Переломный момент. Часть 1.

Прошло две недели. Четырнадцать дней и 336 часов, наполненных нерешительностью, внутренними монологами и попытками не прикасаться к экрану телефона слишком долго. Маринетт говорила себе, что время всё расставит по местам. Что не писать — это тоже выбор. Что молчание — иногда единственное, на что хватает смелости. Но с каждым новым утром эти аргументы теряли вес, как старые открытки из детства: красивые, но больше не несущие первоначальной радости и тепла. Она не раз брала телефон в руки. Разблокировала экран. Искала нужный контакт. И снова гасила дисплей. Было в этом движении что-то мучительно повторяющееся, как лихорадочный ритуал: взгляд на имя, ком в горле, внезапно зябкие пальцы, и — отступление. Как будто каждое нажатие клавиши грозило обрушить стену, за которой она так тщательно пряталась последние месяцы. С тех пор как она вернулась с той прогулки с Адрианом, воздух на Либерти будто стал плотнее. Он не душил, нет. Скорее, обволакивал. Как вода, в которую опускаешься с закрытыми глазами. Все звучало иначе: удары сердца, шелест бумаги, щелчки ножниц. Даже шум города за бортом казался немного приглушенным, словно Париж замер, дожидаясь её решения, а лучше — действия. Дюпен-Чен часто ловила себя на том, что перестала слушать музыку. Она больше не напевала мелодии. Не потому, что не хотелось. Просто. Любая песня напоминала. Любое слово будто отдавалось эхом в груди. Любая строчка - как недосказанный вопрос, который Лука, быть может, уже не осмелится ей задать. И всё это время Маринетт жила так, словно стояла на краю. Нет, на распутье. Между остаться в этом нерешительном состоянии навсегда, рискуя потерять его даже просто как друга. Или сделать шаг навстречу страху и постараться сохранить хоть какие-то добрые приятельские отношения с другом. Возлюбленным. И вот она уже который день сидела, листая в фото альбоме старые снимки с ним, и ощущала себя висящей где-то на краю. На краю выбора. На грани. И она знала. У нее еще была возможность. Та самая, которой она до сих пор боялась коснуться. Она не открывала чат с Лукой уже почти два месяца. Просто не могла. Не потому, что ей было не интересно. Наоборот. Слишком интересно. Но Мари боялась увидеть там что-то, от чего сердце пойдет ко дну. Или, наоборот, не увидеть вообще ничего. Ни привычной заботы. Ни беспокойства. Ни слов о том, что он скучает. И это было бы даже хуже. Голубоглазая ни за что не признала бы это вслух. Но она боялась, что Лука устал. Перестал надеяться. Или, наоборот, всё ещё ждёт ее. А ведь она не могла пока дать ему ничего, даже правды. Ведь она была грубой, пугающей и, возможно, невыносимой для него. Или для нее?!. Все что она могла — это писать незамысловатые строчки в свой дневник. И по сути, он стал единственным, кому она осмеливалась говорить правду до конца. Она села на пол, укуталась в старый свитер Луки, который нашла в теперь уже их общем шкафу, и принялась писать: 21 декабря. «Я не знаю, что сказать ему. Нет, вру. Я знаю слишком много и от этого не могу выбрать ни одного слова. Я прокручиваю в голове, как начать сообщение. «Привет» — кажется слишком формальным. «Ты, наверное, злишься» — слишком жалким. «Я скучаю» — слишком откровенным… Но если честно… Я скучаю. Каждый день. Чёрт побери, Лука, я скучаю по тебе так, как будто мне не хватает кислорода. Как будто ты воздух, и я учусь дышать без зачем то без тебя… и задыхаюсь…» Она отложила ручку, выдохнула. Ощущение было как после исповеди. Только священником стала старая бумага с едва заметными каплями слез, что расплылись на желтоватых страницах. Выровняв дыхание, Дюпен-Чен продолжила писать: «Я не открывала твой чат с октября. С того самого дня, когда узнала о беременности. Прости. Я просто… боюсь. Я боюсь не прочитать то, что хочу. Или прочитать то, чего не вынесу. Иногда я подношу палец к экрану и замираю. Мне кажется, я слышу, как сердце замирает в груди. Кажется, у меня развивается паранойя. Смешно? Скорее жалко. Я просто не справляюсь со своими эмоциями...» Она сидела на полу, сжав колени, чувствуя, как сердце внутри бешено бьется.Это было словно напоминание: время не ждёт. Он там. Она здесь. А между ними был не только Атлантический океан, но и океан несказанных слов. Она записала ещё: «Я не заслужила тебя, Лука. Вот в чём правда. И потому я молчу. Потому что боюсь твоей доброты. Потому что если ты всё ещё любишь меня, я не знаю, как смотреть тебе в глаза. А если ты больше не любишь… тем более… Я не уверена, что готова к этому.» Она закрыла блокнот. Долго держала его прижатым к груди. Слов было слишком много. Но ни одно из них пока не доросло до того, чтобы быть отправленным ему. Пока. Следующим утром на кухне Либерти пахло кардамоном и свежеиспеченными вафлями. Анарка обжаривала орехи для овсянки, ворча себе под нос про "беременные извращения". А Маринетт сидела за столом, завернувшись в свитер Луки, разрезала грушу на дольки, слушая, как шипел чайник, закипая. Вдруг дверь распахнулась и влетела Джулека со светящимися глазами, румяная от мороза и возбуждения. — Это просто Вау! Вы не поверите!.. — чуть не споткнувшись о порог, протараторила она, даже не поздоровавшись. — Вы даже представить себе не можете, что я только что смотрела! — С добрый утром, Джу. Ты бы сначала дверь закрыла, прежде чем новости века выкладывать, — заметила Анарка, по доброму усмехнувшись, но не отрываясь от сковороды. — Нет, правда! Я серьёзно. Ма… Мари… Вы должны это увидеть! – девушка уже вытаскивала ноутбук из сумки и ставила его на стол. — Лука. Он ночью прислал мне сообщение. На его канал выложили целую серию видео. Его песни в акустическом исполнении. Новые песни! Я их раньше не слышала. И он записал их все дуэтом с Никки Рэй. Их уже запустили на все платформы. Apple, Spotify, YouTube, все радиостанции взяли его в ротацию! Лука везде!.. — Никки? Кто это? — спросила мадам Куффен, нахмурившись и поправляя очки, стала всматриваться в экран. — Американская певица. Она наша ровесница, но уже довольно популярная. Молодежь сходит по ней с ума по всему миру. Маринетт застыла. Нож остановился над грушей. Она почувствовала, как кожа по спине начала покрываться мурашками. — Они поют вместе? — спросила метиска, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Да! Они сняли эти видео буквально пару дней назад. Как я поняла, прямо в студии, а пару из них отсняли у Луки дома. Так атмосферно получилось! Вот эта вообще залетела в тренды. Называется… Photograph. Она просто восторг! Его канал просто взорвался. На него подписываются тысячи… там уже сотни тысяч людей… А в Инсте под таким же за несколько часов тридцать семь тысяч комментариев было оставлено. А количество подписчиков превысило уже четыреста тысяч! — Джулека сияла не хуже елочной гирлянды и уже нажимала play, не дожидаясь разрешения. Экран засветился. Никаких спецэффектов. Только мягкий свет ламп, рассыпавшийся по полу. На стенах проэкция снимков, словно чьи-то разбросанные воспоминания. Знакомый силуэт. Лука. Он сидел на высоком деревянном стуле, обняв гитару, как старого верного друга. Его пальцы скользили по струнам с бережной точностью. Его голос зазвучал так мягко, чуть хрипловато. Он был полон сдержанной нежности и тоски. Он не пел. Он словно признавался в чем-то сокровенном. В каждом слове, в каждой интонации было что-то особенно ранимое и личное. «Loving can hurt, loving can hurt sometimes But it’s the only thing that I know When it gets hard, you know it can get hard sometimes It is the only thing that makes us feel alive» И рядом девушка. Стройная, красивая, с дерзкими тату на руках, с идеальными светлыми волосами и слишком идеальными светло-голубыми глазами, что влюбленно смотрели на парня. Ее голос раздался почти шепотом. Тонким, как строчка письма на желтой бумаге, что пишет Мари каждый вечер… Они стояли близко. Слишком близко. Пели вдвоем. «We keep this love in a photographWe made these memories for ourselvesWhere our eyes are never closingHearts are never brokenAnd time’s forever frozen still» — Боже! — выдохнула Анарка. — Вот это да. Это мой сын. — Да-а. Он вообще не напрягается, — тихо сказала Джулека, будто боялась спугнуть момент. — Посмотри как он начинает каждую новую строчку. Он делает маленькую паузу, а потом чуть улыбается… так задумчиво и по настоящему… Он всегда так делает, когда чувствует музыку всем телом… — Так же, как отец, черт его подери… — усмехнулась женщина. Музыка текла по комнате, как вода. Голоса переплетались, словно ладони влюбленных, нашедшие друг друга в темноте. Лука не смотрел в камеру. Он смотрел на неё. На Никки. А она на него. Слишком долго. Слишком нежно. — Спасибо, что смотрите и слушаете нас. — Неожиданно заговорил Лука после недолгого проигрыша. — Это наше первое совместное видео. Я, честно говоря, очень волнуюсь, впервые делаю что-то подобное и буду рад вашей поддержке и комментариям. А еще мы хотим снять клип на одну из песен. Выберем ее вместе?.. И так, я объявляю голосование! Песня набравшая большее количество просмотров и лайков станет нашим и вашим выбором! Второе видео включилось автоматически. И песня началась мягко, почти бережно проникать куда-то внутрь, под самую кожу. гитарные струны звучали просто, чисто, словно каждый аккорд — это глубокий вдох перед важным признанием. Следом зазвучал голос Луки. Приглушенный, теплый, бархатистый и от этого почти интимный, будто звучит прямо внутри грудной клетки. И это нельзя было назвать пением. Он признавался. открывал свои сокровенные мысли и чувства. «Well you only need the light when it's burning low Only miss the sun when it starts to snow Only know you love her when you let her go Only know you've been high when you're feeling low Only hate the road when you're missing home» Голос слегка дрожал, особенно на последних словах фраз. И в этой дрожи была своя правда. При этом он держал гитару уверенно и не смотрел в камеру. Глаза были опущены на струны, на пальцы, на которых неизменно ногти были накрашены черным лаком. Он брал аккорды плавно, без спешки. Вдох. Фраза. Тишина между словами. Такая, что в ней можно было утонуть. — Он так вырос, — дотронулась Анарка до ладони дочери. — Голос стал увереннее. Взрослый. Сильный. Он словно весь светится. — Я так им горжусь! — кивнула Джулека. — Мой брат — настоящая звезда. Он был рожден для этого… Мать и дочь продолжали обсуждать между собой шепотом успехи Луки и довольно посмеиваться. Но Маринетт, как бы сильно ни старалась, не могла разделить их радости. «Only know you love her when you let her go And you let her go» Эти строчки прозвучали как выдох сквозь тишину. Так, словно ты уже понял, что вот оно уже случилось. Уже произошло и можно выдохнуть и отпустить. Лука пел четко контролируя свой голос. Каждый звук удерживался на грани между сдержанностью и слезами. Куффен сидел на диване в небольшой гостинной, его небесно-голубые пряди подсвечивались солнечным светом из большого окна за его спиной. Рядом сидела Никки. Плечом почти касалась его плеча. Она медленно покачивалась в такт мелодии с прикрытыми глазами. А потом резко распахнула их и начала петь. Ее голос был чуть хрипловатый, но невероятно женственный. Лука повернулся к ней. Словно вспомнил, что она рядом. И его взгляд был расслабленным, но цепляющим за живое. Как будто он ловил в ее голосе что-то, что звучало в нем самом. Маринетт чувствовала, как по телу пробегает дрожь, как сердце внутри неё сжимается. Она пыталась улыбнуться. Пыталась порадоваться. Но каждая строчка — будто проникала под кожу… больно колола, как острые иглы… прямо в нервные окончания… И в какой то момент Никки дотронулась до Луки. Медленно. Не на показ. Будто по привычки положила ладонь на его предплечье. Она не мешала его игре. Только слегка касалась, лишь бы почувствовать его. Едва-едва. А он не отводил руки, только немного повернул запястье, позволяя пальцам продолжать необходимое движение. Их голоса звучали вместе так… так гармонично и красиво… Между ними двумя словно расцветала какая-то внутренняя близость. Она просто не выдерживала этого… В груди что-то щелкнуло, тело напряглось, а живот начало тянуть… Маринетт уже давно не различала слова. Она видела только их взгляды и прикосновения. Голова шла кругом, и катастрофически не хватало воздуха. Дюпен-Чен сидела за столом, не двигаясь. Ее тело стало тяжелым, словно налитое свинцом. А потом и вовсе дыхание стало поверхностным, коротким. У нее закружилась голова, казалось, что-то пережало грудную клетку. Пальцы обхватили чашку слишком крепко, до побелевших костяшек. Щеки вспыхнули огнем, в то время, когда вся кожа стала белой, как бумага. Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. В животе ныло странной тяжестью. И девушка тут же приложила руку к нему, мягко поглаживая, будто утешая малыша внутри себя. Мир вокруг становился вязким. Музыка, голоса, даже свет — все как будто кто-то приглушил намеренно, чтобы дать ей возможность снова дышать. “Не здесь… Не при них… Не сейчас… Я не имею права показать им этого…” — вертелось в ее мыслях. Маринетт опустила взгляд, спрятав затуманенные глаза под ресницами и постаралась показать свою радость. — Он молодец… Я… Я тоже горжусь им и… Он просто молодец… — выдавила из себя метиска. — Я… Я пойду на свежий воздух. Что-то мне душно, — тихо сказала она, держась за живот и отодвигая стул. Анарка бросила на нее внимательный взгляд, всё понимающий. Но ничего не сказала. Только слегка кивнула, будто говоря между строк: Я тебя понимаю. Маринетт вышла на палубу. Оставив восторженное семейство Куффенов дослушать, несомненно, новый хит Луки. Воздух обжег ее лицо. Она вдохнула поглубже. Но глотать было тяжело. Она сама желала этого Луке. Сама лично сказала ему, что он станет звездой… Вот только она оказалась не готовой к тому, что рядом с ним будет кто-то другой… Точнее другая… Брюнетка стояла у борта, кутаясь в чужой свитер. Нет. В ЕГО свитер. Словно надеялась спрятаться от собственных чувств в этой вязанной ткани. Легкий ветер с Сены щипал кожу, но настоящая дрожь шла изнутри. Откуда-то из груди, где сердце отбивало несмелый ритм, пытаясь угнаться за потоком мыслей. За той болью, что неожиданно обрушилась на нее. За тем, чего она не решалась произнести даже самой себе. С каждым вдохом грудь сжималась все сильнее. В горле стоял ком. Она кусала губу изнутри, не чувствуя, что по щеке уже текла слеза. — Боже… — прошептала она. — Я не справлюсь… Я не думала... Не думала, что это так тяжело… Я не смогу… Живот болезненно заныл. Она инстинктивно прижала ладонь к коже под свитером. Малыш будто подавал сигнал. Просил успокоится, но это было выше ее сил. Мари обхватила себя за плечи и посмотрела на темную воду, в которой отражался проснувшийся город. Ее лицо отражалось тоже. Уставшее. Бледное. С потускневшими глазами. На первый взгляд спокойное. Но за этой маской бушевал настоящий шторм. Бешеный. Безжалостный. Выматывающий. Ей хотелось кричать, но разве можно было? Разве она имела права позволить себе такие эмоции? Ее скручивало пополам от злости и обиды… Зачем?... Зачем Джулека решила показать это видео?.. Разве она не догадывалась, что Маринетт будет неприятно видеть Луку в компании другой девушки… Никто… Никто не мог понять ее в эту минуту. Разве что?.. И тогда она просто… написала короткое сообщение. Без вступлений и каких-то пояснений. Она знала, он поймет. “Приходи. На Либерти. Мне нужно, чтобы ты был рядом.” Палец дрожал, когда Мари нажимала кнопку “отправить”. Она спрятала озябшие руки в рукава, не осмеливаясь ожидать сей секундного ответа. Но он пришел. Почти сразу. “Скоро буду” Всего два слова. Но в них Маринетт ощутила поддержку и так нужное ей сейчас спокойствие. Будто в этих словах пряталась целая крепость, в которой ей так хотелось спрятаться. Она сделала еще пару глубоких вдохов и поспешила вернуться к себе в комнату. Не хватало еще заболеть из-за своей же глупости. Каюта встретила её тишиной и мягким полумраком. Только слабый свет пробивался из иллюминатора. Маринетт сняла свитер. Несмотря на то, что она была на улице, ей было слишком жарко. Или слишком тяжело было в его вещи. Она повесила его на спинку кресла. Потом достала наушники, ноутбук, забралась с ногами на кровать, открыла вкладку Youtube и нашла официальный канал Луки, на котором теперь красовалась теперь заветная галочка, обозначающая статус владельца. Она включила первое видео. Пересмотрела его заново. Не найдя в нем ничего нового для себя, переключилась на следующее. Она не знала эту песню. Первые аккорды, мощные, как будто сердце остановилось. Лука снова начинал петь первым. Голос был тише, словно он шептал прямо ей в ухо. Он один, без Никки. Только он и гитара. И страх внутри него, который Мари чувствовала кожей. «We kept our love in a photograph, Pressed it between silence and time, I look at it now and wonder — Was it ever really mine?» Каждое слово теперь звучало иначе. Мари уже не слушала музыку. Она слышала признания. Не смотрела на кадры, как на элементы шоу или искусства. На каждом кадре она теперь видела предательство, которое никто не совершал. Но которое она ощущала как физический порез, как пощечину. Брюнетка начала раскачиваться. Вперед-назад. Вперед-назад. Ее плечи подрагивали от всхлипов. Потом она неожиданно и слишком резко вскочила, что перед глазами все поплыло. Она подошла к окну. Открыла его. Сделал несколько глубоких вдохов и вернулась на кровать. Словно не веря своим глазам она перемотала обратно и снова посмотрела его. «Say something, I'm giving up on you I'm sorry that I couldn't get to you Anywhere, I would've followed you Say something, I'm giving up on you» Песня, в которой паузы звенели громче слов. Никки вступила позже, чуть запаздывая, как будто догоняя его. Пальцы Маринетт непроизвольно сжались. Она стиснула плед. Но не заплакала. Смотрела внимательно, словно в окно, за которым рушился целый мир. «We wrote the first line, then froze at the page, Left commas hanging like unsent words. I thought you’d write the rest with me, But your pen never moved again.» Она листала эти видео снова и снова. Вперед и снова назад. Пауза. Плей. Взгляд. Руки. Снова пауза. Она как будто искала доказательства: может, он все-таки не счастлив? Может, его заставили? А может, ей просто пора смириться?.. Жар охватил ее лицо. Волна тошноты подступила к горлу. Она зажмурилась, стиснув зубы. Потом рухнула спиной на кровать, спряталась под плед с головой. — Кажется, я схожу с ума…. — прошептала она. — Боже, я правда схожу с ума. Наушники соскользнули из ушей. Пальцы дрожали, губы тоже. Она села вполоборота к экрану, замерев, как будто боялась дышать. Тело снова бросило в жар. Лоб вспотел, но руки были ледяными. Они оба сидели на полу. Босиком. Лука опирался лопатками на стену, чуть отклонившись назад. Расслабленно. Почти вальяжно. Никки в середине песни вдруг приподнялась на коленях и повернулась к нему. Она смотрела прямо ему в лицо. И в этом взгляде было всё: нежность, понимание… даже... влечение? Маринетт поймала себя на том, что снова перестала вслушивается в текст. Она прислушивалась к интонациям. К тому, как он произносил какие-то слова — медленно, с нажимом. Он пел не в пространство. Он пел — ей. Ей. А она… Она смеялась в конце. Коротко, пряча лицо в ладони. А он кивал в ответ, как будто этот смех — самое родное, что он слышал в своей жизни. — Конечно, — прошептала Маринетт вслух. — Конечно, она тебе нравится… Дюпен-Чен находилась на грани. Она чувствовала, что начинает психовать. Запускала следующее видео и закрывала глаза пытаясь не смотреть, а просто слушать. «And high up above or down below When you're too in love to let it go But if you never try you'll never know Just what you're worth Lights will guide you home And ignite your bones And I will try to fix you»        Слезы бесконтрольно потекли по щекам метиски. Она распахнула глаза в надежде увидеть Луку, одного. Поющего для нее. Ну или хотя бы просто… Да она понятия не имела, что хотела увидеть… Но это окончательно выбило ее из колеи. Она вдруг громко хмыкнула. Это был не смех, а срыв. Что-то рвалось, крошилось внутри, как тонкий лед под подошвами сапог. И это ощущение было страшнее любых слов. Они сидели вдвоём вплотную. На одной скамье под раскидистым деревом. Лука играл на гитаре. Никки положила руку на его плечо, как будто невзначай. А он снова не подал виду. Только чуть повернул к ней голову, улыбнулся и коснулся ее лба своим. Маринетт стукнула по пробелу — пауза. Она замерла. Дыхание сбилось. Щёки горели адским пламенем. — Чёрт. Чёрт, Лука… Это не просто совместный проект. Не просто песни… Маринетт выдохнула с таким усилием, словно ее только что ударили в солнечное сплетение. Встала, едва не опрокинув ноутбук. Ее тело дрожало. Внутри все жгло, разрывалось, будто кто-то вскрыл рану, из которой теперь хлестала раскаленная лава… Или так, будто кто-то взял, расплавил и ввел внутривенно всю боль мира. Горячую и липкую. Она пошатывалась словно пьяная и ходила кругами по каюте, сжимая ладони в кулаки. Грудь жгло. Пальцы немели, кожа казалась слишком тесной настолько, что хотелось разодрать ее в клочья. Она снова нажала на пробел, перебарывая себя. Попыталась дослушать текст, но не смогла. Все ее внимание было сосредоточено только на том, как Куффен улыбался во время пауз. Как он дышал, когда смотрел на Никки. Он так не смотрел на нее… Давно? Или никогда? Столько вопросов вертелось в ее уставшей и измученной голове. Ей хотелось кричать во весь голос, так громко, чтобы Лука услышал ее даже через океан. Но она зажала рот ладошкой и зажмурила глаза, подавляя отчаянный визг. Слезы подступали, но уже не лились. Тело отказывалось плакать, а вот душа захлебывалась в рыданиях. — Он любит ее… — выдохнула она одними губами. — Конечно любит… Кто бы не влюбился в такую?.. Она красивая, талантливая, музыкальная. Такая… светлая… и нужная ему… А я… я всего лишь сломанная Маринетт… Она сжала зубы, прикусив губу до боли. Слова, что ей так хотелось сказать Луке, разлетались в голове, как испуганные птицы. Она даже не пыталась их остановить. Только шептала: — Теперь у него есть она… она… она… Она вместо меня… Психанув, Мари сбросила наушники и потянулась за синим блокнотом, что лежал у нее под подушкой. И трясущимися руками начала писать в дневнике: «Я не знаю, как быть. Каждая его песня… будто прощание. Я слушаю и будто слышу: “Я понял. Я больше не жду тебя”. А что, если и правда всё кончилось? Что, если я осталась в прошлом, а он уже живёт дальше? С этой… Никки... Она так смотрит на него. А он… Разве он смотрел так на меня? Разве мог он любить меня по настоящему… Он рядом с ней. А меня больше нет. Он улыбается ей. А меня просто вычеркнул из своей жизни. Он больше никогда не улыбнется так мне…» Когда Адриан поднялся на борт, он выглядел настороженным, В его глазах считывалось беспокойство. Он шел быстро, уверенно, с привычной мягкой грацией, но при этом все его тело будто находилось в полной боевой готовности, чтобы защищать и оберегать свою подругу. Воздух был резким, с привкусом сырости и железа. На палубе никого. Только из кухонного окна бил тёплый свет. Он открыл дверь и шагнул внутрь. Аромат жареных орехов, специи, тонкий запах груши и кардамона заполнили его легкие. Кухня встретила его теплом и домашним уютом. Анарка стояла у плиты с деревянной ложкой в руке, решив продолжить свое занятие. Джулека сидела за столом, обхватив кружку, полу согнувшись, будто ей хотелось исчезнуть внутрь неё. Обе подняли головы одновременно. — Адриан? — удивлённо протянула Джулека, не скрывая легкой растерянности. Анарка бросила на него взгляд через плечо и хмыкнула: — О-о-о … а вот и прекрасный принц, — смеясь произнесла она, — Давно не виделись, аж со вчера. — все так же подшучивая, говорила Анарка. Она за эти пару месяцев уже привыкла к тому, что Адриан стал частым гостем на Либерти. Он приходил без повода, просто проведать подругу, поддержать или помочь. Иногда ним был Нино, но чаще он был один. Он, точно старший брат, следил за питанием Маринетт, за ее учебой, приносил ей новые ткани, модные журналы и всячески пытался вернуть девушку к жизни. И надо сказать, у него неплохо это получалось. А еще женщина заметила, что блондин был единственным человеком, с которым Мари свободно говорила о Луке. А значит, сегодняшнее его появление не спроста. Тем более после утренней сцены. Агрест слегка пожал плечами. Как будто слова мадам Куффен ничего не значили. Как будто он просто проходил мимо и решил заскочить. Его взгляд скользнул по столу, по тарелке с вафлями, орехам, задержался на ноутбуке, на котором проигрывалось очередное видео с Куффеном, а потом на выражениях их лиц. — Привет, — только и сказал он, не подавая вида, что понял все без слов. Адриан и сам с утра успел заценить, как стремительно Лука набрал популярность, и на него обрушились тысячи подписок и лайков. В комнате повисла пауза. Плотная, натянутая. Какая-то странная тишина. Не из тех, что случаются между близкими. Скорее из тех, что возникают, когда все знают что-то, но предпочитают молчать. Он не знал, что именно произошло до его прихода. Но примерно догадывался. И, судя по тому, как обе молчали, никто не собирался посвящать его в это. Видимо, женская часть семьи решила сделать вид, что ничего не произошло, и дать Мари возможность переварить увиденное в одиночестве. Вот только как раз этого девушке сейчас и не хотелось. — Маринетт у себя? — спросил он, прочистив голос. — Да, — коротко ответила Джулека. Анарка только кивнула, не отрываясь от плиты. Но в этом молчаливом кивке была вся её проницательность. Она видела чуть больше, чем показывала. Но как всегда не вмешивалась. Женщина понимала, что Дюпен-чен врят ли захочет обсуждать свои чувства с родными своего возлюбленного. Блондин не стал ничего уточнять. Развернулся и ушёл вглубь коридора. Он постучал едва слышно, но, не дождавшись ответа, всё же толкнул дверь. Маринетт сидела на кровати, поджав ноги. На коленях - блокнот. Её пальцы двигались быстро, но неуверенно, как будто каждая фраза рвалась изнутри, царапая кожу. Она не подняла глаз, когда дверь открылась. Она точно знала, кто вошёл. Адриан закрыл за собой. Тихо. Подошел не сразу. Задержался в двух шагах. Молчал и наблюдал. — Пишешь? — осторожно спросил он, почти с братской заботой. Брюнетка на секунду замерла. Следом медленно опустила ручку и прикрыла дневник. Она долго молчала. Потом выдохнула, будто сдалась: — Я… Я пересматривала их видео. Только что. Он поет с ней. Она красивая. Даже очень… Они там так близко… слишком близко. — Мари замолчала, делая паузу и глотая воздух. — И я не справляюсь… Парень стоял неподвижно и ждал. Не перебивал, давая ей возможно высказать все вслух. — Мне так стыдно, Адриан. Я должна радоваться за него. Поддерживать. Я же сама говорила ему: иди. Лети. Твори. Живи дальше… А теперь сижу вот… — она сделала неопределенный жест рукой, — Сжимаюсь пружиной от одной лишь строчки. От взгляда. От… того, что он, возможно, уже не мой. Дюпен-Чен замолчала, резко оборвав фразу. Покачала головой и продолжила уже тише: — Хотя он и не был моим. Не до конца… Ну… То есть… Ты понимаешь о чем я… — Её голос задрожал. — Но я не готова к тому, что он полюбит кого-то ещё. Что отдаст кому-то то, что когда-то хранил для меня… свою любовь и… всего себя… Агрест опустил взгляд с ее уставшего бледного лица. Посмотрел на её руки. Узкие пальцы с синими прожилками под тонкой кожей были напряжены. Она всё ещё сжимала блокнот. — А самое ужасное… — её голос стал почти не слышен, — это то, что я не могу перестать думать… встречается ли он с ней?.. С этой девушкой… Вот это — единственное, что меня сжирает изнутри. Только этот вопрос вертится в моей бестолковый голове... Глупый, болезненный, липкий. Блондин смотрел ей в глаза. Без осуждения. С пониманием, тёплым и очень живым. — Это не глупо, — прошептал он, стараясь подражать ее тону. — Это больно. И честно. Она опустила взгляд, будто стыдилась этой честности. А Адриан осторожно забрался на кровать и лег рядом с ней. Он аккуратно забрал дневник из ее рук. Спрятал обратно под подушку и взял ее холодные руки в свои, молчаливо передавая ей свою поддержку. — Это твои новые эскизы? Можно? — Потянулся блондин к тумбочке, желая отвлечь подругу. Маринетт моргнула, как будто не поняла, что от нее хотят. Она слишком резко вернулась из своих мыслей и пару секунд просто молчала открыв рот, а потом принялась рассказывать: — А… ну да. Это курсовой проект. Мне надо придумать капсульную коллекцию для молодёжного бренда, вдохновленную… — она закатила глаза, — «Цифровой эпохой и тревожностью современного поколения». Спасибо фортуна за такую тему… — Звучит как повод сшить толстовку с надписью «оставьте меня в покое» и сделать это модным, — ухмыльнулся он. — Покажешь? Метиска медленно поднялась, скинула с себя плед и потянулась за планшетом. — Только не ржать. Я реально старалась. На бумаге я так просто рисовала, прикидывала. Но ты ведь понимаешь, что современная молодежь не очень любит шифон и вот это все, — она ткнула пальцем на рисунке в руках блондина, где были изображены платья и рубашки в богемном стиле, с элементами текста на легкой ткани. — Вот, смотри… Это идея более практичная и приземленная. Унисекс-бомбер с вышивкой нервной системы на спине. Как бы… тут оголенные нервы, которые показывают тревожность, но при этом все красиво и не теряет смысла. — Это офигенно. — Адриан перехватил планшет, провёл пальцем по экрану. — Вот этот крой — он как у отцовской весенней коллекции 2021-го, но легче и немного современнее. Умно было сделать тут швы и придать ему больше лоска. — Ты это серьезно сейчас? — с большими от удивления глазами спросила Маринетт, начиная непроизвольно плакать от переизбытка эмоций. — Абсолютно. Есть над чем работать, конечно. — посмотрел на опухшее личико подруги и без раздумий добавил: — Хочешь, помогу? Не с ревом, с этим я бесполезен. А вот с капсулой могу. Или только с подкладом для бомбера, или с эскизами в целом. Хочешь, помогу собрать для тебе образ современного Орфея? Я в этом как рыба в воде. — Ты ведь шутишь, да? — Я сын модельера, в конце концов. Я с четырёх лет знаю, что такое пелерины (короткие накидки или слои поверх плеч или груди) и корсаж (Жесткий лиф, моделирующий грудь и талию) и что слоновая кость и холодный сатин – это цвета. Маринетт хмыкнула сквозь слёзы. Протянула ему обратно планшет. — Держи. Только не делай это выражение лица, как твой отец на показе в Милане. Я точно не выдержу этого. — Обещаю. Только доброжелательный снобизм. Не больше, — засмеялся блондин от души вспоминая покойного отца. Они провозились с эскизами почти полтора часа. Он предлагал, она оспаривала, иногда соглашалась. Он рисовал наугад детали, она добавляла им смысла. А где-то между подбором ткани, набросками и парой выпитых кружек чая Маринетт вдруг сказала: — Я отвратительный человек. Адриан посмотрел на неё внимательно, не понимая, с чего такие выводы. Они только что смеялись и радовались успешно проделанной работой, как вдруг такая резкая смена настроения. — Почему? — тут же спросил он. — Потому что я… Я не могу радоваться за него. Он талантливый, добрый, красивый… Он невероятный… Он практически воплотил свою мечту, а я сижу и ревную. Не к славе… а к ней... К этой девочке с глазами, в которых столько огня и жизни. — Ну, во-первых, ты не отвратительный человек, – он аж фыркнул от возмущения. — Ты влюблённый человек. В тебе просто сейчас столько слоёв боли, что радость туда просто не пробивается. Хотя я изо всех сил пытаюсь это исправить. — Я же сама пожелала ему всего этого. Сама говорила, чтобы он жил дальше. А теперь я смотрю, как он живет… и не могу дышать. — И это нормально. Это... честно. Ты ведь не робот, чтобы запрограммировать «радоваться по графику». Маринетт смотрела в пол, грызя губу. Потом тихо спросила: — Как ты думаешь… у них правда роман? — Я думаю, что нет. Это пиар. И должен признаться, отличный. Им обоим выгодно это сотрудничество. Она очень популярна, но ей не хватает глубины в текстах и, как по мне, музыкальности. А у Луки есть и глубина, и талант, и харизма. Но ему не хватает медийности. Вот Джаггед, видимо, и решил запустить эту коллаборацию. Ты не слышала наверняка, но одна из этих песен есть в исполнении Луки. И записана пару месяцев назад. Думаю, что и другие писались им исключительно для себя. А этот дуэт просто красивых ход. — Ты правда так думаешь? Или говоришь это все, чтобы меня утешить? — Честно? — Он повернулся к ней. — Да. Знаешь, сколько таких видюшек я видел у отца на предпросмотрах? С этими «влюбленными оленьими глазами»? Сцена — это сцена. Особенно если это продюсеры проплатили и все платформы обязаны крутить это. Вспомни, в скольких рекламах я снялся? Там ведь даже дышать по сигналу просят. Я это испытал на себе. А теперь еще и учусь на продюсера. И ты не представляешь, сколько подобных уловок существует для раскрутки артиста. Но главное, я знаю Луку. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Он не из тех, кто влюбляется в каждую симпатичную девушку. И явно не бросается в объятия каждой встречной красотки, а тем более ради личной выгоды. Лука не бабник. Он слишком глубокий, слишком… настоящий, что ли. Если он и влюбится — это не будет происходить на камеру, в кадре, где кто-то ставит специально красиво свет и пудрит носик. — Но он мог влюбиться за кадром. — Мог. — Адриан пожал плечами. — Но, зная его, я бы поставил на то, что он пока не отпустил тебя. А ты, между прочим, ни на шаг не приблизилась к нему. Ты закрылась, позволила себе исчезнуть из его жизни. Лука не идиот. Он может начать жить дальше. Но он не из тех, кто забудет о своей любви просто потому, что рядом кто-то симпатичный и доступный. — Понимаешь, — блондин решил попытаться донести до нее свою мысль доходчивее и начал объяснять как устроен шоу бизнес, хотя осознавал, что Маринетт и сама это понимает. Но эмоции застилали ей глаза. — Все эти видео, клипы, совместные сторис — это образ. История. И в этой истории ты видишь свою. Поэтому тебе так больно. Но их задача — привлечь внимание, разжечь интерес и заставить человека поверить. И ты поверила, но упустила самое важное. — он мягко улыбнулся. — Ты слышала слова? Поняла их смысл? Ты уверена, что это не ты сама надумала себе все это? — тихо спросил Агрест. — Спрашиваю потому что у тебя сейчас внутри так много всего, и ты уже не способна различить, где правда, а где твой страх. Ты так сильно боишься его потерять, что уже решила, что потеряла. но ты даже не дала ему шанса доказать обратное. Маринетт опустила голову. В ее груди что-то сжалось, отозвалось. Слова Адриана действовали, как ледяная вода в жаркий день. Пробуждали, охлаждали, но и били больно. И когда он вообще успеть стать таким мудрым и взрослым?.. Она не успела ничего спросить, сказать, как вдруг почувствовала резкий спазм. Живот тянуло и до этого сегодня… не сейчас было иначе… — Ай… — Мари зажмурилась, хватаясь за живот. Лицо побледнело, губы приоткрылись, дыхание стало неровным. — Маринетт?.. — испуганно позвал ее друг. — Что? Что такое? — Он напрягся. привстал и подался к ней ближе. — Живот… — выдохнула она. — Тянет. Сильно. Больно. И твердый какой-то… — она посмотрела вниз. Ладони обхватывали и аккуратно сжимали округлый животик, словно пытались нащупать, все ли впорядке. — Так. это плохо. Маринетт, постарайся успокоиться и дышать. А я вызову скорую. — Нет! — громко сказала она. — Нет, Адриан… Не надо… Я просто… Просто перенервничала… Сейчас станет легче… Оно пройдет… — Маринетт! Мы не можем рисковать. — его голос стал тверже. Он пытался справится с волнением и действовать правильно. — Мы не знаем, что это. Тебе больно и это явно не хорошо. Подумай о ребенке! Его безопасность и ваше здоровье сейчас самое главное. Агрест уже достал телефон и начал набирать цифры, как покачал головой и убрал его обратно в карман. — Скорая – это долго. Только время потеряем. У меня машина тут рядом. Я сам тебя отвезу. Напиши своему доктору, что мы приедем и что это срочно. — Хорошо. — прошептала она. — Только Анарке не говори ничего. Не хочу ее волновать. Или чтобы Лука узнал… да еще и вот так… Они собрались быстро. Без лишних слов. Адриан закинул в сумку запасные вещи для Мари, не смотря на ее просьбы не волноваться. Он помог ей переодеться. Аккуратно и бережно довел до выхода, стараясь как можно меньше шуметь. И уже у дверей, громко, стараясь не выдать себя, она прокричала: — Анарка, Джу, мы ушли гулять. Хочу развеяться и купить подарки к рождеству. — Накинув на плечи теплый шарф, она неуверенно вышла на палубу, где ее тут же подхватил на руки Адриан и понес в машину.