Из памяти и пепла. Дневник памяти.

“I couldn’t sleep. Not because I was afraid — but because something inside me was too alive. As if my skin remembered something my mind had forgotten. As if my body spoke a language I was too shy to hear. And all I could do — was feel.”

Сильвия Плат — «Под стеклянным колпаком»

Адриан не спал уже несколько ночей подряд. Мысли роились, как назойливые осы, жалящие каждую секунду его сознания. После признания Маринетт они не давали ему покоя — путались, вспыхивали, исчезали, снова возвращались, не оставляя пространства ни для сна, ни для тишины. Он не мог понять, как такое могло случиться именно в его день рождения, да еще и с ней — с милой Маринетт, его подругой, с самым светлым человеком в его жизни. Он переворачивался с боку на бок, снова и снова возвращаясь мысленно в ту проклятую ночь в клубе. К той самой, после которой Маринетт вдруг стала избегать долгих разговоров с друзьями, она резко потухла, замкнулась в себе… Они тогда списывали все на отъезд Луки. Но оказалось, это лишь верхушка айсберга. А настоящая боль скрывалась глубже под кожей, в самом нутре. Адриан хотел помочь всем сердцем, но чувствовал себя бессильным. Как будто стоял у запертой двери, зная, что за ней — самый громкий крик… ее молчание, а ключа не было. Он знал, кто ей нужен. Но обещал. А обещания — не разменная монета, даже если от них болит душа. Из воспоминаний о собственном дне рождения не осталось ничего, кроме смутной головной боли и размазанных фоток в смартфоне, как будто кто-то аккуратно вырезал фрагмент жизни из пленки и сжег его, оставив только пепел. Он резко поднялся с постели, взял телефон и написал друзьям: «Потерял старый моб, киньте, что у кого осталось с вечеринки.» На следующий день он уже обивал порог злосчастного клуба. Агрест пытался быть вежливым, потом настойчивым, но по итогу просто заплатил. Управляющий, уставший от его допросов и чрезмерного внимания, но с хорошей памятью при виде крупных купюр, провел его за кулисы, потом в зону для персонала и остановился у небольшой комнатушке, где восседал упитанный охранник. Он следил за камерами, порядком в залах и за персоналом. Нехотя уступив место незваному гостю, он нашел нужную дату в архиве и вышел, оставляя управляющего наедине с блондином. — Я же тебе говорил, Адриан. В вашей випке камеры выключены. Ты сам настоял на этом. «Никаких записей, никакого шума. Пусть это будет просто личный праздник». Ты боялся, что кадры утекут в прессу. У нас такого не бывает. Все-таки у нас репутация престижного заведения. Но тем не менее это частая просьба вип гостей. — Я знаю, — хрипло сказал Адриан, сжав кулак в кармане от досады. Ему уже было плевать на свою репутацию пай мальчика. Все чего он хотел это найти ответы. — Но, может, кто-то что-то все же видел. Слышал… Управляющий пожал плечами, немного подумал и ответил: — Ночь тогда выдалась спокойная, что редкость. Ни жалоб, ни драк, никаких выяснений отношений на камерах… В туалетах снимать запрещено законом, а коридор возле них — слепая зона. И твоя подруга нигде в основной зоне клуба не появлялась. — мужчина посмотрел на каменное лицо Агреста с глазами блестящими от злости и отчаяния и поковырявшись в телефоне вдруг добавил: — Сегодня на смене бармен, который обслуживал вас, можешь переговорить с ним, он как раз пришел уже. Щедрые чаевые - старейший язык мира. Бармена удалось разговорить сразу. Он вспомнил: Маринетт танцевала с подругами. С ними же она выходила из вип-зоны. Один из официантов подтвердил: она ушла в сопровождении шатенки и парня Нино. Его запомнили все, слишком уж активным он был. Никто не видел Дюпен-чен одну. Никто не видел ее в компании с незнакомыми мужчинами. Единственное, что удалось выяснить, так это то, что Лука уехал не настолько рано, как всем казалось. Но он тусовался в основном с парнями, и брюнеткой с фиолетовыми волосами. Рядом с Маринетт его видели редко, и то мимолетно. После этой встречи Адриан устроил дома штаб. Он просидел за ноутбуком пару дней, обложившись телефоном, планшетом, флешками с записью камер наблюдения, распечатанными кадрами. Стол превратился в импровизированный оперативный центр, где он пытался собрать воедино прошлое, ту самую ночь, его день рождения. Ночь, ставшую началом чего-то необратимого. И он никак не мог понять, разрушит ли это жизнь его лучшей подруги, или же, наоборот, принесет несказанное счастье. Но в одном он был уверен точно - он должен узнать правду. Он пересмотрел все, что смог достать. Фото и видео от друзей, сторис, отправленные в личку, архивы из чатов, полученную в клубе запись с камер наблюдения. В голове была полнейшая каша, которую он пытался превратить в хронологию. Он собирал воспоминания из обрывков, как если бы строил мост в прошлое. Зыбкий, ненадежный, но единственно возможный путь. Но ничего не получалось. Блондин психовал, сминал несчастные распечатки, отшвыривая их в стену, на пол, на заботясь о чистоте комнаты. Его глаза покраснели от напряжения, а тело изнывало от усталости, но ему было плевать. Он искал не только улики. Он искал кусочки себя, оставленные в той ночи. Вопрос был не в том, что произошло. Это и так понятно. А в том, кто он теперь, если позволил этому случиться… Нино договорился с Адрианом еще неделю назад. Ничего особенного: пара раундов в файтинг на PlayStation, пицца, пивко, обсуждение любимого сериала. Просто пацанский вечер без особых смыслов. Без напряжения. Агрест был напряженный последние пару недель. Мрачный, тихий, подавленный. Что совсем не свойственно парню. Но Нино не лез с задушевными разговорами. Он ждал, когда тот сам решит поговорить и позовет его. И вот — позвал. Когда он пришел, его встретил Горилла. Молчаливо кивнул, пропуская внутрь. У них с Нино был негласный статус «допущенного в святилище». — Он в комнате, — пробормотал Горилла. — Сказал не трогать. Ляйф поднялся по лестнице на второй этаж. Дверь была приоткрыта. За ней - не свет экрана, не звук геймпада, как ожидалось. А безмолвие. Внутри - хаос, похожий на одержимость. Стена, уставленная фото, коллажами, временными метками, распечатками. Комната напоминала полицейский штаб, где искали не преступника, а воспоминание, которое убежало. В центре всего этого - Адриан. С растрепанными волосами, покрасневшими от бессонницы глазами и трясущимися пальцами. Он будто пытался собрать свою личность из обрывков чужих воспоминаний. Или не свою. Но выглядело это пугающе. Нино остановился в дверях. Глядя на все это. Он ничего не говорил. Просто стоял. Наблюдал. Когда же блондин в приступе злости скинул все снимки со стола, гость не выдержал и подал голос. — Чувак, — тихо сказал Нино. — Мы вроде пиццу хотели заказать? Или ты решил, что фотки с твоей вечеринки — сытнее? Адриан резко обернулся. В его взгляде смешались в одной коктейль чувство вины и усталости. Он будто забыл, что вообще кого-то звал. — Черт… — выругался хозяин дома. — Я… не заказал… Прости… Из головы совсем вылетело… Нино вошел в комнату, закрыл за собой дверь, медленно подошел к столу. Он провел глазами по снимкам. Узнал лица, узнал моменты. Себя с бокалом. Алью, хохочущую на весь танцпол. Роуз с тортиком. И Маринетт. Маринетт, Маринетт, Маринетт… На каждой фотографии. На каждом видео. Танцующая, смеющаяся, обнимающая друзей. Везде была Маринетт. — Чува-а-ак?.. — не нашел больше слов Ляйф, смотря на друга в упор с высоко поднятыми от удивления бровями. — Адриан у тебя все в порядке? — голос его был мягким, но в нем звенела тревога. Блондин вздрогнул, обернулся. В его глазах было что-то дикое — напряжение, вина, злость. Он молчал, будто пойманный с поличным. Долго молчал. Потом хрипло выдохнул: — Я ищу… Хочу вспомнить ту ночь… Понимаешь мне… В общем надо… — Для Маринетт? — ничуть не задумываясь спросил еще раз парень. Агрест медленно выдохнул, не поднимая глаз. Тишина была ответом. Ответом — и подтверждением. — Это не просто любопытство, да? Не просто прихоть вспомнить пьяную тусовку... Ты ищешь. Что-то серьезное. Что-то, что произошло с ней. — Нино ткнул пальцем в раскиданные фото, на каждой была Маринетт. Адриан открыл было рот, но слова застряли в горле. Он уставился в стол. — Можешь не отвечать. Я догадывался еще с ее дня рождения… — добавил кареглазый парень, не глядя. — Алья тоже обратила внимание на странности Мари после вечеринки. Забывчивость. Отстраненность. Плохое самочувствие. Даже как-то сказала, что ее тошнило в универе… А потом… знаешь, у меня ведь младший брат. Я слишком хорошо помню маму, когда она была беременна. Маринетт слишком сильно на нее похожа сейчас. Те же жесты. Те же молчаливые паузы. Она морщится от запахов. А когда думает, что никто на нее не смотрит гладит живот. — Он перевел взгляд на друга и задал прямой вопрос: — Так значит вы тогда?.. Тот непонимающе вытаращил глаза. А потом хрипло выдохнул: — Что?.. Нет. Я… Нет. Мы же расстались. Я уже объяснял тебе. Мы друзья. Она мне, как сестра… Но да, Маринетт беременна… — протараторил блондин пытаясь объясниться. Нино замер. Ровно на одну секунду. Все в нем как будто сжалось. Он не двинулся, не ахнул, не перебил. Только медленно закрыл глаза. — А кто тогда отец? — спросил он сдавленным голосом. — Я не знаю. Я правда не знаю, Нино. Маринетт тоже... Мы ничего не помним. Да никто ничего не помнит с той ночи. Долбанный абсент… — Адриан на эмоциях повысил голос и впервые позволил себе выплеснуть все эмоции. — Я сгонял в клуб. Дал денег, но нихрена ничего полезного не узнал… Камеры были отключены. Она ничего не помнит. Только обрывки. Какой-то голос. Страх. Просто… пустота. Она молчала до последнего. Только потом, спустя недели, она призналась. Нино отвел взгляд. Провел рукой по лицу. В его глазах был шок. Потом — гнев. Не на кого-то конкретного, а на саму ситуацию того, что это случилось с их близкой подругой и никто не заметил. — Она была с нами, — прошептал он. — Она смеялась. Шутила. Пела. Я даже рядом с ней танцевал. И никто… никто не понял. Мы просто… про...бали это… Он резко встал, сделал шаг по комнате, остановился, ударил кулаком по дверному косяку — не сильно, но с глухим звуком. — Черт. Адриан встал за ним. Подошел и мягко положил руку на плечо. — Я рассказал тебе это не потому, что хочу выговориться. А потому что знаю, что ты не предашь ее. Нино обернулся. Его глаза были красными. — И ты думаешь, я могу теперь просто молчать, зная это? Смотреть ей в глаза и ничего не говорить? — Да, — тихо ответил блондин. — Потому что она должна сама решить, кому и когда рассказать. Сейчас она держится на последнем дыхании. Переехала на Либерти, чтобы родители не давили опекой. Хочет стать независимой. Она не готова к лишним вопросам. И тем более к жалостливым взглядам. Даже от Альи. Ляйф закрыл глаза, стиснул зубы. Потом кивнул. — Хорошо. Я понимаю. Пока она не скажет иначе — я молчу. Клянусь. — Спасибо. — кивнул Агрест. — Но, Адриан, — Нино снова посмотрел на него, — мы не должны позволять ей проходить через это одной. Даже если она не готова говорить — мы все равно будем рядом. Понял? — Конечно. Поэтому я все это и делаю, — выдохнул Адриан. Следующие два часа прошли в напряженной тишине. Они двигались по кадрам, как следователи. Сравнивали видео, упорядочивали фотографии, сводили события в единую цепочку. — Вот, двадцать три пятнадцать — она с Альей у бара. Пьет сок. Безалкогольный, — отметил Нино. — Двадцать три сорок — с тобой на танцполе. Потом с Роуз и Джулекой. Улыбается. Громко смеется, кричит в камеру: «Лучший вечер в году!» — добавил Адриан, щелкая по сторис. — Пятнадцать минут первого. Вот тут она даже говорит тост. За тебя. «Чтобы твоя душа не забывала смеяться». Черт, она тут такая радостная. — Нино потер лоб. — Это… ненормально. — Знаю. — Адриан потер переносицу. — Она везде счастливая. Ни одного признака страха, боли, тревоги. Ни одного. Ночь растекалась за окнами, холодная, зябкая, с редкими вспышками фар где-то внизу. В комнате было тихо. В какой-то момент даже часы перестали тикать, как будто время тоже решило затаиться. Нино и Адриан все еще сидели на полу, прислонившись спинами к стене, заваленные бумагами, кружками с остывшим чаем и снимками, от которых уже рябило в глазах. Маринетт была на снимках. Смеялась, сияла, танцевала в кругу подруг, пила с Нино абсент, обнимала Роуз, махала в камеру с бокалом. Веселая, легкая. Такой ее не видели уже давно. И от этого становилось только тяжелее. Пересматривая присланные нанятым фотографом снимки. Нашлись даже пару кадров с Лукой с начала вечеринки. Но фотограф был с ними до торта, а дальше его попросили удалиться. И как назло, именно после началось самое веселье и все потеряли бдительность и отрывались, не думая о последствиях. Вообще не о чем не думая. — Два часа тридцать семь. Вот тут она в коридоре возле туалетов. Селфи с Альей. — Нино показал на планшет. — А в три двадцать шесть она уже опять с Джулекой. Хохочут, снимают что-то в сторис. Потом… ни одного кадра. — Адриан отложил очередной лист и устало провел рукой по лицу. — Мы все видимо бухали и забили на телефоны. — Верняк... Но даже за это время ничего странного. Ни одного сигнала. Все так… ровно, что аж не по себе. — Именно, — хрипло выдохнул Адриан. — Слишком гладко. Слишком чисто. Как будто нарочно кто-то все стер. — Это и пугает, брат. — Нино встал, потирая лицо. — Ее эмоции на снимках не ощущаются как ложь. Она правда была веселой. А значит... что бы ни случилось — случилось после. Но опять же мы все были вместе, это точняк и домой она поехала к Алье… Адриан сжал губы. — И никто не видел возле нее посторонних. Или даже просто недвусмысленных объятий… Ни я. Ни ты. Ни персонал клуба. — Может, потому что она никому не дала увидеть?.. — мягко добавил Нино. Он замолчал на секунду, потом сказал уже другим тоном: — Слушай… — парень чуть выпрямился, голос стал осторожным. — А если… — он запнулся, глядя в пол, будто не решаясь договорить. — Если это… не было насилием? Если она… сама? Фраза повисла в воздухе, как дамоклов меч над их головами. Адриан резко повернулся к нему. Глаза были напряженные, почти испуганные. — Что? Всмысле сама? — непонимающе переспросил блондин. — Я не говорю, что правда верю в это... Но… мы ищем признаки чего-то страшного... Мы думаем о худшем. А если она просто… не помнит? Ну вот мы же тоже не помним, но нам было хорошо всем… Или она не хочет вспоминать этого сама? Ну знаешь, психосоматика и все такое… Или… не хочет говорить правду? Тишина снова легла между ними. Давящая. Неудобная. Адриан отвел взгляд. — Нет, — тихо сказал он. — Я знаю Маринетт. Она бы никогда. Тем более вот так в клубе. Мы же ней никогда… У нее не было еще опыта… Да и никто из наших друзей не мог бы так поступить. Никто не посмел бы воспользоваться. И она… она сама не подпустила бы. Не в таком состоянии… — Я тоже это знаю, — сказал его друг, немного надломленным голосом. — Но мысли все равно лезут разные. Потому что никакая версия не объясняет то, как все это выглядит. — Тут ты прав… — Агрест задумался, но организм настолько устал, что мозг уже отказывался функционировать и обрабатывать хоть какую-то информацию. Сквозь тишину проскользнул зевок. Сначала один, потом другой. Часов в пять утра Нино клюнул носом и выругался сквозь сон. Они переглянулись и оба нервно рассмеялись. — Спать уже надо, — пробормотал он. — А играть в «соньку» мы теперь точно не в состоянии. — Только если в «угадай, кто виноват», — мрачно усмехнулся блондин. Они замолчали на минуту. Боясь нарушить тишину. — Спасибо, что был со мной, — сказал Адриан чуть позже, когда они собирали бумаги в аккуратные стопки. — Один я бы это не выдержал. — Чувак. Мы банда. Лучшие друзья! И мы не оставляем своих в беде, — тихо ответил Нино. — Никогда.

***

В это же вечер, когда одни искали ответы, другие не могли уснуть от душевной боли и разрушающих и одновременно дарующих надежду мыслей. Комната наполнялась мягким вечерним светом. Золотые полосы закатного солнца ложились на пол, на покрывало, на стены, на струны гитары, бережно прислоненной к шкафу. Маринетт сидела за его столом, склонившись над блокнотом с темно-синим кожаным переплетом. Бумага была чуть шершавой, с желтоватыми страницами. Она нашла его в нижнем ящике, почти пустом, как будто ждавшем именно этого. Она не колебалась. Просто открыла, провела пальцем по первой странице. Вдохнула. И начала писать. “Дорогой малыш... Ты уже со мной… и ты настоящий. Ты живешь и развиваешься внутри меня, и иногда мне кажется, что ты чувствуешь даже то, что я боюсь назвать вслух. Как будто ты слышишь мои мысли. И, может быть, именно поэтому мне хочется говорить с тобой честно. Отчасти я и решилась записать свои мысли, возможно однажды ты их прочтешь и тебе это поможет.” Ее рука дрожала. Но не от страха — от важности. Иногда правду легче написать чернилами, чем произнести вслух. “Я не знаю, как так вышло. Не знаю, почему ты выбрал именно меня, почему именно сейчас… Но когда я прикасаюсь к животу — я чувствую любовь. Настоящую, такую, что сжимает грудь и хочется плакать от нежности. И это странно… Необъяснимо… Ты, как воплощение всей земной любви. Как будто кто-то там наверху посмотрел на мою пустоту внутри и решил: «Вот, держи. Он будет тобой дышать, пока ты не научишься снова жить». И я учусь. Я правда стараюсь, малыш.” Маринетт задержала дыхание. Перевернула страницу и продолжила. “Иногда я мечтаю... Просто позволяю себе закрыть глаза и представить. Что было бы, если бы все сложилось иначе?.. Если бы в тот день — тогда, в клубе, на дне рождении — я не напилась. А на следующий не потеряла смелость быть честной... Я бы подошла к нему. Посмотрела бы прямо в глаза Луке и сказала: «Я люблю тебя». Просто, без отговорок, без «слишком поздно», без «ты заслуживаешь большего». Потому что правда в том, что он был тем, кого я любила с самого начала. Просто не разрешала себе чувствовать это. Это было слишком страшно и ново… привычнее было быть девушкой Адриана. Я знала наперед, как с ним сложится каждый новый день. С Лукой же я и представить не могла, как все контролировать… а ведь этого и не нужно было… он всегда был ведущим, всегда направлял меня, так тонко чувствовал и понимал… а я так боялось это потерять… знаешь, рядом с ним… ноги подкашивались, хотелось быть к нему еще ближе, слушать его, вдыхать… с ним я чувствовала ураган разных эмоций… с ним было спокойно и так хорошо… слишком хорошо, что я не замечала течения времени… “ Письмо становилось исповедью. Она не писала — изливала душу на бумагу. “Я так часто фантазирую, как это было бы — жить с ним. Просыпаться рядом. Видеть, как он по утрам встает с растрепанными волосами, как варит мне кофе, как напевает под нос. Я представляю, как мы вместе готовим обед на "Либерти", тыкаемся лбами на тесной кухне, смеемся… Как он учит нашего малыша держать медиатор или как он строит для него крошечный плот. И как он смотрит на нас двоих… и в его глазах столько света, что мне хочется раствориться в нем.” Рука дрогнула. Чернила расплылись — капля слезы оставила размытую запятую. Запятую, за которой никогда не будет точки. “Но это только мечты. Мы никогда не были вместе по настоящему. Я так и не осмелилась подпустить его ближе, выпустить из пресловутой френдзоны… Я не сказала ему. Я не позволила ему быть рядом. Потому что испугалась — его любви, своей любви, будущего, себя самой. А теперь... теперь у меня нет права на него. Он строит карьеру, он нужен миру, и он должен быть свободен. Свободен от моих чувств... От моего страха... От последствий моих необдуманных поступков… От всего, что случилось…” Мари вздохнула. Положила ладонь на уже заметно округлившийся живот, погладила. Глаза защипало сильнее. “Но ты — ты останешься со мной. Ты не его, и мне не важно чей ты... Ты мой... Моя сила… Мой новый мир… Я не знаю, какая нас ждет жизнь... Но я знаю — я уже люблю тебя так, как не любила никого. И если бы Лука знал тебя, он бы тоже полюбил. Потому что у него внутри столько добра, что оно захватывает все вокруг. У него огромное сердце, которое умеет любить… И все равно, когда я смотрю на себя в зеркало, когда касаюсь живота… я думаю: если бы ты был от Луки, он бы стал самым счастливым на свете. Он бы пел для тебя. Он бы играл тебя на гитаре. И наверняка нашел бы мелодию и твоего сердца… Он бы учил тебя не бояться мира. И ты бы называл его папой, а я бы смотрела на вас и знала — все правильно…” Она закрыла блокнот. Прижала его к груди. За окном звякнул ветер, и где-то на палубе что-то заскрипело — словно "Либерти" откликалась на ее мысли.

***

На следующий Агрест решил навестить подругу. Либерти покачивалась на воде, словно спала. Воздух пах водорослями, деревом и солнцем, которое уходило за горизонт, оставляя после себя золотистый след. Адриан шел по пирсу медленно, с опущенными плечами и сумкой в руке. Он нашел в кабинете отца ткани, которые тот так и не использовал. Не успел. А Маринетт они сейчас определенно нужнее. Она не принимала от него дорогих подарков, считая это неправильным. Ведь они больше не пара. Но блондин знал, как обойти ее упрямство и добиться своего. Когда он поднялся на палубу, сразу увидел ее — как будто она знала, что он придет. Дюпен-Чен сидела на носу лодки, одетая в огромное синее худи Луки и закутавшись в теплый вязанный плед, с термосом в руках. Ее лицо было спокойное, но в глазах была буря. Как будто внутри все еще болело. Просто она научилось не кричать об этом. Смирилась. Он подошел и сел рядом. Несколько секунд они молчали. — Я ходил в клуб. Взял записи с камер, пообщался с персоналом. — начал он. — Потом пришел Нино. Мы вместе смотрели фото, Видео. Составляли таймлайн, сопоставляли. Искали… что-то. Хоть малейшее несоответствие. Хоть одну улику. Маринетт не повернулась. Только чуть сильнее сжала ладони на термосе. — И что? — Ничего, — выдохнул он. — Ты была счастливая. Веселая. Танцевала, шутила, пела. С тобой всегда кто-то был рядом. Никто не видел тебя одной. Никто не видел ничего странного. И в этом всем есть что-то пугающее. Он замолчал. Потом медленно добавил: — Ты не спросила про Нино… — он приподнял бровь. — Он понял. Еще с твоего дня рождения. Сопоставил факты… У него младший брат. Он видел, как вела себя его мама. Он узнал это и в тебе. Девушка посмотрела на него с абсолютно спокойным лицом. Ни одна эмоция на нем не дрогнула. Но в глазах мелькнуло напряжение. — И что он сказал? — сорвался простой вопрос с ее уст. — Что он рядом. Что он поддержит тебя в любое время. Ты можешь рассчитывать на него. Как и на всех своих друзей. — видя как брюнетка напряглась при упоминании друзей, он поспешил добавить: — Я взял с него слово. Он никому не скажет, пока ты сама не решишь иначе. Он пообещал. Маринетт медленно кивнула. Опустила уставший взгляд на воду. — Спасибо, что сказал. И что предупредил. Я… не уверена, что готова к большему. Но хорошо знать, что он… понял. И не осуждает. — Никто из нас не осуждает, Маринетт. И никто не осудит! Мы просто хотим быть рядом. Даже если ты пока не готова принять это. Она посмотрела на него глазами полными благодарности и любви. Не как к мужчине, а как к другу, который всегда рядом. — Адриан, ты уже помогаешь мне. Ты здесь. Ты слушаешь. Этого достаточно. — она замялась, делая небольшую паузу подбирая слова и сделать пару глотков из термоса продолжила: — Я прошу тебя перестать искать ответы. Это все равно ни к чему не приведет. Я смирилась со своей судьбой. Я приняла ситуацию. — брюнетка положила ладонь на живот и ее голос смягчился, а лицо озарила слабая улыбка. — Я люблю этого ребенка. Не потому, что знаю, кто отец. А потому что он есть. Вопреки всему. Я не могу объяснить этого… Но он словно соткан из всего самого лучшего в этом мире. А здесь я научилась дышать полной грудью. Но еще есть над чем работать. — она усмехнулась сама себе. — И я не готова сейчас рассказывать об этом всем. Даже Алье. Она… она будет паниковать. Заботиться слишком сильно. А мне пока просто нужен кто-то, кто умеет молчать рядом. И это ты. Он молча кивнул. Она кивнула в ответ. Потом, вдруг, чуть-чуть наклонилась в его сторону и прислонилась плечом. Не как влюбленная в него девушка, а как человек, которому не хватает опоры. Он обнял ее. Тепло, словно защищая от всех невзгод. И этого было достаточно. Хотя бы на этот вечер.

***

Прошло еще пару дней. Дюпен-чен уже полностью освоилась в новом жилище, распаковала все свои вещи, бережно сложив их в шкафу и развесим рядом с оставшейся одеждой Луки. Выглядело это странно, конечно, словно они и впрямь были сожителями и делили все на двоих. От одной только мысли об этом Марнетт покрывалась легким румянцем, и на сердце становилось теплее. Но убрать какие-то лишние вещи девушка пока так и не решилась. Хотя по-хорошему надо было бы освободить место для швейной зоны. Все эти колонки и усилители ей явно мешали, но рука не поднималась тронуть. Анарка подшучивала, что может тогда ей, стоит самой заняться музыкой, вон на гитаре уже бренчать начала. Брюнетка лишь скромно улыбалась и говорила, что ей нужно время, и она обязательно обустроит все под себя. Работу Дюпен-чен пока не нашла, но старательно училась, даже закрыла несколько предметов заранее. После Нового года ей, скорей всего, придется взять академ, хотя Анарка говорит, что она справится и не стоит бросать учебу. По крайней мере, нужно закончить учебный год. И это было правильным. Но слишком много накопилось в девушке сомнений и страхов. Ей не хватало поддержки друзей. Адриан все еще пытался узнать правду, не хотел сдаваться и опускать руки. Подключившийся к нему внезапно Нино держался тихо, старался не подавать вида, что знает ее секрет. И Мари была ему благодарна за это. Она расскажет всем. Обязательно, но позже. Почему-то не хотелось привлекать к себе много внимания, но одновременно хотелось с кем-то делиться своими новыми открытиями и ощущениями. Анарки и мамы становилось уже мало, к тому же ее начали посещать мысли, о которых стыдно было рассказывать им. Вот Алья бы поняла. Но смелости пока не хватало признаться во всем. Тихие вечера за кружкой ромашкового чая или теплого какао стали традицией. Маринетт болтала с Анаркой о прошедшем дне, они делились новостями, а потом метиска уходила в каюту и открывала дневник, выводя красивым почерком свои мысли, иногда просто рисуя или делая заметки. Вот и в этот раз Маринетт откинулась на подушку, прижав к груди блокнот. Глаза скользнули по потолку - белому, выгоревшему, с легкими трещинками, как на старых картах. Здесь, в этой комнате, все пахло Лукой: немного солью, деревом, гитарными струнами и нотками чего-то необъяснимого. Как будто стены носили в себе его смех, пропитались им насквозь. Она снова взяла ручку. Сердце отбивало ритм под кожей. А на листе оставались слова. “Знаешь, малыш… Иногда я думаю, что ты должен был быть от него. Что если бы у нас был шанс — один, настоящий, ничем не испорченный — может быть, ты действительно появился бы из любви. Не из страха, не из-за случайности, не из боли, а из чего-то светлого и доброго. Я… я часто последнее время представляю, как это было бы. Его губы… я никогда их не целовала, но все равно… как будто помню, какими они могли бы быть. Мягкими. Неторопливыми. Осторожными вначале… Так же, как он всегда был осторожен со мной. Он бы смотрел в глаза, ждал, пока я подам знак, позволю ему продолжить... Он бы не рвался, не требовал… Он бы дрожал, как дрожала бы я. И когда наши губы, наконец, прикоснулись бы… это был бы не просто поцелуй. Это было бы обещание. Что он рядом. Что он ждет. Что он любит… Я… Это так глупо… Но… я представляю, как мы могли бы заниматься любовью… Медленно. Почти священно. Возможно даже в этой самой каюте… играла бы тихая музыка… Либерти плавно покачивался бы на волнах… только он и я… Он снял бы с меня платье так бережно, как будто раскрывает подарок. Прикоснулся бы к моей коже, как к чему-то святому. И говорил бы мне, что я самая красивая. Что я его музыка. Его вдохновение. Его дом.” Маринетт вздохнула — тихо, глубоко. Слезы собирались где-то под веком, но не падали. “И тогда, в ту самую ночь, когда бы мы не просто сплелись телами, а соединились душами, появился бы ты. Нежный. Случившийся из любви, из трепета, из всех слов, что я не осмелилась ему сказать… Я… хотела бы, чтобы это случилось так… если уж мне суждено было стать матерью так рано… Пусть это было бы так… Размечталась… Прости малыш… Знаю, что прошлого не изменить… Ты прости мне мои мечты…” Ручка дрогнула. Она не смогла больше писать. Потому что внутри нарастало нечто. Не страх. Не вина. Желание. Она сидела на его кровати, в его комнате. С ребенком под сердцем, который мог бы быть от него. Но не был. Судьба - странная штука. Иногда нам не понятны ее замыслы, Но если бы Мари удалось вспомнить хоть чуточку из той ночи, возможно, она не была бы так категорична. И ее положение осветилось бы для нее новыми красками. Но она не знала правды, даже не догадывалась, что все ее мечты уже давно исполнились. Пусть не так романтично и красиво, но реальность не всегда соответствует нашим ожиданиям. Она встала, подошла к шкафу и посмотрела на себя в зеркальную дверцу. Уже видно было небольшой животик. Ее малышу уже 3 месяца. 14 недель. 98 дней и 2352 часов. Маринетт провела ладонью по округлости, будто извинилась. — Прости, малыш… Я просто мечтаю. Это ничего не изменит. Но если бы я могла выбрать отца для тебя — я бы выбрала его. Вернувшись на кровать, она долго лежала в тишине, чувствуя, как сердце стучит где-то ближе к горлу. Запах Луки в комнате не выветривался, словно это было невозможным. Как если бы он был тенью и прятался где-то тут, рядом. Как если бы его пальцы все еще касались струн. Его голос шептал ей что-то едва слышное, нежное. В последние дни ее тело словно жило отдельно от нее. Жаждало чего-то. Изнывало. Где-то под кожей, в самом низу живота, будто дремал дикий зверь. Не страшный, но нетерпеливый, томный, смутно знакомый. Она не могла точно понять, чего хочет, но ощущала это с каждым вдохом, особенно по ночам, когда оставалась одна, когда матрас под ней тепло принимал ее изгибы, когда грудь казалась тяжелее, а внутренности - живыми, пульсирующими. Может, это гормоны. Может, просто одиночество. Может, в этом было что-то страшно человеческое. Прикоснуться к себе, чтобы хоть на миг почувствовать: ты все еще живая, желанная, способная чувствовать хоть что-то, кроме боли. Она легла поудобнее, перевернувшись на спину, медленно, будто извиняясь перед комнатой. Перед его вещами. Перед собой. И закрыла глаза. Губы сами собой расплылись в едва заметной улыбке. Мари видела его. Внутренним взглядом, таким живым, настоящим. Как он смотрит на нее с нежностью, будто каждый ее вдох — это чудо. Как он приближается. Медленно, точно боится разрушить магию момента. Мысли кружились в голове, обретая плоть и тепло… Лука... Его глаза, его голос, его руки… Ее фантазия осторожно рисовала то, чего никогда не было… Несостоявшиеся поцелуи, но столь вожделенные, нежные, глубокие, терпеливые. Он бы не торопил. Он бы ждал, пока она сама не потянется к нему. Пока не захочет. И она захотела. “Если бы он дотронулся…” И эта мысль вспыхнула в ней искрой, которая растеклась теплом по всему телу и концентрируясь внизу живота. Она не оттолкнула ее. Не спряталась от нее, как прежде. Напротив — позволила себе остаться внутри этой фантазии. “Он рядом. Его ладонь ложится мне на щеку. Пальцы — такие длинные, ласковые — скользят по шее, по плечу. Без спешки, без каких-то требований — только нежность.” Брюнетка медленно провела рукой по своему телу — робко, ведь она делала это впервые. Прикосновения отзывались дрожью, легкой волной внутри. Она чувствовала, как с каждым вдохом напряжение нарастает и уходит одновременно, словно Лука и правда рядом, держит ее, ведет. Она коснулась шеи, обвела пальчиком ключицы, коснулась груди сквозь домашнюю майку — осторожно, медленно — как если бы это были не ее пальцы, а его. Как если бы он шептал ей, что можно. Что она достойна. Что ее желание — свято. Никакой вины. Никакой спешки. Только ритм дыхания. Только закрытые глаза и образ, в котором он целует ее запястья, гладит внутреннюю сторону бедра, шепчет ее имя не вслух, а шепча, обжигая ее кожу горячим дыханием. Лука смотрел бы на нее, как будто она — его музыка. Как будто ни одна песня, ни одна струна не звучала бы без ее дыхания, без ее глаз, без ее тихого «да». Она представила, как он коснулся бы ее. Как его губы скользнули бы вдоль ключиц, как пальцы — мозолистые от игры на гитаре, но нежные и знающие — изучали бы изгибы, оставляя за собой дрожь. Сердце гулко билось в груди, а дыхание стало рваным, когда собственная рука легла на живот — аккуратно, бережно — там, где теперь жила новая жизнь. Там — их несостоявшееся чудо. Лука бы обнял ее, положил свои горячие ладони на ее живот, встал бы на колени перед ней и выдохнул: «Ты — чудо». Он бы сказал, что любит ее еще сильнее, потому что она теперь — мир, в котором живет новый мир. Она не знала, чьи глаза смотрели на нее в ту ночь. Но сейчас, в этом мимолетном наваждении, она позволила себе мечтать, что это был Лука. Что все было по согласию, по любви, по зову сердца. Что он был рядом. И они были вместе. Пальцы ее скользнули ниже. Сквозь трусики сочилась влага. Ее собственное тепло удивляло, пугало, манило. Она старалась не думать, просто чувствовать. Просто быть. Здесь, сейчас. В моменте. Ткань мешала. Она сдвинула ее, почувствовав кожу, горячую, пульсирующую, покрытую скользкой влагой. Пальцы скользнули по чувствительному месту, и она вздрогнула - от неожиданной мягкости, от неузнанного удовольствия. Движения были нерешительны. Она не знала, как правильно. Но и не нужно было. Она просто хотела чувствовать. Воображение снова рисовало Луку, как он смотрит, замирает, целует каждый миллиметр, как шепчет ее имя, как касается так, словно играет на ней музыку. Она двигала пальцами чуть смелее, ближе к центру, круговыми движениями, сначала медленно, потом чуть быстрее, почти по наитию. Тело раскрывало себя с каждой секундой. Бедра сами раздвинулись, грудь напряглась, губы приоткрылись в беззвучном дыхании. Она задержала дыхание, когда погрузила сразу два пальца себя. Не резко, не с целью, а будто на пробу. Тепло разлилось по телу волной, отдавая легким покалыванием в конечностях. Она лежала на спине, согнув ноги в коленях, и ее руки медленно изучали собственное тело, будто спрашивая: А так можно? А тело отвечало: Да. Потому что в ее голове Лука шептал: «Ты прекрасна. Я люблю тебя. Почувствуй это.» Она двигалась медленно, сдержанно, будто танцевала с его тенью. Воображала, как его пальцы бы скользнули туда же. Так же осторожно, так же мягко, но увереннее, с тем знанием, которое рождается не от опыта, а от любви. Он не торопил бы ее, он бы ждал, чувствовал, учился бы на ее дыхании. Он бы целовал ее живот, грудь, шею, пока она шептала бы его имя, чуть стесняясь, но не от страха, а от глубины испытываемых чувств. И в этой фантазии она позволила себе больше. Позволила себе двигаться чуть быстрее, прикусить губу, когда тело отозвалось дрожью. В пальцах было напряжение, в животе тепло, в груди что-то похожее на желание жить. Не просто выживать. Жить. Чувствовать. Хотеть. Она застонала. Тихо, прерывисто. Прикрыла рот тыльной стороной ладони. Не потому что стыдно, а потому что слишком честно. Так глубоко, что аж страшно. Она ощутила, как стенки влагалища плотно сжались вокруг ее пальцев. Как огромный ком внутри. вот-вот рванет, как заряженный снаряд. И когда волна накрыла ее - ни громом, ни пламенем, а мягкой истомой, оставляя за собой дрожь по всему телу, она расплакалась. От облегчения. От того, что почувствовала. Это был ее первый оргазм, по крайней мере, из тех, что она запомнит. От того, что на миг представила: А вдруг все было бы по-другому? Но. Как только все закончилось, наступила тишина. Холодная, неловкая. Словно комната сжалась. Словно непосильный груз снова лег на ее хрупкие плечи. — Ты только что фантазировала о нем, а ведь… — прошептала она еле слышно, глотая подступающий ком в горле. — Ты даже не знаешь, кто на самом деле был в ту ночь… Мысли, как ледяная вода, захлестнули голову. Она резко села, прижав колени к груди и обняла себя. Сердце теперь колотилось не от наслаждения, а от тревоги. — Как я могла?.. — продолжала отчитывать себя девушка. — Как только осмелилась?.. Стыд охватил ее с ног до головы. Все, что только что было светом, стало мраком. — Я изменила ему… Нет, нет, она не принадлежит Луке. Они даже не были вместе. Он не знает. Он — свободен. Он — далеко. Где-то там за океаном. Но в ее душе что-то оборвалось. — А если он узнает от кого-то правду? А если узнает, что я… трогала себя, представляя его? – Мари продолжала изнурять себя вопросами, которые нагнетали и без того хрупкое равновесие ее души. Ее возможно даже стошнило бы от страха, от вины, от боли, если бы она не была так опустошена в этот момент. Она просто сидела, сжавшись, как воробушек на морозе, дрожащая, в комнате, где каждая вещь хранила его след. Где воздух был слишком чист, чтобы в нем прятаться. “Я испорчена. Я сломана. Я грязная.” Дрянные мысли и чувства не хотели покидать ее сознание. Сердцем она понимала, что это ложь… но рассудок ее не хотел признавать обратного. Ее дыхание стало частым, руки обхватили живот, ласково поглаживая его: — Прости, — вздохнула она, то ли малышу, то ли себе, то ли Луке. — Прости меня за то, что я не знаю, как быть.

***

Прошло пару дней после этого инцидента, о котором Дюпен-чен старалась лишний раз себе не напоминать. Она и так слишком подробно описала все в своей дневнике. Непонятно зачем, но держать в себе это просто не было сил. Она слезно пообещала себе, что больше не поддаться этой слабости. Но тело горело диким огнем, прося, умоляя ее повторить. Чтобы отвлечься от навязчивых похабных мыслей, девушка наконец-то освободила комнату от ненужных вещей. Пришедший, как супер герой на помощь папа, в одночасье перенес музыкальные атрибуты в трюм и собрал новый стол, установив на нем швейную машинку. Даже повесил несколько полок рядом для ткани и других полезных мелочей. Комната обрела новый вид. Это было похоже на квинтэссенцию самой Маринетт и Луки, их внутреннего мира, интересов, их сути. Но как бы метиска не старалась отвлечься, тело просило свое. Ей хотелось выть, кричать. Иногда она срывалась и слишком нервно и дергано соскакивала с дивана в гостиной, когда Анарка невзначай говорила о Луке. Конечно, женщина заметила новую странность гостьи. Но никак комментировать не стала. Понимала, что гормоны в девушке бушуют и ей и без того тяжело, а рядом нет мужчины, способного утихомирить ее бурю. Посреди ночи Маринетт не выдержала, и тишину комнаты прервал ее сдавленный стон наслаждения. Она никак не стала комментировать это. Не стала оправдываться перед собой. Она обняла подушку, прижалась щекой к ее краю, и в груди будто щелкнуло, как дверца старого комода, за которой прятались любовные письма, сокровенные сны и сожаления. Она потянулась за дневником. Иногда бумага лучше любого психотерапевта. Она не перебивает. Не дает советов. Только слушает. Мари открыла блокнот и начала писать, будто вплетая в слова не только смыслы, но и саму жизнь. Каждая строчка становилась ниточкой, соединяющей ее с тем, что уже почти казалось недосягаемым. С прошлым, с любовью, с собой. “Спустя каких-то три дня после первого раза… Я думала, что больше не поддамся. Что это было случайностью, капризом тела, гормональной ошибкой. Но этой ночью…” Слова текли мягко, как весенний ручей, и с каждым из них сердце оттаивало. Она говорила с ним, как с тем, кто способен понять. Потому что в этом письме не было наигранности. Была только правда. Голая, пугающая, настоящая. Любовь. Страх. Мечты о Луке. И то, чего не было, но что она так страстно хотела бы пережить. Их нежность. Их близость. Их если бы… “Я снова не смогла спать. Все тело звенело, словно внутри кто-то шептал — дотронься. Почувствуй. Живи. И я дотронулась. Не так, как в прошлый раз — осторожно, будто украдкой. А будто знала, что имею на это право. Как будто приняла это в себе. Так словно доверилась Луке в своей голове. Я представляла, как он прикасается ко мне сзади, целует в плечо, прокладывает дорожку влажных поцелуев по позвоночнику, медленно скользит ладонями по животу, к бедрам, вниз. Он не торопится. Он слушает дыхание. Он ждет, пока я не попрошу. И я просила. Я умоляла… Это было мощно… Так, что потом я лежала, обняв подушку, и плакала от стыда и… облегчения. Я не знаю, что со мной. Мое тело просит Луку. Мое сердце тоже. Но разум… боится. Боится, что это предательство. Боится, что я ничего не помню, и не имею права хотеть его… Хотеть его так сильно… до боли под ребрами…” Выплеснув все свои чувства на бумагу, Мари наконец-то почувствовала легкость. И, зевая, осторожно опустилась в уютную постель. Обняла длинную игрушку змея, которую подарила на прошлый Новый год Куффену, и крепко уснула.