Страшно, но я открываюсь.

«Мне страшно, но я открываюсь.

Тихо. Как окно в дождливую ночь.

Не для всех —

Но для тех, кто умеет шептать,

А не стучать в закрытые двери.»

Вера Полозкова

Утренний воздух впитывал в себя терпкость мокрого дерева, прелых канатов и сладковатую дымку свежесваренного кофе, доносившегося с пристани. Запах, в котором словно растворялась зима, еще не пришедшая, но уже дышащая где-то рядом. Солнце едва пробивалось сквозь низкое парижское небо, отражаясь в стеклянной глади воды, и легкая рябь качала лодку, как колыбель. Маринетт проснулась рано. не от звуков, а от внутреннего импульса. Ее тело теперь само диктовало ритмы, в нем происходило что-то важное, глубокое, древнее, как сама жизнь. Она лежала, укутавшись в плед, и не открывала глаз. В этом утре было что-то слишком хрупкое, чтобы спешить. Ресницы дрогнули. Пальцы скользнули под ткань пижамы к животу, округлившемуся уже настолько, что не замечать его было невозможно. Шла уже пятнадцатая неделя. Внутри происходило что-то такое, что трудно было выразить словами. Настоящая магия. И тишина, наполненная особенным смыслом. Животик, растущий с каждым днем, уже стал частью не только ее тела, но и частью ее самоощущения, себя. Не как ее уязвимость, а как нечто естественное и неизбежно родное. Срок, на котором дыхание меняется, кожа становиться как будто тоньше, а сны ярче. Мари не торопилась. Прислушивалась к себе, к шороху лодки, к птицам снаружи. И ждала, пока утро примет ее в свои ладони. Поднявшись с кровати, она расчесала волосы и заплела в низкий хвост. Одела лосины и любимую розовую футболку, которая уже немного растянулась чуть выше талии. Теперь живот под ней был заметен. И когда она смотрела на свое отражение, то больше не видела перед собой растерянную девочку, а смотрела на женщину, которая уже не боится своего положения. Теперь она просто жила, принимая всю себя, пусть и не знала, что с ней будет завтра. Сегодня все как обычно. Обычное сейчас было особенно ценным. Спустя полчаса она уже стояла на маленькой лодочной кухне. Пространство было тесным, но удивительно уютным. Все под рукой, все знакомо, все живет своим корабельным укладом. На полке над плитой висел старый эмалированный черпак, покрытый крапинками времени, а подоконник украшала баночка с сухими лавандовыми соцветиями. Они хранили в себе остатки лета, такого далекого и, казалось, почти невозможного. С приоткрытого окна доносился гомон чаек и глухие шаги прохожих по дощатому пирсу. На кухне было прохладно. Деревянный пол приятно холодил босые ступни. В кастрюле томилось молоко. Плита мерно гудела, раскачивая ритм утра. Дюпен-чен взбивала яйца, напевая себе под нос строчку из джазовой композиции, которую случайно нашла на одной старой кассете на Либерти. Пальцы двигались уверенно, голос едва слышно вибрировал, как будто мелодия текла изнутри. Скрэмбл получился воздушным и солнечным, как и сама Маринетт. Утро начиналось размеренно. Уверенно. По-домашнему. — О-о, кто-то явно в хорошем настроении, — раздался из-за спины голос Анарки. Она вошла, почесывая нос, все еще сонная, но довольная. — И что я вижу? На моей лодке снова пахнет настоящим завтраком, а не сухими хлопьями с привкусом тревоги. Маринетт рассмеялась, пододвигая к плите кружку с какао. В ее глазах светилось что-то большее, чем просто хорошее утро. Что-то между тихим счастьем и внутренним покоем, к которому она так долго шла. — Безумно вкусно пахнет. Признавайся, ты тайно превращаешься в идеальную домохозяйку? — Я просто… сегодня проснулась с хорошим настроением. Вот и решила начать день с чего-то вкусного. Она скромно улыбнулась и поджарила тосты. Аккуратно выложила на них творожный сыр, лосось, ломтики авокадо, украсила свежим базиликом и каплей лимонного сока. Переложила их на деревянную доску и поставила на узкий стол вместе с двумя тарелками, на которых аппетитно лежал скрэмбл с кусочками шпината и томатов. Мадам Куффен придвинулась ближе и подмигнула: — Кстати, Лука тоже обожает такой завтрак. Так что если вдруг решишь покормить его, знай, что это беспроигрышный вариант, — заметила Анарка, как бы между делом. — Особенно если добавить немного острого перца. Говорит, что если вырезать из него все внутренности, то мякоть дает особую пикантную изюминку. Но у меня никогда не получается избавиться от всех семечек. Да и вообще, завтраки они с Джул стали готовить себе сами, — добавила она небрежно, как будто вспоминала про старого соседа, а не про сына. Дюпен-Чен на секунду застыла, но лишь на вдохе. Теперь она училась не бояться его имени. — Значит, у нас с ним совпадают вкусы. Хоть в чем-то, — тихо сказала Маринетт, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — О, детка, да вы совпадаете куда глубже. Просто пока не знаете этого, — хмыкнула женщина, хитро улыбаясь. После завтрака Анарка, чмокнув ее в висок, ушла по делам. Маринетт, оставшись одна, привычным движением закатала рукава, убрала посуду, вытерла стол до скрипа, перекинула полотенце через плечо и направились к раковине. Они мыла посуду, продолжая напеть утренний мотив и слегка пританцовывая. Давно она не ощущала себя такой счастливой и легкой. Либерти дышал вместе с ней спокойно, размеренно, как живое существо. Вернувшись в каюту, Мари откинула крышку коробки с тканями и принялась за дело. На рабочем столе уже лежали развернутые эскизы и аккуратно сложенные отрезы ткани. Она собиралась закончить, перешив двух платьев. Знакомая из университета принесла их еще пару недель назад. Неудачные посадки, но прекрасный шифон и тонкая вышивка. Она надела наперсток, проверила шпульку, включила лампу. И когда машинка зажужжала, впервые за долгое время почувствовала, как в ней что-то. уравновешивается. Становится на место. В колонках играла музыка. Легкий инди, почти без слов. Девушка как раз закончила выравнивать линию талии, когда вдруг услышала за дверью тихие шаги. Потом знакомый голос подруги. — Мам? Ты тут?.. Я принесла пирог и хотела взять побольше теплых вещей… — голос был тихий, но уверенный. Он звучал из коридора. Маринетт застыла. Рука с тканью на долю секунды замерла над швейной машинкой. Сердце сначала сделало рывок вверх, потом резко опустилось в живот. — Мам? Через секунду в проеме появилась Джулека с пакетом в руках и мокрыми от снега волосами. Она замерла. Брови поднялись в удивлении, губы приоткрылись. — Эм… Маринетт?.. Ты?.. Та медленно встала, пряча непослушную прядь за ухо, будто жестом пыталась спрятать волнение. Плечи невольно сутулились. — Привет, — поздоровалась метиска, — Прости… Я должна была предупредить. Я просто… временно здесь. Анарка предложила… — голос был тихим, будто она разговаривала не словами, а выдохами. В воздухе повисла неловкая пауза. Джулека смотрела на нее. Потом взгляд непроизвольно скользнул ниже, к ее футболке и зацепился за едва округлившийся живот. — Ты беременна, — выдохнула Джулека. Голос ее был тихим, почти невесомым, но за этой тишиной стояла целая буря. Это не был вопрос. Это была истина, которая вдруг сделалась осязаемой, словно стала между ними третьим присутствующим. — Пятнадцатая неделя, — метиска слабо кивнула, подтверждая слова подруги. В комнате повисло плотное, как вата, молчание. Потом Джулека подошла ближе. Осторожно. — Ты… Это от Луки? Или… — Нет… Как бы мне этого не хотелось… но нет… — брюнетка опустила глаза, как будто боль снова прокатилась по спине ледяной волной. Пальцы судорожно сжали край футболки. Она зажмурилась на секунду и уже тише проговорила: — Я не хочу об этом. Может позже… Джулека подошла ближе. Медленно, неуверенно, но с тем самым выражением в глазах, что вдруг кольнуло Маринетт в сердце. Та же деликатность, с которой Лука всегда принимал чужую боль. Та же пауза перед словами. Этот голос. Эта мягкость. Даже наклон головы. И тон осторожный, без нажима. Странно, но именно сейчас она впервые по-настоящему увидела, насколько брат и сестра были похожи. В движениях. В интонации. В том, как делает шаг ближе, будто сначала спрашивает тишину, а уже потом человека. И как странно, что раньше она этого не замечала. — Я не буду спрашивать, — проговорила Джулека. — Не потому, что мне все равно. Нет. А потому что... если ты захочешь рассказать — ты расскажешь сама. А если нет… я все равно останусь рядом. Она слегка развела руки в стороны, предлагая объятие, и Мари шагнула в них не раздумывая. Младшая Куффен обняла крепко, по-настоящему, без лишнего сочувствия. Просто по-человечески. — Если тебе когда-нибудь будет одиноко и захочется поболтать... или просто помолчать… или нужно будет пойти с тобой туда, куда ты не хочешь идти одна… Или… да что угодно. Я всегда приду в любое время. — Даже если это магазин с детскими вещами? — Дюпен-Чен слабо усмехнулась, улыбаясь глазами от радости. — Даже если это магазин с детскими вещами. Даже если это спа-салон для беременных ежей, — пошутила Джул, что случалось крайне редко. Улыбка Джулеки, редкая, будто выкованная из яркого света, коснулась уголков ее губ. И они обе рассмеялись. Слезы блестели на ресницах, но не падали. Держались. Как и они крепко взявшись за руки. — Спасибо. Спасибо за все, — прошептала Маринетт, чувствуя, как от этого спокойствия расправляются плечи. — Для меня правда это важно. — И… я принесла пирог из вашей пекарни. С яблоками. Давай считать, что меня привела интуиция, и я приехала именно к тебе. Девушки быстро переместились на кухню. Маринетт с Джулекой сидели на подушках прямо на полу, пили липовый чай с медом, переглядывались и переговаривались, почти как раньше. Как будто все, что случилось, на время ушло в тень. Им было легко, уютно и смешно. Они смеялись шепотом, как в детстве, когда боялись разбудить родителей. Неожиданно дверь лодки хлопнула, и в проходе появилась Анарка с привычной растрепанностью, в широком шарфе и с сеткой, набитой покупками. Девчонки почти хором сказали «привет» как сговорившиеся. — Ну вот, — усмехнулась женщина, ставя сумку у двери. — Я за дверь, а вы тут уже успели устроить девичник. Она подошла, чмокнула дочь в висок, кивнула Маринетт. И в этом взгляде было больше, чем просто приветствие. Это был жест молчаливой гордости за девушку, что подпустила к себе еще одного близкого ей человека. — Присоединяйся, — предложила Джулека, вставая и наливая чай в новую кружку. — Сейчас-сейчас. Только руки вымою, а то этот рынок — еще тот рассадник микробов и старух с их очень важными мнениями, — пробурчала Анарка с фирменной усмешкой. Она вернулась, села и, прихлебывая чай, присоединилась к их болтовне. Они обсуждали все подряд. Но вдруг между делом, как бы невзначай, разговор перетек в иное русло. И Анарка принялась рассказывать дочери, как буквально полчаса назад разговаривала с Лукой: — В целом у него все нормально. Времени мало, работает как проклятый. Много записывает, дает концерты в небольших клубах. К моему удивлению этот морской черт… Хмм… Ходячее кораблекрушение… — она прочистила горло, издав невнятный звук. — В общем ваш отец помогает ему, — усмехнулась женщина. Джулека слабо улыбнулась. Маринетт смотрела в чай. — Он… — ее голос прозвучал хрипло, но почти спокойно, — Он счастлив? Вопрос сорвался прежде, чем она смогла остановить себя. Он вылетел, как мысль, которую прятала слишком долго. Ответ не заставил себя ждать, но не был простым. Анарка на секунду задержала взгляд. Потом, чуть медленнее, чем обычно, сказала: — Думаю, он старается. Он ведь такой: молчит, когда больно. Улыбается, когда тяжело. Вы же его знаете… После этих слов что-то в Дюпен-Чен сжалось. Она резко встала, подняла чашку, поставила ее в раковину. Ее жесты были быстрыми, слишком суетливыми, будто она хотела спрятаться от своих эмоций. И тем более не показывать их другим. — Простите, я что-то устала. Пойду прилягу… — сказала она почти шепотом и, не дожидаясь ответа, скрылась в своей каюте, аккуратно закрыв за собой дверь. Поздний вечер на Либерти всегда был особенным. Пространство вокруг замирало, словно и река, и небо, и сами стены лодки входили в медитацию. Над Сеной стелился пар от влаги, от дыхания города, от света фонарей, который расплывался в воде, будто кто-то разлил золото на черный шелк. Маринетт так и не выходила из своей каюты. Только тепло лампы, просачивающееся сквозь щели двери, давало понять, что девушка еще не спит. Анарка сидела на корме, укутавшись в вязаный плед. На коленях - кружка с ромашковым чаем, от которой поднимался пар. Ладони, немного загрубевшие, медленно поглаживали керамику, будто пытались согреть не кружку, а себя изнутри. Джулека вышла к ней бесшумно, как всегда. Завернулась в плед, точно такой же, только синий, и села рядом. — Не могу поверить, что она здесь, — проговорила она почти шепотом, — Что она… ждет ребенка, — голос ее был тихим, но в нем дрожала глубина. Страх, восторг, тревога и нежность. Все сразу. Анарка не ответила сразу. Она сделала глоток чая, выпустила горячий воздух из легких. Пар смешался с холодным воздухом и поплыл вверх, к звездам. — Жизнь как море. Никогда не знаешь, когда случится буря, — пробормотала женщина. — Но она не тонет. Видела, как она отреагировала сегодня на Луку? Ей не все равно. И это видно невооруженным глазом… У нее уже есть якорь. И любящее сердце. Все остальное — настроится по ходу. — Ты… не злишься, что это не его ребенок? — вопрос звучал почти детски. Как будто Джулека боялась ответа. Анарка покачала головой. Медленно. — Джу, я — мать. Я знала с первого взгляда, что у нее под сердцем новая жизнь. Просто ждала, пока она сама подаст сигнал. И она подала. Рассказала все... — Анарка выдохнула и посмотрела на небо, — Я вижу в ней себя. Такой я была, когда поняла, что жду тебя с Лукой. Только я была одна и напугана. А она не одна. И мне все равно, чей это ребенок. Если мой сын выбрал ее и решит остаться, то я поддержу его. Джулека положила голову ей на плечо. Молча. Ночь вокруг сгущалась. Лодка слегка скрипела. Где-то вдалеке хохотали туристы, разбредаясь кто куда. — А он ведь не знает, да?.. — голос Джулеки стал еще тише. — Она не отвечает ему. Я видела. Так много непрочитанных сообщений. Она попросила, чтобы я молчала... Но…Что будет, если он узнает?.. Анарка прижала дочь ближе. Молча. Потом заговорила медленно, как будто собирая каждое слово по крупицам. — А он узнает. Это вопрос лишь времени. Но пока она не готова… значит, и мы молчим. Это ее штурвал. Мы ее команда. Мы держим весла, но не указываем направление. Она нам доверилась, так что без самоуправства. — Думаешь, она справится? — голос девушки звучал тихо и подрагивал. Все в ней говорило о том, что она очень сильно переживает за близкую подругу. Мадам Куффен вздохнула. Она смотрела в темноту, в ночной свет города, что отражался на воде. — Она уже справляется, — сказала она. — Знаешь, что в ней самое сильное? Джулека подняла глаза, молчаливо спрашивая. — Она умеет просить о помощи. Не молча страдать, не отгораживаться. А просить. Это не слабость. Это смелость. И сила. Женщина поцеловала дочь в макушку, как в детстве. Тихо. Уверенно. — А мы с тобой подставим ей парус. Такой, чтобы не унесло. Но и не держал ее на месте. Пусть плывет. А мы просто будем рядом.

***

Прошло всего несколько дней, но они ощущались как нечто бесконечное, не имеющее времени. Тихие вечера на Либерти растягивались, как теплые шерстяные шали: в них можно было укутаться, замедлиться, слушать музыку, разбирать коробки с тканями, подолгу сидеть у окна, глядя, как Сена несет в своих водах отблески приближающегося Рождества. Париж во всю был украшен пестрыми гирляндами и огнями, как будто кто-то бережно развесил по улицам звезды, чтобы напомнить: свет все еще существует. С тех пор, как Маринетт переехала на Либерти, ее мир сузился до узкого, но надежного периметра: кухня, каюта Сена за окном. Иногда дорога до университета с капюшоном, наушниками и затуманенным взглядом, будто она не шла, а скользила по городу, не касаясь поверхности. Дюпен-чен почти не выбиралась никуда. Даже к родителям, предпочитая принимать их в гости на Либерти. Слишком много взглядов, слишком много воздуха, слишком много мыслей, которые начинали шуметь в голове, стоило только ступить за границы своей хрупкой тишины. Она будто начала строить гнездо из одеял, родных запахов, утренних ритуалов и стуков швейной машинки. И в этом было что-то живое. Тихое. Упрямо-смелое. Но Париж снаружи не ждал. Он жил своей жизнью. Торопливо, сверкая огнями витрин и гулом рождественских ярмарок, запахами глинтвейна, хвоей и карамелизированных яблок. Именно тогда, в один из туманных декабрьских дней, позвонил Адриан. — Ты ведь почти не выходишь никуда, кроме учебы, — сказал он просто. Без упрека. Скорее, с осторожной заботой. — Может, стоит чуть встряхнуться? Прогуляемся. По городу. Как раньше. Ты же всегда любила декабрьский Париж. Суетливый и праздничный. Она не ответила сразу. Пауза повисла на вдохе на несколько секунд. — Это не похоже на “как раньше”… — сказала она чуть позже. — Сейчас все по-другому... — Возможно, — согласился он. — Но иногда перемена обстановки помогает. Даже если мы просто пройдемся по набережной, выпьем горячий шоколад у Люксембургского сада, посмотрим на ярмарки. Мне не надо больше. Только раздели этот день со мной. Хотя бы немного. Она долго смотрела в небольшой иллюминатор. Туман стелился по воде, как старое воспоминание. Ее пальцы машинально сжали край пледа, а внутри что-то тихо подталкивало ее. Может, пора уже выбраться из своего уютного убежища и начать жить полной жизнью. И, быть может, именно поэтому она ответила другу "да".

***

В шкафу висело всего несколько курток и пуховик, который раньше казался ей несуразно огромным. Теперь только он и застегивался комфортно на ней. Под него Мари одела мягкий вязаный свитер с высоким горлом, лосины и шерстяные носки, в которых точно не замерзнут ноги. Перед зеркалом она поправила волосы и задержалась, глядя на свое отражение. В этой женщине в зеркале было что-то новое. Спокойное, приземленное. Глубокое. Когда Маринетт вышла на пирс, влажный воздух ударил в лицо. Он пах речной сыростью, древесиной и кофе из маленького киоска за углом. Все было до боли знакомо, но чувствовалось по-другому. Сапоги негромко хлюпали по заснеженным доскам. Сзади Либерти лениво покачивалась, будто прощаясь. Она с замиранием сердца всматривалась в город и не уверенно шла вперед, на встречу с другом. Что так умело вытащил ее на прогулку. Париж блистал. Не просто светился - сиял, как волшебная открытка, в которую кто-то вдумчиво вложил душу. Уже с середины ноября улицы начали преображаться, но теперь, в декабре, город окончательно сменил образ. Гирлянды свисали с балконов, фонари были обмотаны пестрыми лентами, витрины переливались теплым золотом и рубиновыми огнями, а на каждом шагу пахло глинтвейном, горячими вафлями и хвоей. Маринетт шла рядом с Адрианом, закутавшись в длинный пуховик. Под ним прятался небольшой, но ощущаемый живот. Он еще не был броским, но она чувствовала - он там. Он есть. И мир вокруг начал к этому адаптироваться вместе с ней. Площадь перед мэрией была заставлена деревянными домиками, похожими на сказочные. Они были украшены еловыми ветками и фонариками ручной работы. В каких-то можно было купить рождественские сувениры, пуховые платки или вязаные игрушки, в других — горячие напитки, леденцы и шоколад на палочке. — Ну признай, — сказал Адриан, отхлебывая чай из одноразового стаканчика, — Ты скучала по городской суете. — Немного, — улыбнулась девушка поедая с аппетитом пончики усыпанные сахарной пудрой. — По запаху глинтвейна, по уличным музыкантам, по витринам с кружками с сантой и мягкими праздничными носками. Она немного помолчала рассматривая довольного друга. — Спасибо, что вытащил, — смущенно прошептала Маринетт, закидывая в рот очередной засахаренный кусочек. — Мне правда было нужно это. Город словно напомнил, что я все еще часть чего-то большого. — Ты всегда была большим… — Агрест почесал затылок под шерстяной шапкой и добавил: — Просто ты испугалась и спряталась. Либерти, конечно, место уютное, но ты там как рыба в аквариуме. — Там… тише… — попыталась оправдать себя метиска. — Но не легче. — парировал блондин. Она молча кивнула. Понимая, что друг абсолютно прав и спорить с ним бесполезно. — А знаешь, — сказал он, сделав глоток, — Я думал об этом. О тебе. Обо всем. Мы прошли через столько разной ерунды вместе. Я помню, как ты ревела из-за двойки, как кидалась в меня нитками, как боялась признаться, что не любишь черный кофе, а предпочитаешь лавандовый латте. А теперь ты идешь рядом со мной и растишь в себе новую жизнь. И ты все та же Маринетт. Только сильнее. Тише. Глубже. И мне кажется, чуточку мудрее. Она улыбнулась едва заметно. От этих слов внутри что-то дрогнуло. Было так приятно слышать все эти слова от него. Неожиданно для самой себя брюнетка призналась: — Я никогда не думала, что после расставания мы вот так… останемся друзьями. Прямо по-настоящему. Без странных пауз и подвешенных чувств. — А я всегда знал. Ты для меня — как сестра. Самая упрямая, талантливая, прекрасная катастрофа, которую я когда-либо встречал. Маринетт рассмеялась и ткнула его в плечо. — Прекрасная катастрофа — это мой новый титул. — Я распечатаю тебе грамоту. — смеясь еще громче ответил Агрест. Они свернули с шумной улицы в сторону и вышли на одну из старых улочек Марэ. Здесь все было тише: брусчатка под ногами, лавки с антикварными книгами, запотевшие стекла кафе. Они гуляли по узким мостовым, по переулкам, где каменные стены хранили детские смехи, школьные шепоты и ту неловкую весну, когда их дружба впервые пересеклась с чем-то большим. Огни струились по улицам, как капли меда, стекающие с ложки: мягко, красиво, чуть приторно, навевая на старые воспоминания. — Помнишь, — спросил блондин, указывая на украшенный еловыми ветками вход в один из магазинов, с широким козырьком, — как мы прятались здесь от дождя и ели багет из вашей пекарни прямо в упаковке? — И как ты все время жаловался, что багет не помещается в твой портфель, — усмехнулась Маринетт. — Ну да. Я тогда вообще не понимал, что он и не должен туда помещаться. Они засмеялись. Смех вышел настоящий, чистый. В этом было то, что всегда жило между ними: доверие и тишина, которой не нужно стесняться. Они были друг у друга слишком давно, чтобы как-то притворяться и прятать истинные чувства. — А помнишь, как мы всем классом ходили сюда после школьной экскурсии в музей Карнавале? — спросила Дюпен-Чен. — Тогда еще пошел ливень, и мы вчетвером прятались под одной курткой? — Ага, а Нино все время чихал, а Алья шипела на него. — продолжил ностальгировать парень. — Да… а ты еще тогда выдал свое местоположение охраннику, потому что забыл, что мы от него прячемся. — Это была сложная моральная дилемма. Меня воспитали честным. Они снова рассмеялись. Потом, как будто по молчаливому согласию, свернули в маленькое заведение с деревянными ставнями и лампами в виде бумажных шаров. За окнами кафе город продолжал переливаться вечерним светом. Мимо проходили пары, дети с хлопушками, кто-то вел мопса в вязаном свитере. Внутри же все будто затаилось: тепло, какао, деревянные стены, узкий столик у окна и два человека, которые знали друг друга так давно, что молчание между ними казалось почти родственным. Маринетт держала большую керамическую чашку обеими руками, как будто это помогало ей сохранять равновесие. На щеках все еще играл румянец от холода, но теперь он плавно перетекал в смущение — медленно, но с нарастающей волной. — Эй, — вдруг сказал Адриан, покрутив ложечку в чашке, — Я... давно хотел спросить. Но только если ты не против. Брюнетка насторожилась. Она посмотрела на него, мягко, вопросительно. — Лука мне пишет, — продолжил он, глядя в глаза. — О… да? — голос ее сорвался, как будто язык прилип к небу. — Он… он как? То есть… ты? Он… эм. Ты ему… в смысле, он тебе?.. — Он написал, — повторил Адриан, чуть смягчив улыбку. — Просто хотел узнать, как ты. Почему игноришь его. Не прямо, конечно. Но я понял. Он очень волнуется за тебя. Мари вздрогнула. Почти незаметно, но для него — очевидно. Ложка дрогнула в ее руке, зацепила край чашки. Немного какао выплеснулось на стол. — Я… это... он… я не знаю, — сбивчиво заговорила она. — Он... ну, мы же не… не на связи. Я же… э-э… я же его, ну… я не… не отвечала ему. Уже… сто лет. Хотя не сто. Наверное. Я вообще не… — парень приподняв одну бровь немного усмехнулся и жестом попросил ее замолчать и послушать его. Маринетт кивнула, но взгляд ее стал хаотично бегать из стороны в сторону ища за что бы зацепиться. Она чуть сутулилась и уставилась наконец в кружку. — Он до сих пор думает, что мы с тобой вместе, — добавил блондин, чуть склонив голову, наблюдая за ее забавной реакцией. — Я не стал объяснять. Но, может… пора? Дюпен-Чен молчала. Пальцы на чашке чуть дрогнули. Она сглотнула. Кивнула. Потом еще раз. Слишком резко. Слишком быстро. — Ага, да. Пора, наверное. В смысле… конечно, — выдавила она, пряча взгляд. Руки неловко затолкала в рукава, потом снова вытащила. Пальцы дрожали. — Я… я хотела написать. Точнее, думала об этом. Ну, иногда. Почти все время. Но не пишу. Но надо… Потому что... я… Она сбилась. Слишком много слов. — Потому что? — спокойно подтолкнул ее Адриан, не слишком напирая, но и не позволяя сбежать от ответа. Маринетт вдруг начала судорожно поправлять волосы, хотя они не мешали ей. Покрутила ложку в чашке. Остановила — переставила. Салфетку сложила. Потом попыталась ответить, и голос дрогнул. — Потому что… Я не... ну… это все так… э-э… влажно. — Мари прикусила язык. Щеки вспыхнули. Она замерла, глупо хлопая глазами. — …Важно, — прошептала она, закрывая лицо руками. — Я хотела сказать «важно». Адриан вскинул брови. Молча. С доброй, но настороженной улыбкой. Он поднес чашку к губам и едва не хмыкнул спрашивая: — Маринетт, ты… — он сделал паузу, — Ты как будто что-то держишь в себе. Пытаешься скрыть что-то от меня. Не с тех пор, как мы сели здесь и я сказал о Луке. А с самого начала нашей встречи. — Я? Нет! — поспешно воскликнула она, стукнувшись коленом о столешницу. — Все нормально! Абсолютно смокро… спокойно. — Уверена? — Абсолютно! — пискнула она. — Я не… не так! Я не… не про него думаю все время! То есть… не то чтобы все время. Иногда. Бывает. Ну… часто. Но! Это просто... гормоны. Химия. Эмоц… эмо… эмоцийный всплеск. — Эмоцийный, — повторил он с улыбкой. — Новое слово? Добавим в словарь имени Маринетт. Между «влажно» и «смокро»? — Я хотела сказать — эмоциональный. И не влажно! Важно! ВАЖНО! — Она закрыла лицо руками. — Черт. Метиска еще несколько секунд просидела, спрятавшись за ладонями, потом тихо пробормотала: — Это не… — она попыталась выпрямиться, сделать голос спокойным. — Это просто… нервы. Гормоны. Живот. Тело. Все внутри… бурлит. То есть, не то чтобы буквально, хотя иногда — да. — Я не должна так реагировать. Не должна… думать. Не должна… это чувствовать. — Ты скучаешь, — мягко сказал Адриан. — И не просто в мыслях. Я вижу. Твое тело тебя выдает. Голос. Глаза. Ты думаешь о нем — часто. И… не только в голове. — Нет! Я… — она перебила его и тут же судорожно запнулась. — Не так. То есть… да, но не совсем. Я… это просто… гормоны. Случайные. Беременные. Навязчивые. Спонтанные. Ну, ты знаешь. Нормальные. У всех бывают. Наверное. Он ждал пока она выговорится. Не перебивал. — И я не… я не хотела! В смысле — не специально. Эти мысли… они… приходят! Иногда! Вот я просто лежу, или шью, или… мою яблоко, и тут — БАЦ. Он. Его руки. Его… взгляд. Его… ну… все. — Она опустила голову на руки. — Я монстр. — Ты человек, — голос парня был, чуть тише, мягче. — Очень чувствительный, немного перегруженный гормонами, и очень влюбленный человек. — Это неприлично, — пробормотала она, голосом приглушенным столом. — Я ношу ребенка. Не от него. А все внутри… иногда будто требует его. И это… Я думаю… не о том. И хочу… тоже. Хотя мы даже не… — Не целовались? — мягко уточнил Адриан. Мари кивнула, не поднимая головы. Наступила тишина. Она не была страшной или напряженной. Она была необходимой. Адриан накрыл ее руку своей в знак поддержки и решил донести до нее смысл всего происходящего с ней со своего ракурса. Иногда он даже подумывал над тем, чтобы подарить подруге сеанс у своего психотерапевта. Но пока ему удавалось справляться с ее заскоками самому. — Это не стыдно, Маринетт. И не в коем случае не грязно. Это горько. И честно. Ты скучаешь по тому, кто дал бы тебе спокойствие, которого тебе так не хватает. Ты чувствуешь к нему то, что давно не можешь позволить себе сказать по разным причинам. И это вырывается из тебя порой не самыми привычными для тебя способами. Но ты имеешь на это право. Он наклонился вперед, ближе к ней, положив локти на стол, взгляд был мягкий, без капли осуждения. — Это не предательство, как ты можешь подумать. Это тоска. И надежда. Это попытка найти тепло в том, что ты сама от себя прячешь. Это не делает тебя плохой. Это делает тебя настоящей. — Но… — она закусила губу, — это все неправильно. И стыдно. Я… не должна. — А кто сказал тебе или придумал правило, что ты должна, а чего нет? — тихо спросил он. — У тебя внутри — целый мир. И он весь переполнен любовью, страхом, ожиданием. Ты думаешь о Луке — потому что любишь. Потому что, возможно, не все еще потеряно. И это правда. Пусть пугающая тебя, но правда. — он глубока вздохнул посмотрев на совсем раскрасневшуюся смущенную подругу и продолжил свою речь: — А знаешь почему Либерти, это единственное место, где тебе действительно спокойно? Потому что Лука для тебя — символ того, как могло бы быть по-другому. И ты имеешь право желать этого. Даже если реальность сложнее. Даже если это не он. Он снова на секунду замолчал. А потом добавил, с легкой улыбкой: — И ты имеешь право на все влажные важности, которые живут у тебя внутри. Маринетт рассмеялась. Сквозь слезы. Сквозь смущение. Сквозь напряжение. — Прекрати это говорить, — сказала она, утирая глаза. — Ладно, но ты ответишь ему, — сказал он. — Или я буду издеваться над тобой до конца твоих дней. — Нет! — чуть громче, чем хотела. — Я не могу просто взять и написать привет, я беременна, ты все еще думаешь, что я с Адрианом, но вообще-то я все время думаю о тебе и при этом мечтаю, чтобы это был твой ребенок, хотя мы даже ни разу не… — она оборвала себя на полуслове. Щеки вспыхнули. — Я не могу ответить ему на сотню сообщений. Если я отвечу — это все станет настоящим. Я… я не справлюсь. — Но ты ведь уже живешь в этом. Оно и так настоящее. Просто он не знает. — И пусть не знает! — взорвалась она. — Я не могу. Не могу выдать себя. Я все испортила. Он улетел, потому что я его отпустила. Потому что сама сказала ему лететь. А теперь… теперь я тут, с животом, который прячу от друзей, как страшную тайну, и мыслями, которые… которые я вообще не должна иметь… — ее голос дрогнул. — Я не могу написать человеку, которого… которого я не заслужила. Адриан смотрел на нее молча. Не осуждал. Не убеждал. Просто слушал. Он ждал, пока она сама позволит себе сделать паузу. — Тогда не пиши сразу, — сказал он мягко. — Просто подумай. Он там. Один. Ему одиноко. Возможно больно от мыслей, что ты его не хочешь больше знать. Он волнуется. Он ждет. Он не требует ничего. Он просто хочет знать как ты. И если ты захочешь… Просто напиши ему даже через неделю, месяц… не важно. Просто сделай это. Девушка молчала поглаживая живот и обдумывая услышанное. Потом кивнула. Один раз. Очень медленно. — Я боюсь написать ему. Потому что боюсь, что он узнает, и все станет еще больнее для нас обоих. — Мари ответь ему на его вопросы, — он постарался говорить спокойнее и не давить. — Просто расскажи как ты. Не обо всем. Просто… чтобы он знал, что ты еще есть в его жизни. Что ты — все еще ты. Что ты не исчезла. Ты можешь поделиться с ним своими переживаниями, но не раскрывая их источника. Дюпен-Чен посмотрела на него, в ее глазах читалась теплая растерянность и вера. — А если я запутаюсь в словах? — Значит, будет все будет так, как должно быть. По-настоящему, — усмехнулся он. — Главное — не молчи. Ни с ним. Ни с собой. От этого только хуже. Вам обоим. И она кивнула. Тихо. Почти незаметно. Но уверенно. Как будто внутри стало на капельку легче.