет… — Именно поэтому я ему не скажу, — выдохнула Маринетт, опуская взгляд. — Потому что я это знаю. Потому, что он слишком хороший… Потому что он примет… полюбит нас обоих… Это же Лука… — метиска молча провела пальцем по ободку чашки, как будто пыталась выбрать нужные слова. — Он талантлив. Очень. Он подписал свой первый серьезный контракт, его ждут гастроли, скоро его первая пластинка выходит. У него всё только начинается. Его ждет будущее… настоящее, большое… А я… я — это лишний груз. Не его ответственность… Я не могу стать тем, что остановит его. Не хочу быть причиной его краха… — Но он обидится, если узнает, что ты утаила, — осторожно заметил Том. — Он может не простить. — Пусть. Если это цена, я готова её заплатить. Лучше пусть обидится, чем свернет с предназначенного пути. Сабин молчала, глядя в дочь с печальной гордостью, пока та продолжала рассуждать. — Нет… Он… Он поймет… Я знаю, что было бы узнай он правду… Он бы прошел через это со мной, — Маринетт рассуждала тихо, почти шепотом. — И конечно простил бы, но страдал бы каждый божий день. А я не выдержу, если он из-за меня откажется от своей мечты. Он заслуживает лучшего. Свободы. А не ребёнка от... неизвестно кого. — слёзы все-таки подступили к горлу, но она удержалась. — Может быть, он и вправду разозлится за мое молчание. Может, обидится. Но так… будет правильно. Для него. Для его счастья… Том провел рукой по лицу, устало, с болью. — Ты слишком много берешь на себя, Маринетт. Иногда любовь — это не только жертва, но и доверие. — Я знаю, — кивнула она. — Но сейчас это мой выбор. Мне нужно встать на ноги. Окрепнуть. Родить. Принять всё это самой... А потом… если будет шанс, если он всё ещё захочет быть рядом — тогда я сама всё расскажу. Сабин придвинулась ближе и, не говоря ни слова, крепко обняла дочь. — Мы просто хотим убедиться, что ты не закрываешь своё сердце и чувства к нему из-за страха. Дюпен-Чен кивнула, давая понять, что понимает о чем говорит ее мама. — Мы… — начал отец, но голос его сорвался. Он сглотнул. — Мы любим тебя, Маринетт. Что бы ни произошло. Просто… скажи, как нам быть. Что сделать? Мари подняла на них глаза — в них было всё: усталость, боль, страх… и отчаянное стремление остаться на ногах. — Просто примите. Это моё решение... Пожалуйста. — она вновь сделала паузу перебирая нужные слова в голове и продолжила: — Я… я уеду к Анарке. Она предложила мне его комнату. И я согласилась. — Что? — Сабин выпрямилась. — Милая, подожди. Почему? Почему не остаться с нами? Здесь ты в безопасности, дома, у тебя есть всё… — Да… всё, кроме себя, — тихо перебила Маринетт. — Я не могу всё время опираться на вас. Я это делала всю жизнь. А теперь… я сама скоро стану мамой. Я не могу быть ею, оставаясь маленькой дочкой. Понимаете? Том потянулся к её руке — его пальцы были теплыми, крепкими. — Нам больно это слышать. Но ты права. Наверное. Просто… — он вздохнул, — как же это страшно — отпускать тебя. Сабин сдерживалась, но её голос стал тише и приобрел хриплые нотки: — А ты уверена, что хочешь жить с ней? Она ведь мама Луки. Это не будет… сложным? Маринетт покачала головой: — Она не давит. И не говорит от имени Луки. Она не вмешивается. Не пытается убедить. Она рядом. Просто рядом. Смотрит, слушает и дает советы… с ней я могу свободно дышать полной грудью… Она прошла через похожее. — девушка чуть улыбнулась, и в этой улыбке была благодарность, щемящая до слёз. — И я думаю, она понимает, почему я молчу. К тому же Джул тоже переехала и она осталась на корабле совсем одна… Мне кажется… Мы нужны друг другу даже больше, чем может представить. Том отвел взгляд в сторону, будто борясь с чем-то внутри, а потом тихо произнёс: — Мы гордимся тобой. Но если вдруг… станет тяжело — не держи в себе. И знай, что ты не одна. Никогда. Ты всегда можешь рассчитывать на свою семью. На меня, на маму… на всех нас… Повисла тишина. За окном шуршал дождь, а в доме всё как будто замерло — только дыхание троих людей звучало по-настоящему живо. Сабин накрыла ладонь Маринетт своей. — Мы тебя любим. Это не изменится. И если ты решишь вернуться — не объясняй. Просто возвращайся. Маринетт сжала мамину руку и тихо прошептала: — Спасибо. За всё.

***

Спустя пару дней она стояла у входа в пекарню с двумя чемоданами и рюкзаком за плечами. Солнце уже успело спрятаться за горизонт, оставляя оранжевые разводы в темнеющем небе. Вечер был на редкость уютным — холодным, но безветренным, с запахом печёного миндаля, доносившимся из пекарни. В воздухе висело странное напряжение — не неловкое, не злое, а какое-то необъяснимое… взрослое. Такое, как перед шагом в никуда, когда покидаешь родной дом… словно стоишь у дороги, на которую больше не свернешь… хотя знаешь, что тебя всегда примут назад. У такси топтались Сабин и Том. Она — с немного грустной улыбкой и сжатыми губами, он — с руками в карманах и красными глазами, пытался объяснить водителю кратчайшую дорогу до причала. Вся сцена казалась ей сном, будто бы она не в своём теле, а где-то рядом, наблюдает за собой со стороны. Но сердце колотилось слишком громко, напоминая, что она живее всех живых. — Я… я всё собрала, — вмешалась в созданную родителями суету Мари, больше себе, чем им, поправила лямку рюкзака, слегка откашлялась и отвела взгляд. — Там всё, что нужно на первое время. Остальное — потом. Я ведь не далеко… — она нервно усмехнулась, стараясь говорить легко, но голос все-таки дрогнул. — Если что-то забудешь — мы привезём, — мягко ответила Сабин, глядя на дочку так, будто запоминала ее черты навсегда. Её пальцы были покрыты мучной пылью — она, как всегда, перед выходом что-то домешивала, не сумев иначе справиться с тревогой. — Ты уверена? — Том шагнул ближе, качнув голову в сторону чемоданов. — Может, поживешь пока дома, просто еще раз все обдумаешь, без спешки? Брюнетка покачала головой: — Мне надо. Папа… я люблю вас. Но я не могу больше чувствовать себя ребёнком. Мне нужно учиться жить иначе. Не под маминым пледом и не с запахом выпечки за спиной. Я не могу больше жить на всем готовеньком. Вы замечательные родители! Самые лучшие для меня! Но я должна стать взрослой и самостоятельной. Анарка… она мне как наставница… Почти как вы… но без лишней заботы. Она понимает, что мне нужно. Без слов. Я хочу быть рядом с ней. Родители молча кивнули. Без упреков. Без слёз и обид. Месье Дюпен сам аккуратно сложил чемоданы в багажник, помог любимым женщинам сесть в машину и сам уселся рядом с водителем. Такси тронулось не сразу — будто давало им время передумать. На улице окончательно стемнело, и всё в этом свете все казалось чуть тише, чуть грустнее. Фонари включались один за другим, освещая бульвары, крыши, редкие желтые листья, упрямо цепляющиеся за ветви. Париж за окном жил своей жизнью. Мимо проскальзывали мотоциклисты, торопились прохожие, горели витрины, кое-где уже украшенные к Рождеству. А в машине царила тишина. Только редкие вдохи и шорох пальцев Маринетт по молнии теплой куртки. Она смотрела в окно, но ничего не видела, словно её взгляд был повернут внутрь. Сабин в длинном пальто цвета кофе, с вязаным шарфом на шее, сидела рядом, чуть повернувшись к дочери и взяв её за руку, которую та не убирала. Том молчал, сидя впереди. Его плечи были напряженно сдвинуты, а руки, крепко сжатые в кулаки, лежали на коленях. Такси остановилось у причала. Сквозь туман фар в темноте вырисовывался силуэт «Либерти» — корабль, чуть покачивался на воде, будто в нетерпении ждал гостей. Свет фонарей отражался в чёрной глади Сены. У самого трапа стояла Анарка, закутавшись в джинсовую куртку с овечьим воротником. На плечах у неё был накинут клетчатый палантин, а в руках — кружка с дымящимся кофе. — А вот и вы, — сказала она, когда чета Дюпен-Чен вышла из машины. Её голос прозвучал, бодро и уверенно, но в тоже время тепло, даже как-то по-домашнему приветливо. — Привет, капитанша. Добро пожаловать домой. — сказала она тепло и, не дожидаясь слов, обняла Маринетт крепко, одной рукой, как матрос своего капитана после шторма. Мари слабо улыбнулась, уткнувшись лбом в её плечо. — Комната готова. У меня даже есть отвратительно мягкий халат для тебя и чай с Тибетской ромашкой. Затем она перевела взгляд на родителей, раскрывая перед ними объятия без всяких церемоний и любезностей. Просто, по-семейному, так, как встречают долгожданную родню. — Пойдемте. Тут ветрено и зябко от воды. На борту тепло, да и чай горячий уже ждет. Том поднял оба чемодана, как будто они весили не больше буханки хлеба, и шагнул на трап. Его силуэт казался еще более массивным на фоне узкой лестницы. Сабин осторожно ступала следом, сжимая пальцами бумажный пакет с выпечкой. «Либерти» встретил их тишиной и пряным ароматом, будто не кофе, а заваренный ром с гвоздикой. Маринетт ступила на борт, и каждый шаг по доскам гулко отдавался в груди. Так звучат шаги в неизвестность. Внутри было темно, но лампы под потолком мягко разгорелись, когда они вошли. Свет разлился янтарным пятном по разноцветным половицам, захватив старые кресла, кожаный диван, разбросанные книги и карту мира с отметками всех путешествий семьи Куффенов. Всё казалось странно живым, словно дом сам чувствовал: пришла новая хозяйка. Или, как сказала Анарка, капитанша. Сабин прошла вперёд, оглядываясь с тонкой тревогой: слишком мало шкафов, слишком много открытого пространства. Тут царил настоящий хаос для всегда собранной и привыкшей к идеальному порядку китаянки. Но она должна была признать, что, несмотря на все это, было неожиданно уютно. На потолке деревянные балки, обмотанные гирляндами с лампочками теплого, слегка желтоватого цвета. На стенах висели постеры старых рок-групп и чёрно-белые фотографии. Повсюду витал запах сушёных трав, дерева и чего-то пряного. Дюпен-Чен села на край дивана, чувствуя, как сквозь ткань брюк к ней проникает тепло. Спина была напряжена, как будто бы она очень долго сдерживала дыхание. Её пальцы сжимали ремешок рюкзака. Пространство казалось красивым в своей простоте, немного странным, своим… даже родным — и одновременно чужим. Всё не как дома. Не так, как пахло утром в её комнате, не так, как звучали шаги мамы по лестнице, и не так, как хрустело тесто под руками папы. Она сделала глубокий вдох и глотнула воздуха. Он был другим. Без пыли муки. Без запаха карамели, которую мама варила на ночь. Свежий, речной, щекочущий ноздри. Он пах свободой и немного страхом. В этом месте была совсем другая энергетика. Та, что таинственным образом наполняла брюнетку жизнью… притягивала ее… волновала ее неразумное сердце. — Тут, конечно, не люкс, но зато есть душа, — нарушила тишину Анарка, выводя каждого из внутренних мыслей в реальность . — Комната Луки — вон та. — указала она Тому рукой на дальнюю дверь. — Можешь оставить чемоданы там. — Брось, тут… волшебно, — прошептала Сабин, разглядывая интерьер. — Непривычно конечно… но в этом что-то есть притягательное и даже таинственное. Как будто корабль живой. — Так и есть, — усмехнулась Анарка. — Он всё слышит. А ещё не терпит фальши. Здесь можно быть только настоящим. Они вошли в каюту. В ту самую, где метиска впервые увидела Луку. Раньше он делил ее с Джулекой, но со временем они разъехались по разным комнатам. Джул часто ворчала, что не возможно жить вместе с человеком, который бренчит на гитаре днем и ночью. Да и с возрастом им обоим было нужно личное пространство. Так мадам Куффен расчистила заваленную каюту старым хламом и обустроила дочери девчачье убежище. А эта комната превратилась в музыкальную обитель Луки. В ней все прямо-таки кричало об интересах и увлечениях парня. Анарка не сменила ни одного постера на стене, не убрала с полки старую гитару, не переложила стопку его блокнотов с набросками песен. Настенная полка с коллекцией пестрых медиаторов висела на своем месте. Только огромный плакат Джаггета был снят с тех пор, как выяснилось, что он отец парня. Лука посчитал странным восхищение человеком, который бросил их. Даже после примирения и принятия этого факта стена осталась пустовать. На кровати лежал плед. Тот самый, под которым брюнет любил читать. Потому, что его связала для него Маринетт. — Сын всегда сам убирал тут, — сказала мадам Куффен. — Никогда не позволял копаться мне в его вещах. Его любимая фраза: «Порядок мешает музыке». — Анарка улыбнулась облокотившись на дверной косяк. — И он чертовски прав. Я вообще считаю, что из хаоса рождается мироздание, что уж про творчество говорить. Но я, как заботливая мать однажды пыталась разобрать тут все, забрать прочитанные книги в трюм и старые вещи, но он потом три дня не мог сочинять. И не разговаривал со мной. С тех пор я даже пыль не трогаю без разрешения в его комнате. — Здесь хорошо. По-настоящему. Немного... хаотично. Но… тепло. — сказала Сабин осматриваясь в новом жилище дочери. — Я помню как он однажды сказал тебе, — обратилась она к матери Луки, — «Не трогай. Если будет слишком чисто — мне негде будет потеряться». — она замолчала на секунду, задумчиво улыбнулась и продолжила мысль: — Я тогда посмеялась с этого… а теперь благодарна, что мне есть где потеряться… Но я не могу назвать это беспорядком. Нет. Он всегда всё складывает по местам, — Маринетт говорила это тихо, почти ласково. Словно защищала его. Или вспоминала. — Просто в своей собственной системе, которую понимает только он… И я... Каждая вещь лежит именно там, где и должна. Просто не по вашим правилам. Так же, как у меня. — Так он… находит всему свое место, разложит так, что потом все проясняется — её голос застрял где-то между сердцем и горлом. — Даже меня. Даже тогда, когда я разваливалась на части не понимая, что со мной происходит… Даже когда я прибегала к нему и плакалась над глупыми недомолвками с Адрианом… Даже тогда… — тихо говорила Маринетт, грустно посмеиваясь, немного виновато. Комната и вправду отличалась от всей обстановки на «Либерти». Она была, несомненно, чище. В ней не было случайных вещей. Каждая несла свой смысл и была важна для парня. Энергетика тут была чрезвычайно тёплой. Не физически - сердечно. На полке лежали книги с загнутыми краями и множеством цветных закладок. На стене висела фотокарточка, где Маринетт смеялась, прикрывшись ладонью. На столе аккуратной стопкой лежали исписанные нотные тетради, рядом стояла банка с ракушками. Над ним, на пробковой доске приколото куча разных заметок, аккордов, написанных синей ручкой и обведенными в красные небрежные круги. Здесь было всё, что она знала о нем. Все то, что она так боялась потерять. Маринетт опустилась на край кровати. Пальцы прошлись по покрывалу. Она взяла гитару, не играя, просто обняла её. — Здесь я могу дышать. Здесь я все еще помню, кто я. Том поставил чемодан у стены, и обернулся к хозяйке корабля. — У неё в комнате почти так же, — пробормотал он посмеиваясь. — Только стены розовые. А на столе — краски, эскизы, ткань… Творческий беспорядок. Но по-своему уютный. — Значит, они действительно с одного берега, — усмехнулась Анарка. Мари обхватила гитару поудобнее. Пальцы медленно коснулись струн, которые тут же отозвались дрожью. Она закрыла глаза. Представляя Луку сидящего в кресле. — Я думала… ты её переделаешь, — наконец выдохнула она. — Только пыль вытерла. Ни одной бумажки не переложила. Лука бы убил меня, если бы я тронула хоть что-то. Да и ты, подозреваю, тоже. — честно призналась Анарка. — И потом я поняла, что ты пришла туда, где тебя когда-то просто любили. Без условий. Без причин. Без «если». Эта комната – твоя точка опоры. И она должна остаться такой, пока ты не решишь иначе. — Спасибо, — шепотом ответила она. — Это… как будто он всё ещё рядом. — В каком-то смысле — так и есть, — тихо сказала Анарка. — Но теперь здесь будешь ты. И это место станет и твоим тоже. Здесь ты можешь быть кем угодно. Или — никем. Или всем сразу. Сама решай. Я рядом. Всегда. Дюпен-Чен кивнула, чувствуя, как впервые за долгие месяцы внутри становится тихо. Не пусто — а именно тихо. Сабин вышла из каюты и прикрывая за собой дверь сказала: — Мы… дадим тебе время, милая.

***

На корабельной кухне пахло тёплой пылью, пряностями и чем-то лимонным. Сабин аккуратно достала выпечку, разложила на небольшом деревянном столе. Том налил себе воды, но не пил, только держал стакан, дрожащей рукой. Анарка зажгла газовую конфорку под чайником, и села на стул рядом. Смотря на них. Не свысока, не с жалостью, а как человек, которому просто не всё равно, который был на месте их дочери, но в отличие от нее остался без поддержки. — Вы волнуетесь. Это понятно. Я тоже бы волновалась. Но поверьте — Маринетт здесь в безопасности. Она не одна. Я может ей и не мать, но суп сварю и поддержу когда следует. Ей будет хорошо со мной. Том кивнул, с трудом сглатывая: — Мы… просто боимся. За неё. Она держит всё внутри себя. Я бы всё сделал, лишь бы она не сломалась. Пережила это стойко… Но как подумаю, что ей уже пришлось вынести… одной… — Она не сломается, — спокойно сказала Анарка. — Она сильная. Но ей придется повзрослеть раньше, чем вам бы хотелось. Но иначе нельзя. Она уже мама. И она это приняла с достоинством. И вам следует это принять и довериться ей. Сабин улыбнулась. Совсем чуть-чуть.. — Прости меня за прямоту… Но ты уверена, что справишься? Она сейчас… не в лучшем состоянии… Ты уверена, что Мари тебя не потревожит? — спросила она, почти не открывая рта. — Что… это не слишком… обременительно?.. Все-таки чужой ребенок… еще и ситуация такая непростая мягко говоря… — Мы не хотим навязываться… — продолжил речь супруги Том, высказывая свои сомнения: — Мало ли ты не смогла ей отказать из-за ее дружбы с Лукой. Мы поймем. К тому же с ней бывает непросто. И она… может быть очень замкнутой временами… — Я понимаю, почему вы беспокоитесь. Правда. Родители всегда беспокоятся, особенно когда дело касается дочери. Особенно когда она уезжает не просто из дома, а, по сути, к чужой женщине, с которой у неё нет кровной связи. Анарка облокотилась локтями на стол, глядя прямо, открыто, с тем редким выражением на лице, в котором читается и уважение, и сила. — Но вот что я хочу вам сказать. В вашей дочери соединилось нечто очень хрупкое и одновременно очень сильное. Она несёт в себе столько боли сейчас и при этом не теряет способности чувствовать, любить, заботиться. Это огромная редкость. И дар. Я не вижу в ней проблему. Я вижу в ней твердость характера, которую не все замечают или просто недооценивают многие. И у меня есть похожий опыт… Она сделала паузу, чтобы слова не прозвучали как защита и уже более тихим голосом продолжила: — Много лет назад я оказалась в похожем положении. Совсем одна. С двумя жизнями под сердцем. Без поддержки, без тех, кто бы сказал: «Я рядом, ты не одна». Родители отвернулись от меня… слишком свободная, слишком упрямая, слишком не такая. Я думала, что сломаюсь. Когда Джаггет ушел. Но нет… не сломалась. Потому что были дети. И потому что я выбрала: я не позволю им расти в той же пустоте, в которой жила сама. — снова небольшая пауза. Она делает глубокий вдох и смотрит прямо в глаза матери Маринетт. — Я знаю, каково это — просыпаться в тишине, которая давит на грудь. Знаю, как тяжело каждый день заставлять себя дышать, когда всё в тебе словно замерзает. И потому, когда я смотрю на Маринетт, я вижу не только её. Я вижу отчасти себя в прошлом. Ту, которой никто не протянул руку. Но она – не я. У этой девочки есть вы! И вы прекрасно ее воспитали. Вложили в нее столько любви и добра… Но сейчас ей нужно ощутить реальный мир. Столкнуться со сложностями и проявить самостоятельность. Под вашим крылом она не сможет этого сделать. Зная, что вы всегда подстрахуете. А тут с со мной она ощущает себя не ребенком, а женщиной. Молодой и неопытной. Но все же женщиной. — она делает вдох, чуть дрожащий, но говорит твёрдо: — Ваша дочь не обуза для меня. Она — человек на грани. И если я могу стать для неё тем, кого у меня не было — я стану. И не позволю ей пройти этот путь в одиночку, стану ее маяком. Мадам Куффен мягко улыбнулась, но взгляд у неё остался стальным. — А если говорить прямо — я не воспринимаю Маринетт как чужую. Я знаю, она вам дорога. Но и мне она стала родной. По-настоящему. Не из-за Луки. А потому что она — это она. Потому что я вижу в ней женщину, которую нельзя оставить одну. И знаете… иногда, чтобы быть семьей, не нужна кровь. Нужна душа, которая откликается. И моя — откликнулась на неё с первого дня. Это ведь я ее отправила к Луке тогда. Почувствовала что она его компас… или север… — Вы правда так её чувствуете? — спрашивает дрожащим голосом Сабин, растроганная столь откровенным признанием хозяйки дома. — Чувствую... Где-то глубоко. Может, потому что я тоже однажды стояла перед зеркалом, с руками на животе, и шептала: «Ты справишься». И справилась. Теперь я могу сказать это и ей. — с еле заметной улыбкой и тенью боли в глазах ответила Анарка. Поразмыслив немного она добавила: — А если вы переживаете из-за моего дома… Этот корабль держал на себе всю мою боль... Здесь я выносила своих детей. Здесь они выросли и стали настоящими людьми, которыми можно гордиться. «Либерти» впитал в свои стены всю нашу жизнь. Иногда печальную и сложную, но чаще счастливую. Он стал домом для нас. Мы ведь могли съехать и жить, как нормальные люди в квартире… Но кем бы мы были? Мы творческие люди. Наши души требуют свободы, а на борту Либерти чувствуешь именно это. И поверьте мне, он выдержит и ее боль. Заберет ее и подарит спокойствие. — Она замолчала на секунду, потом добавила, почти шёпотом, но очень ясно: — Я не собираюсь заменить ей вас… У нее уже есть прекрасные и любящие мать и отец. Но я могу быть проводником… наставницей, которая будет рядом. Без условий. Без страха. Просто рядом. Чтобы она стала ещё сильнее — но не за счёт боли, а благодаря любви. В воздухе повисла пауза. Слова Анарки опускались по воздуху, словно снег. медленно, почти беззвучно, но неумолимо. Они не требовали ответа. Они сами по себе уже откровение. Мадам Чен медленно опустила взгляд, пальцы были сжаты в замке лежа на столе. Ее голос задрожал, когда она наконец заговорила: — Мы знали, что у Луки было трудное детство… но он никогда не рассказывал подробностей. Ни о вас, ни о себе. Том нахмурился, но не от неприязни, а скорее от понимания. Он кивнул, будто соединяя у себя в голове старые разрозненные кусочки и представляя теперь целостную картинку. — Я всегда восхищался его мудрости и спокойствию. Очень тонкий мальчик, чуткий. И такой… взрослый, как будто не по возрасту. Я всегда это замечал. Но не мог понять. Мы думали, он просто такой от природы. Такой талантливый. Живет музыкой. Много работает, чтобы быть самостоятельным… А оказывается… ему тоже пришлось слишком рано повзрослеть… — сказал он последние слова еле слышно, не зная, как закончить, чтобы не задеть за больное. Сабин накрыла ладонь Анарки своей рукой, осторожно, почти извиняясь: — Прости нас. Это… было тяжело даже слушать. Но, наверное, ещё тяжелее — пережить. Мы не знали, что ты прошла через такое. Прости, если мы обидели тебя. — Не нужно извиняться. — речь Анарки смягчилась, а уголки глаз немного увлажнились. — Вы просто защищаете свою дочь. Это самое человеческое, что можно сделать. — снова небольшая пауза, ровно настолько, чтобы спокойно выдохнуть и вдохнуть. — А я отчасти своего сына. Просто теперь это значит защищать и её тоже. Родители метиски улыбнулись, слабо, но искренне. В глазах у Сабин скопилась влага, но она быстро сморгнула её. Том теперь смотрел на Анарку немного по-новому. Спокойнее. С уважением, которого раньше не было. — Ты невероятно сильная женщина. Спасибо, что не отворачиваешься. От неё. От нас. Маринетт определенно повезло, что у нее есть такая поддержка и опора. И ей есть чему у тебя поучиться. Мадам Куффен поднялась, взяла давно вскипевший чайник с плиты и разбавила кипятком заварку в кружках. — Вот. С ромашкой и липой. В самый раз для задушевных разговоров. — Спасибо… — Сабин обхватила чашку. Том напротив, сидел как камень. Только сжатые, почти дрожащие плечи выдали его состояние. — Знаете, когда я вижу, как она смотрит на «Либерти», как вдыхает воздух на палубе — я понимаю. Она пришла не ко мне. Она пришла к нему. — вдруг сказала Анарка, тихо, словно раскрывает секрет. — В тот вечер она попросилась в его каюту. Просто посидеть. Упала на его кровать и плакала… Ей нужна была его поддержка. И с тех пор она приходила сюда каждый день. Не ко мне — к нему. Сидела в тишине, листала его тетради, перечитывала черновики его песен, перебирала струны на его гитаре. Иногда говорила, чаще — просто слушала, как я рассказываю, каким он был ребенком. Смешным, упрямым — как в шесть лет отказался вытирать нос, потому что «моряки не плачут». Я смотрела на неё и понимала: «Либерти» для неё — это не просто лодка. Это место, где можно быть собой. Где можно не бояться рухнуть. А это… — она посмотрела на них мягко, почти шутливо, — значит, у неё всё получится. Сабин улыбнулась сквозь слёзы. — Она… Она влюбилась в него с первого взгляда. Я это поняла сразу. Помню, как она рассказывала о нём после музыкального фестиваля… Такая вдохновленная… тараторила без умолку… с тем самым блеском в глазах… Но сама не понимала тогда, что это любовь. Настоящая. Сильная. Не как детская влюбленность с Адрианом… Это было глубже. Она боялась этих чувств. — А Лука… Он ведь… всегда был рядом. Даже когда она это отрицала. — добавил Том. — Он всё чувствовал, уж поверьте мне. — отозвалась Анарка. — Молчал. Не мешал. Ждал. Он мне как-то сказал однажды: «Она — не причина. Она — смысл. Но если я скажу это сейчас, она испугается.» — Поражаюсь его мудрости, — удивился отец Маринетт, усмехнувшись почти по детски. — Я ведь сразу понял, что Лука — хороший парень. Когда он пришёл к нам впервые… я подумал: "Вот бы у моей девочки был такой мужчина". Сильный. Честный. Добрый… А теперь… — …А теперь она тут, а он — там за океаном, — закончила Анарка. — Но это ещё не конец. У любви нет расписания. Иногда она возвращается… когда все думают, что она ушла. Из каюты донеслось негромкое бренчание. Несколько нерешительных аккордов. Потом — перебор струн, как приветствие. Как будто Маринетт разговаривала с кем-то… с тем, кого нет рядом. — Она каждый раз так, — пояснила Анарка, тихо, почти шёпотом. — Садится, берёт его гитару. Просто перебирает струны. Неумело. Но это ее способ сохранять с ним связь. Мужчина вздохнул и обхватил ладонями кружку. — Она всё ещё любит его, — сказал он. — Но делает вид, что это не так. Анарка посмотрела на него долго, внимательно, а потом задала неожиданный вопрос: — А вы когда-нибудь видели, как она смотрит на него, когда думает, что никто не видит? — Да, — прошептала Сабин. — Так вот. Он смотрел на неё точно так же, — сказала Анарка. — Лука не из тех, кто громко говорит. Да он прямолинеен, и однажды признавшись в своих чувствах, назад слов не заберет. Он вообще никому не говорил, что любит. И Маринетт не сказал прямо, а как обычно «двинул» красивую речь, используя свои музыкальные метафоры. Но я-то знаю: материнское сердце всё чувствует и понимает. Он однолюб, как и все Куффены. И если она его позовёт — он прилетит в любое время с любой точки мира. — Она думает, что разрушит ему жизнь, если скажет правду, — проговорил Том. — И от этого она… как будто медленно умирает… Он нужен ей… Анарка молча кивнула. Потом посмотрела в сторону двери, за которой была каюта Луки. Где сейчас находилась Маринетт. — Я знаю. Но она не готова это признать. Просто пусть живёт. Здесь. Пусть пьёт чай, наигрывает аккорды, перебирает его вещи. Придет время и она поймет. Но она сама должна к этому прийти. — Однажды, когда я нашла его под утро на палубе. Он всю ночь там просидел, сочиняя для нее… Нет, неправильно сказала… как же он тогда выразился… — она нахмурила брови, вспоминая слова сына. — Вот: «Я ищу ее мелодию… мелодию ее сердца…» Так вот, в то утро мы долго разговаривали с ним на тему любви и отношений. Раскидывали варианты. И он тогда сказал очень важные слова. Я их запомнила и сейчас они очень кстати: «Мам, если она будет рядом — я не брошу музыку. Я просто начну звучать по-настоящему.» — она сделала много значительную паузу, посмотрев сначала на мать, а потом и на отца девушки, и продолжила: — «Я без неё как демо-запись. Слов нет. Только мелодия… фон. А с ней — целая песня.» В каюте снова звякнула струна – обрывно, совсем не мелодично. Все замолчали. Гитара зазвучала вновь, Уже мелодичнее… очень тихо, словно кто-то делился тайной, которую непременно сохранят...