Переломный момент. Часть 2.

Влюблённые, как будто молчат —

Но в их молчании — больше чем в крике.

В их взгляде — вся боль непрощения,

В их жестах — молитва без слов.

Они ждут не ответа, а чуда:

Что другой всё поймёт — без условий.

Рильке — «Книга часов» (перевод Бориса Пастернака)

Зима вступила окончательно в свои права. Париж промерзал до костей. Ветра били в окна, как мелкие кулаки. Улицы были покрыты слоем снега, а вдоль дороги лежали рыхлые сугробы. И в этом всем чувствовалась какая-то угрожающая тишина. Маринетт скручивало внизу живота, и от каждого толчка сердце сжималось. Она не кричала. Просто молчала, вцепившись в ремень безопасности, словно он мог удержать ее от распада. Адриан вел машину быстро, но осторожно, не отрывая глаз от дороги, хотя краем взгляда все время следил за ней. Он не говорил ни слова. Не от того, что не знал, что сказать, а потому, что боялся, что одно неверное слово сделает только хуже. Она сидела рядом, бледная, скрюченная, словно стиснутая невидимой петлей. Он заметил, как ее ногти вонзаются в ткань лосин, как дрожат губы, как она дышит, уткнувшись лбом в стекло. — Мы уже почти на месте, Маринетт. Потерпи. Пожалуйста, потерпи, — хрипло сказал он, будто умолял не только ее, но и само время. Частная клиника на улице Сен-Фердинан выглядела так же, как в прошлый раз: уютная, тихая, с мягким светом и запахом эвкалипта. Но в этот раз все казалось другим. Страшнее. Острее. Глубже. — У нее боли. Она беременна. Восемнадцатая неделя, — выдохнул Адриан, почти влетая в приемное отделение, неся подругу на руках. Медсестра у стойки ресепшен — та же, что встречала девушку с Анаркой — быстро поднялась, кивнула и нажала кнопку. — Кресло! Срочно в 207-й. Доктор Оден уже предупреждена. Не волнуйтесь, молодой человек. Все под контролем. Маринетт пересадили в каталку. Она не сопротивлялась. Голова откинулась к плечу, губы посерели. Только глаза оставались открытыми, полными боли и страха. Ее ладонь искала что-то или кого-то и наткнулась на руку Адриана. Он сжал ее пальцы и шагал рядом, почти не дыша. Внутри него бушевал ураган. Ему впервые в жизни было так страшно. В это мгновение он осознал, что она — единственный человек, что остался у него, которого бы он мог назвать членом семьи. Ближе нее у него никого не осталось после гибели отца. “Что, если я потеряю ее? Что, если с ребенком что-то случилось?” — вертелись страшные мысли в его голове. Адриан не верил в Бога и молитвы, но в эту минуту готов был отдать все, чтобы с ней и ребенком все было хорошо. Коридор казался бесконечным. Белые стены, постеры с морем, детскими ножками и обнаженными округлостями беременных животиков. Все это раздражало своей неподвижной безмятежностью. Он хотел кричать, трясти всех за плечи, требовать ускориться. Но сдерживался. Ради нее. В кабинете было тепло, как и тогда. За столом все та же женщина в медово-желтоватом свете, с ореховыми глазами и голосом, который будто умел укрощать бури. — Привезли быстро. Это хорошо, — спокойно сказала доктор Оден, кивая медсестре. — Маринетт, ты меня слышишь? — Да... — еле выдохнула та, вцепившись в подлокотники кресла. — Мне... больно. Тянет… Врач уже была рядом. Проверяла пульс, наклонилась, прислонила стетоскоп к животу, слушала, потом говорила что-то медсестре, давая указания. Все четко, все без паники. Но Адриан чувствовал: она обеспокоена. — Мы сделаем УЗИ, посмотрим состояние плода и матки. Месье, пожалуйста, подождите за дверью. Я позову вас, как только смогу. Он хотел возразить. Остаться. Быть рядом. Но в глазах брюнетки, усталых и страдающих, мелькнуло: уйди. Ты не должен на это смотреть. И он кивнул. Сделал шаг назад. Дверь закрылась перед его лицом. Блондин ходил туда-сюда по коридору, как загнанный зверь. Молча, сжимая пальцы в кулаки, потом разжимая. Он попытался прочитать брошюру со стенда, но буквы плыли. Он смотрел в окно, но стекло отражало только его бледное лицо. Он доставал телефон и снова убирал его. Уже шесть раз. “Может, написать ему? Просто… просто сказать, что с ней что-то случилось… просто про больницу… Нет... Нет... Это будет предательство. Она мне доверила это. Она выбрала меня. Я не имею права…” Но в голове звучал другой голос. Не его и даже не ее. Голос маленького человека внутри Дюпен-Чен. Я хочу жить. Я боюсь. И у него самого наворачивались слезы на глаза. За эти месяцы он тоже успел привязаться к нему. Пусть ребенок еще не родился, и никто еще не знает, мальчик это или девочка, но непостижимым образом малыш уже успел влюбить в себя всех, кто о нем знал. Он смотрел на дверь кабинета. И мог поклясться, что разбил бы ее, если бы понадобилось. Но оставался на месте. Потому что теперь он взрослый. Несмотря на отсутствие кровного родства с девушкой, он чувствовал себя ее родным братом и частенько, шутя, говорил, что скоро станет дядей. И сейчас, когда Маринетт так уязвима и гормоны мешают ей рационально мыслить, он должен быть спокойным и взрослым за них обоих. Внутри кабинета царила своя атмосфера. Все происходило быстро. Доктор Оден умело водила датчиком по животу, внимательно всматривалась в экран. — Плод активный. Сердцебиение стабильное — 150 ударов. Околоплодные воды в норме. Никаких признаков угрозы. Но паническая атака могла спровоцировать спазм. Ты не одна. Вас теперь двое, и тело реагирует иначе. Тебе нужен покой и отдых. А еще немного любви. Особенно к себе. Маринетт кивала, не слушая уже толком. В горле стоял ком, в груди — какое-то детское пугливое счастье. Как будто она провалилась в яму и вдруг нашла там светлячка. — Но не все хорошо... — врач нажала на кнопку, экран сменился графиком, — у тебя гипертонус матки. Это напряжение стенок. Не редкость на этом сроке, особенно при стрессе. Но в твоем случае нужно наблюдение. Я хочу оставить тебя на ночь. Хорошо? Маринетт кивнула. Ей было страшно, но она старалась не подавать виду и держаться. Она так сильно устала, что больше не могла бороться и просто сдалась заботливым рукам врачей. — Я вызову медсестру, тебя переведут в палату. Тебе нужно отдохнуть. Главное сейчас — это покой. Доктор встала и положила руку на плечо девушки. — Ты не одна. Мы справимся со всем вместе. Малыш сильный, ты же сама слышала, как громко бьется его сердце. И ты должна сейчас позаботиться хорошенько о себе. Это очень поможет. Брюнетка ничего не ответила, только слабо улыбнулась в знак благодарности и кивнула. Когда доктор Оден вышла спокойно, без лишней торжественности, — Адриан подскочил. — Как?! Как она? — С ребенком все в порядке. – успокоила она юношу. — Но у нее гипертонус. Это не страшно, если вовремя отследить. И вы молодец, что сразу привезли ее сюда. Я оставлю Маринетт у нас под наблюдением на ночь. Мы возьмем еще несколько анализов и завтра сделаем повторное УЗИ. Вы можете остаться рядом, если хотите. Но только если будете вести себя тихо. Агрест только кивнул. Медленно. Он подошел к двери кабинета и тихонько вошел. Маринетт лежала на боку. Глаза были закрыты. Гель еще не вытерт до конца с живота. Аппарат отключен. Все казалось таким спокойным, но это только казалось. Он присел рядом. Молча смотрел на испуганную, уставшую подругу. И только когда заметил, как ее пальцы пошевелились, протянул свою ладонь, и она, не открывая глаз, сжала ее. И этого было достаточно для нее, что ощутить поддержку. Знать, что она не одна в этом. В палате было тихо. Приглушенный свет, мягкие стены в пастельных оттенках, аромат лаванды и эвкалипта все еще витал в воздухе, создавая ощущение почти домашнего уюта. Шторы были плотно задернуты, а за окном разбушевалась настоящая метель. В углу равномерно тикал прибор, к которому была подключена капельница. Прозрачная жидкость тонкой струйкой текла в вену Маринетт, в которую медсестра аккуратно, почти нежно вставила иглу. Она лежала под пледом, свернувшись калачиком, будто пыталась спрятаться от всего, что происходило: от врачей, от беспокойства, от собственного тела, которое предательски сдавало позиции. Плечи ее подрагивали от холода, от капельницы, от мыслей, от нежелания быть здесь, в этой больничной палате. Когда медсестра снова зашла с лотком, брюнетка вздрогнула. Она поняла сразу - будут брать кровь. Она терпела раньше. Знала, что так нужно. Уже даже привыкла к боли. Но сейчас все было по-другому. Тело дрожало от усталости, глаза жгло от пролитых слез, а внутри все ломалось: от чувства вины, тревоги и, как ни странно, одиночества. Адриан тут же оказался рядом. — Эй, — он сел на край койки и коснулся ее щеки тыльной стороной ладони. — Давай договоримся: если ты не будешь смотреть на иглу, я расскажу тебе кое-что очень-очень глупое из детства. Только ты не смейся. Договорились? — Я и не могу смеяться, — всхлипнула она, морща курносый носик. — Ну вот и отлично. Готова? — он подмигнул и повернул ее голову к себе, заслонив обзор. Медсестра, понимая, кивнула и начала подготавливать пробирки. — Когда мне было девять, я был уверен, что если съесть лимонную косточку, в животе вырастет дерево. Поэтому я три дня не мог ходить в туалет, сидел на полу в ванной и рыдал, что у меня скоро прорвется кожа и прорастут ветки из живота. Маринетт захихикала. Сначала тихо, испуганно, а потом всхлипнула уже иначе, с каким-то детским облегчением. — Ты сумасшедший, — прошептала она, пока игла уже аккуратно входила в вену. Она даже не заметила, что все случилось. — Абсолютно, — фыркнул он. — Но только для тебя. И ты никому об этом не расскажешь. — пригрозил он строгим взглядом, чем еще больше рассмешил подругу. Вскоре под действием капельниц метиска уснула. Адриан, воспользовавшись моментом, вышел из палаты. Ему хотелось забрать всю боль и тревоги девушки себе, но это было невозможно. Но он сделал то, что было в его силах. И более того, являлось для него пустяком. Вернувшись спустя время, он обнаружил проснувшуюся Маринетт, которая мило потягивалась в кровати. Адриан сел рядом в кресло, которое придвинул как можно ближе. Он молчал. Даже не пытался заговорить с ней, не задавал глупых вопросов, не прикасался к ней без разрешения. Только смотрел. С затаенным напряжением, как будто боялся, что одно неверное слово может разрушить хрупкое спокойствие. И когда Маринетт заговорила и взглянула на него, ее взгляд был совсем другим. Живой, но в то же время уязвимый. Настоящий. — Мне страшно, — сказала она тихо, почти шепотом, но с такой искренностью, что воздух в палате дрогнул. — Я… никогда раньше так не боялась. Я боюсь потерять его… Повисла тишина. Густая, как туман. Адриан чуть наклонился вперед. В голосе отчетливо прозвучала неуверенность, за которой скрывался страх. — …Луку? Дюпен-Чен слабо покачала головой и опустила взгляд вниз, на свой живот под одеялом. — Нет, — голубоглазая перевела взгляд в потолок. Слезы подступали, но она пыталась держаться. — Этого малыша. Я даже не знаю… это он… или она… Но он уже есть. Он живой. Он зевает, двигается… у него бьется сердце. Такое громкое… И так красиво. Ты бы только слышал… Это настоящая мелодия… Я чувствую его. Он уже часть меня… И если что-то случится… — голос сорвался, и она зажмурилась. — Я не переживу этого. Я… Я так сильно его люблю… Я не могу этого объяснить… но я люблю… Адриан ничего не сказал. Он и сам испугался за их жизни. Да и что сказать матери, что носит под сердцем малыша?.. Он просто встал, наклонился и аккуратно положил ладонь на ее тонкое плечико. Его рука была теплая, и он медленно, неуверенно провел пальцами по одеялу, будто хотел прижать ее к себе, но боялся напугать. — С ним или с ней… — он немного замялся, не зная, как правильно назвать человека, пола которого они еще не знали. — С ребенком все будет хорошо, — прошептал он, и это были не пустые утешительные слова, а как заклинание, которое он сам себе повторял сотни раз, пока стоял за дверью кабинета, не зная, что там происходило. Маринетт кивнула, и слеза медленно покатилась по ее виску, оставляя на коже прохладную дорожку и теряясь где-то в подушке. Она долго лежала, молча, прижавшись щекой к ткани, пока вдруг не зашевелилась и не начала вертеться и осматривать помещение. Медленно, настороженно, словно только сейчас заметила, где она находится. Ее взгляд метался по комнате: от светильника к дивану, от стола к мягким пастельным стенам, от какого-то медицинского прибора к креслу. — Адриан… — голос ее был слабый, срывающийся, но в нем чувствовалось напряжение. — Я не понимаю… Он встрепенулся, подался к ней ближе, обеспокоенно начал засыпать вопросами: — Что не так? Болит что-то? Где? Что? Позвать врача? — Нет, нет… — она замотала головой и села, приподнявшись на локтях. Плед соскользнул с плеч, обнажив худенькие руки, дрожащие не то от холода, не то от напряжения. — Почему я здесь? Блондин удивленно приподнял брови, но постарался как можно спокойнее и увереннее произнести: — Я думал тебе объяснили. Мадам Оден хочет понаблюдать за твоим состоянием, сделать утром повторное УЗИ… — Да нет же. Я про палату! Почему… — она оглянулась еще раз, и голос задрожал, — в такой роскоши? Теперь, действительно осознав обстановку, Мари не могла не заметить, что помещение было слишком комфортным, слишком "не больничным". Теплый белый свет струился из высокого торшера с абажуром цвета слоновой кости, стоявшего в углу. Окна были завешены плотными бежевыми шторами, но из-за освещения в комнате все же царила уютная полумгла. Стены, оформленные в кремовых и кофейных тонах, напоминали скорее дорогой номер в отеле, чем больничную палату. Рядом с ее кроватью стоял современный капельный прибор. Почти бесшумный, с едва слышным тиканьем. И внешне он напоминал скорее стильный гаджет, чем медицинский агрегат. На небольшом столике у окна стоял фарфоровый чайный сервиз, бутылка с водой, корзинка с фруктами. Противоположную стену украшал длинный мягкий диван с подушками, рядом - кресло, в котором и сидел Адриан. Воздух был наполнен легким ароматом лаванды и эвкалипта, словно здесь кто-то специально постарался создать уют. Маринетт сглотнула. Лицо ее вдруг исказилось от какого-то внутреннего волнения, почти паники. — Это… это все так шикарно… и наверняка очень дорого… — она резко повернулась к Адриану, ее глаза расширились. — Я не могу себе этого позволить… Мой контракт не покрывает… Адриан, это все… не нужно было… ты... — голос срывался, и в глазах снова заблестели слезы. — Зачем ты это сделал?.. Адриан, не сводя с нее внимательного взгляда, медленно поднялся с кресла. Он опустился на край кровати, стараясь говорить спокойно, мягко, но твердо: — Ты не должна об этом думать. Ни сейчас. Ни потом. Ни вообще. Это не твои заботы, — блондин смотрел на нее серьезно, но глаза его были теплыми и ласковыми. — Ты часть семьи. Нет. Мы и есть семья. Пусть не по крови. Но у меня никого не осталось кроме тебя… И это не обсуждается, — покачал парень головой видя, что подруга готова начать протестовать. — Разве я могу позволить тебе лежать где-то еще, когда я могу создать для тебя все условия? Ты заслуживаешь самого лучшего, поняла меня? Маринетт прикрыла лицо руками, и плечи ее задрожали. Все эмоции нахлынули разом, настоящей лавиной: усталость, напряжение, страх, благодарность. Гормоны смешили все в убийственный коктейль и выплеснули это наружу. Она всхлипнула, потом заплакала — по-настоящему, навзрыд. — Это слишком… — прошептала она сквозь слезы. — Ты… ты делаешь слишком много для меня… для нас… Я не знаю, как… как тебя благодарить… Я не знаю, чем я это заслужила… Ты… ты всегда рядом… всегда такой… — она выдохнула судорожно и уткнулась лбом в ладони. — Я не могу… Это… это так много… Он не стал перебивать. Только осторожно, без давления, накрыл ее руки своими и мягко убрал их с лица. Она посмотрела на него распухшими от слез глазами, щеки горели от смущения, губы дрожали. — Ну, если уж очень хочешь отблагодарить… — он слегка наклонил голову и тихо рассмеялся. — Сделай меня крестным. Малыша. Или малышки. Маринетт моргнула. Несколько раз. Потом растерянно всхлипнула и неожиданно засмеялась — истерично, неровно, сквозь остатки слез, но по-настоящему. Смех прорывался рывками, словно ее собственное тело не знало, как реагировать — смеяться или продолжать плакать. — Ты… ты с ума сошел, — выдавила она, вытирая нос тыльной стороной ладони, — ты правда сейчас это предложил? Ты правда хочешь стать крестным? — Абсолютно серьезно, — кивнул блондин, нахмурив брови, будто давал торжественное обещание. — Обещаю баловать, творить совместные глупости, учить плохим шуткам и быть верным другом и наставником. — он взъерошил и без того лохматую шевелюру и мечтательно добавил: — Ты только послушай, как звучит: Крестный Адриан Агрест! Да, это почти как стать супергероем. Она снова рассмеялась, уже чище, светлее. Глаза ее блестели от слез, от смеха, от всего сразу. Она прижала ладонь к животу, будто охраняла то маленькое, хрупкое, что было внутри, и посмотрела на Адриана с новой, особенной теплотой. — Спасибо, — прошептала она уже тише, но глубже. На этот раз в словах было гораздо больше: доверие, признание и тепло. — Спасибо, что ты здесь. Что не ушел. Что не испугался… меня такой… И я очень тобой горжусь. И твоя мама бы тоже безумно тобой гордилась. То каким мужчиной ты стал. Ты невероятный. И я счастлива буду доверить тебе такую важную миссию – стать крестным. Он опустил голову и чуть улыбнулся. — Анарка как-то мне говорила, что у тебя будет гормональный шторм. И вот он случился, — продолжая широко улыбаться сказал парень. — Но ты все равно прекрасная. Даже когда очень сильно меня пугаешь или хочешь задушить подушкой. — Не хочу, — буркнула она, опускаясь обратно на подушку и натягивая плед повыше. — Если только немного. Мари слабо улыбнулась. И только тогда заметила, что рядом с креслом на комоде стоял пакет с логотипом ее любимого ресторанчика, а на прикроватном столике — аккуратно были расставлены контейнеры, бутылочка гранатового сока, какие-то таблетки и коробочка с ее любимыми малиново-черничными пирожными, перевязанная зеленой лентой. — Ты… Ты что… съездил туда?.. — удивленная пуще прежнего спросила метиска. — Конечно, — Адриан чуть улыбнулся. — Врач сказала, что ты должна хорошо поесть. Я помню, что ты всегда выбирала ризотто с креветками и лимонный тарт. И что ты терпеть не можешь больничные каши. Ну и… — он чуть отвел взгляд. — Ты заслуживаешь немного счастья. — Ты... ты невыносимый… Ты знаешь об этом? — прошептала она, уже с легкой улыбкой. — Но сейчас это приятно. Адриан осторожно достал контейнер с ризотто, сел рядом и начал кормить ее с ложки. Она отбивалась вяло, как котенок, но ела. Он между делом придумывал истории о больничных утках, которые на самом деле шпионские дроны, и о лифтах, ведущих в секретное подземелье, где прячут шоколад. Она съела чуть больше половины, и это было больше, чем за последние два дня. На «Либерти» Анарка следила за ее питанием, но Маринетт скорее делала вид, что ела, размазывая еду по тарелки. Узнай женщина правду, давно бы отчитала ее, как маленькую и также как и Адриан, накормила бы ее с ложки. Последние дни единственное, что попадало в ее желудок, были груши, яблоки и любимый травяной чай. Когда поздний ужин закончился, Маринетт вдруг заговорила, не глядя на друга: — Я и правда дура… Не знаю, зачем так себя загоняла. Довела себя до нервного срыва… Почему не остановилась раньше… Почему не сказала тебе, что не справляюсь сразу. Лука… он прав, что ушел. Прав, что нашел другую. Умную. Талантливую Здоровую на голову… — в ее голосе было не обвинение, не жалость к себе, а просто констатация фактов. Как будто она уже сто раз проговорила это внутри себя. Адриан чуть сжал ее пальцы, покачал головой, не понимая сколько дурацких мыслей еще осталось в ее голове. Потом произнес: — Не говори глупостей. Он никого не нашел. — Адриан… — Дюпен-Чен медленно повернулась к нему. — Я серьезно. Он мне пишет. До сих пор. Я уже говорил тебе об этом. Он спрашивает уже напрямую, не юля, а прямо в лоб. Сначала как ты, потом почему не выходишь на связь. Я не знаю, что ему отвечать. Иногда лгу, иногда молчу. Но он не ушел. Он… просто на расстоянии. И не понимает, что между вами происходит. Она молчала. Только глаза широко раскрылись, как будто она не позволяла себе даже надежду. — Почему ты не сказал утром? — Потому что ты была на грани. Я боялся, что это раздавит тебя еще сильнее. А потом — ты все равно не слышала толком ничего. Накрутила себе в голову всякого, — он опустил взгляд, затем добавил тише: — Не хочу тебе навязывать, Мари. Но если не хочешь писать — просто прочти его сообщения. Хотя бы одно... Или… Если хочешь я могу прочитать их вслух для тебя. Просто сделай это. Когда будет не так больно и страшно. Она молчала. Губы дрожали, а пальцы сжались в кулак поверх мягкого пледа. Это слово — сообщение словно кололо ее изнутри. Оно было наполнено необъяснимым страхом. И чего больше голубоглазая боялась, она не знала точно. Узнать, что Лука сдался и решил жить дальше, было страшно. Но факт того, что он так же открыто говорил ей о своих чувствах, как и прежде, пугало не меньше. Да, его любовь теперь взаимна. Но сейчас ей казалось, что эта любовь, которую она не способна выдержать. Сейчас эта любовь выбьет всю почву из под ее ног и нарушит и без того хрупкое равновесие. Она чувствовала себя последней эгоисткой. Ей до безумия хотелось, чтобы Лука просто дождался ее. Дождался момента, когда она будет готова принять его. Впустить в свой новый мир, который и сама еще толком не узнала и не приняла. Но в то же время Мари хотела дать время и ему. Время на себя. Время на воплощение своих мечт. Но ей было так страшно, что в его интересную и насыщенную жизнь ворвется другая девушка, способная разделить его интересы и желания сиюминутно. И он примет ее. Не потому, что устал ждать ее, а потому, что искренне этого захочет. Она ощутила, как внутри, глубоко под ребрами, снова все начало сжиматься, даже дыхание стало резким, прерывистым. Но она ощущала поддержку. Адриан был рядом. Он держал ее хрупкую руку и ждал. А в его глазах было так много веры и надежды, что она решилась. Маринетт медленно кивнула. На щеках снова засияли слезы, уже теплые, прозрачные, как уставшие ручьи весной. — Хорошо, — прошептала она. — Но только если ты будешь рядом. Пока я читаю. — Я никуда не уйду, — ответил он твердо и мягко. — Представь, что я твой… старший брат. — Спасибо, — тихо сказала она, и посмотрела на него долгим, благодарным взглядом. Он кивнул. Подал ей телефон, что все это время лежал в ее сумочке. Подвинул кресло ближе, взял ее ладонь в свою и, не говоря больше ни слова, сел рядом. Метиска разблокировала экран и с тревогой посмотрела в зеленые глаза друга, в которых плескалась уверенность в правильности ее действий. Она зашла в мессенджер и уже было открыла нужный чат, как вдруг телефон завибрировал в ее руках, оповещая о новом входящем звонке. Анарка… Маринетт вздрогнула, выпрямилась. Сердце екнуло, как будто ее поймали с поличным. Глаза испуганно метались между экраном и Адрианом. — Нет, — выдохнула она почти беззвучно. — Не сейчас. Не могу… Скажи что-нибудь ей… Только не говори правду… Пожалуйста… Блондин, не задавая вопросов, уже поднялся с кресла и, подхватив телефон, прижал его к уху. — Привет, Анарка, — ответил он спокойно, без лишнего напряжения. Как будто ждал этого звонка. — Адриан? А где Маринетт?! — голос на том конце был напряженный, надломленный. — Почему не отвечает?! Она в порядке? Он смотрел на девушку, та крепче вжалась в подушки, словно хотела исчезнуть. Лицо побелело, губы дрожали. — Прости. Мы увлеклись и не заметили, который час. Все хорошо. Она… у меня, — начал он, продумывая каждое слово наперед. — Мы работали над ее проектом. Ты знаешь, какой она бывает, когда дело касается эскизов. Сосредоточенная, увлеченная и забывающая обо всем на свете. Я пошел заварить свежий чай, отошел буквально на пару минут… А когда вернулся, она уже спала. Прям на диване сидя заснула. Видимо, устала очень. Я не стал ее будить. — Очень на нее похоже. Ты там присматривай за ней. Она последнее время неважно выглядит. И спит плохо, — ее голос стал ниже, но по-прежнему был обеспокоенным. — Я переживаю. Сердце болит за нее. Она ж мне как родная. — Понимаю. Правда. Но она спит. Все хорошо. Я отнес ее в гостевую спальню. Ей комфортно и я уверен она отлично выспится. Я рядом. Если что-то случится, я сразу позвоню. Завтра привезу ее. Или послезавтра. Нам бы закончить кое-что по ее коллекции, раз уж начали. Маринетт закрыла глаза, будто в этом было ее спасение. Но внутри нее снова зарождалась дрожь. Потому что ложь… даже если она звучит во благо, все равно остается ложью. …Пауза на линии затянулась, и Агрест уже хотел что-то сказать, свернуть разговор, закончить, как вдруг голос Анарки снова зазвучал чуть тише, теплее: — Передай ей еще кое-что, Адриан... Я видела, как она отреагировала. На то видео. Где Лука пел с той девицей. Она попыталась не показывать своих эмоций. Я понимаю это. Мы его семья. Но я ведь знаю ее. Я видела, как она в тот момент сжалась, как будто ей под дых дали… Брюнетка не шелохнулась. Замерла на месте вслушиваясь. Даже ее дыхание стало чуть тише. — Я просто хочу, чтобы она знала: я уверена, что мой сын по-прежнему любит ее. Как бы это ни выглядело со стороны. Лука не из тех, кто меняет девушек. Для него все это просто творчество... А чувства у него всегда были только к ней. Он глубже, чем может казаться со стороны. Он ни за что не променяет любовь на фальшивый романчик ради выгоды. Он сын Джаггеда, но он другой. Его воспитала я. Адриан долго молчал. Слова звучали будто мимо него, не предназначенные для его слуха, но от этого только острее застревающие под кожей. — Я передам, — выдавил он наконец, не оглядываясь на Дюпен-Чен. — И скажи, чтобы она не пропадала так больше. Мне важно знать, что она в порядке. Что с ней и внучком все хорошо. — рассмеялась женщина. — И обними ее за меня. — Обязательно, — прошептал он. Последние слова женщины безумного его растрогали. И он впервые ощутил дикую обиду за сложившуюся ситуацию. Все люди, окружающие Маринетт, хотели бы, чтобы этот ребенок был от Луки. Все, и даже он сам в тайне мечтал об этом. Он так хотел, чтобы эти двое наконец-то обрели счастье. Но судьба и впрямь злодейка, раз распорядилась их жизнями так. А еще где-то в глубине души Адриан чувствовал вину за то, что не понял раньше этой истины, за то, что из-за него Лука отступил в сторону, перестал бороться и в итоге покинул Париж… — Обниму. Он положил телефон на тумбу и выдохнул. Только после этого медленно повернулся. Маринетт лежала, не открывая глаз. Уголок рта чуть дрожал. Она будто из последних сил держалась за равновесие, которого в ней не было. Слова Анарки будто ударили ее током. Дыхание сперло, а в голове эхом отзывалось: Любит… Одно единственное слово, а сердце сжалось так, словно его кто-то сжал в кулаке. Перед глазами тут же всплыла картинка, как он смотрел на нее в аэропорту, как крепко обнимал и не находил слов, чтобы проститься. Любовь жила. В ней. В нем. И это было страшнее всего. Ведь им обоим будет больно. — Ты слышала? — спросил он мягко. Маринетт кивнула, не открывая глаз. — Обними меня за нее… — прошептала она, едва слышно. Он лег рядом и осторожно притянул ее к себе. — Я кажется готова прочитать их… — на выдохе произнесла Дюпен-Чен. Она не знала, зачем сказала это. Слова сами вырвались наружу. Мари не была уверенна, что действительно готова. По-настоящему. Но в этот момент ей казалось, что если она сейчас не прочтет, хотя бы не откроет чат, то потеряет что-то важное. Возможно, не Луку. Но ту часть себя, которая все еще верит в их светлое и счастливое будущее. Дюпен-чен приподнялась, прислонившись спиной к подушке. Телефон в ее руке немного дрожал, но теперь не от страха, а от того, что пальцы словно не успевали за трепещущим сердцем. Она открыла чат. На экране высветилось: 86 непрочитанных сообщений. Это число было как удар током. Оно не помещалось в сознании. Восемьдесят шесть попыток быть услышанным. Восемьдесят шесть писем, которые ждали ее. Предназначались ей. Глаза метиски округлились, как будто она не верила тому, что видела. Конечно, она часто улавливала взглядом всплывающие уведомления, но она и не подозревала, сколько там непрочитанных посланий для нее. Шум в ушах стал глухим, как будто она находилась глубоко под водой. Она даже не сразу поняла, что задержала дыхание. С трудом вдохнула, наполняя легкие свежей порцией воздуха, и еле слышно прошептала: — Восемьдесят шесть. — она зажмурила глаза на секунду и в голове пронесся поток мыслей: “Лука писал. Все это время. Каждый день. Иногда не по одному разу на дню. Он не исчез. Не молчал. Не забывал про меня ни на секунду. Он был все это время рядом.” Она медленно повернула голову и посмотрела на Адриана. Ее глаза были стеклянными, полными не слез, а скорее удивления. Тонкого, робкого, почти детского. Он не спрашивал, не подталкивал ее ни к чему. Только кивнул. Словно говорил: «Я с тобой. Читай.» Брюнетка кивнула в ответ и провела несмело пальцем по экрану. Первое сообщение: 28 октября (утро) “Маринетт… ты молчишь с того самого момента, как я уехал. Каждый день я проверяю телефон. Просыпаюсь с мыслью, а может сегодня? Но снова ничего. Я не знаю… не знаю, что думать. Неужели мой отъезд так повлиял на тебя? Неужели я… действительно ничего не значу в твоей жизни? Неужели тебе и вправду лучше без меня? Я не хочу в это верить. Просто не могу… Ответь хоть что-нибудь…” Девушка громко выдохнула. Она не ожидала, что первое же сообщение произведет такой эффект. В груди болезненно закололо. А внутренний голос прошептал, ничуть не жалея ее: «Ты же знала. Ты всегда знала, как он воспримет твое молчание…» Пальцы дрожали, но она пролистала на следующее. 28 октября (вечер) “Я не знаю, как тебе жить легче… без меня или со мной. Но знаю точно, что мне тяжело без тебя. Это все, что я могу сказать. Прости, если докучаю тебе. Или заставляю чувствовать себя неловко. Просто... напиши мне, даже если это будет «иди к черту». Это все равно будет лучше, чем тишина…” Не давая себе возможности лишний раз посыпать голову пеплом, она начала читать дальше. 29 октября “Нет. Я не верю в это. Не хочу верить в то, что наша дружба ничего не значит. Это невозможно. Я тебя знаю. Наверняка что-то случилось. Или ты не хочешь меня расстраивать. Или думаешь, что я не пойму. Но я рядом. Где бы я ни был — я рядом. Ты же знаешь, я твой лучший друг. Напиши мне. Пожалуйста.” Дюпен-Чен чувствовала, что вот-вот заплачет, но слезы не потекли. Они застряли в ней, где-то на уровне горла, чуть выше солнечного сплетения. Она сглотнула, провела рукой по щеке, как будто хотела смахнуть то, чего еще не было. 30 октября “Сегодня был странный день. Я рано проснулся, в голове крутилась мелодия, и я поехал в студию. Написал новую песню. Слова сами сложились в куплет. Грустные. Настоящие. Я раньше не писал ничего подобного. Я не хочу говорить, что она про тебя… но ты сама поймешь это. Слушай, только в наушниках. Она сырая еще. Только для тебя. (файл: demo_Fix You.mp3) Маринетт нажала на ссылку. На экране появился кружок оповещающий, что идет «Загрузка». И в этот самый момент она зевнула. Протяжно, широко, как маленький уставший ребенок. Телефон чуть наклонился в ее ладонях. Глаза заслезились от зевка. А экран вдруг моргнул и погас. Разрядился. Она тихо хмыкнула, не раздраженно, а с легкой грустью. Будто что-то внутри нее шепнуло: «Хватит на сегодня. Ты прочла достаточно. Теперь — спи…» — Я поставлю его на зарядку, — мягко сказал Адриан, вставая. Он бережно забрал гаджет из ее рук, как священный грааль, и аккуратно подключил к розетке у прикроватной тумбы. Почти сразу в палату вошла медсестра. Тихо, будто в храм. В ее руках поблескивала новая капельница. — Простите, если побеспокоила, мадемуазель, — шепнула она, проверяя показатели и заменяя лекарства в системе. — Все в порядке. Мы просто немного восстановим ваш водный баланс и добавим витаминов для малыша. Маринетт не ответила. Она уже почти спала. Мысли в ее голове плыли, как снежинки за окном. Она чувствовала, как тело проваливается в царство Морфея. Глаза слипались поддаваясь усталости. Рука сжала край пледа натянув его до самого подбородка. В мыслях еще звучал голос Луки — чуть хрипловатый, родной. И эта строчка из его письма: «Но я рядом. Где бы я ни был — я рядом.» С этим она и уснула. Улыбаясь едва заметно. Уверенная, что так и есть. Всегда. В любое время. Ночь прошла тихо. Маринетт спала крепко. Глубоко. Без снов. Без боли. Проснулась она от легкого прикосновения к руке — медсестра брала новый анализ крови. Она моргнула, что-то пробормотала, снова уснула. Следующий раз, открыв глаза, она увидела лицо Адриана. Он сидел рядом на стуле, смотрел внимательно, чуть улыбающийся. Рядом стояла доктор Мишель. — Доброе утро, Маринетт. Я просмотрела твои показатели и анализы. Все в порядке. Тонус снят. Твое состояние стабилизировалось. Малыш активен. Можно ехать домой. — Она протянула лист. — Здесь — препараты, которые нужно будет принимать. И витамины. А еще — список того, чего пока нельзя. В первую очередь — волноваться. Постарайся оградить себя от любой физической активности. Отдыхай, дыши свежим воздухом, кушай больше фруктов. Врач улыбнулась и кивнула смотря на Адриана, добавила: — Надеюсь, он продолжит тебя так же беречь. И, пожалуйста, покажись мне через два-три дня. Ну а после праздников жду тебя на второй скрининг. Возвращаться сразу на «Либерти» Маринетт не отважилась. Весь день они провели у Агреста. Она, в просторной рубашке Луки, которую прихватила с собой с корабля, сидела на полу среди отрезов тканей и листов с эскизами. Он подогревал бульон, доставленный из ресторана неподалеку. Заваривал свежий чай. Угощал фруктами и тостами с авокадо. Когда ей хотелось молчать, Адриан молчал. Когда хотелось работать, помогал выбирать цвета, комментировал фасоны платьев и блуз. Они закончили капсулу. Выбрали ткани. Маринетт нехотя, но все же согласилась: позволить отшить модели в мастерской Agreste. — Мы просто сэкономим твои силы и время. И вообще помнишь, что сказала врач? Никакой физической активности. А сидеть часами за машинкой это тоже вредно для вас, — сказал он твердо, не давая возможности сопротивляться дальше. Ближе к вечеру они собрались, заехали на ярмарку, чтобы Маринетт выбрала несколько недостающих подарков и гирлянд для украшения каюты, и не спеша направились в сторону «Либерти». Сумерки медленно стекали с крыш Парижа, растекаясь по светящимся, уже готовым к празднику улицам мягким лилово-серым светом. Город дышал холодом, но без остервенения, будто утих, поняв, что одной беременной девушке сегодня особенно важно, чтобы все было спокойно. У трапа «Либерти» остановилась машина. Адриан вышел первым, открыл дверь и протянул руку Маринетт. Та выбралась, неторопливо кутаясь в шарф, прикрываясь от ветра. Вид у нее был по-прежнему уставший, но в глазах больше не пряталась боль, только немного вялое, но устойчивое спокойствие. — Осторожно, — проговорил блондин, поднимая ее сумку и помогая пройти несколько ступенек. На палубе показалась Анарка. Она вышла на встречу, в пуховике, с подбитым мехом капюшоном на голове и тенью беспокойства в прищуренном взгляде. — Ну наконец-то… — хрипло сказала она, разглядывая Маринетт. — Я так волновалась. Места себе не находила, материнское чутье подсказывало, что что-то случилось… Как ты? — Голос женщины звучал хрипло, но в нем плескалась настоящая тревога. — Прости Анарка. Я не хотела тебя волновать. Я правда немного переутомилась. Но мне лучше, — честно и немного виновато ответила та, и это «лучше» прозвучало устало, но искренне. Вдаваться в подробности о проведенной ночи в больнице девушка не стала. Женщина хотела что-то добавить, но, заметив, как Адриан молча ставит сумку на скамейку у входа, остановилась. — Привет, Адриан, — кивнула она ему. — Добрый вечер, мадам Куффен, — вежливо, почти строго, ответил он. Затем повернулся к Маринетт. — Ты дома. Эти два слова: «Ты дома» разлились по телу девушки теплом. Дом — это не только место, но и люди, которые остались рядом, несмотря ни на что. И сейчас, на фоне снежного Парижа и мерцающих огней на палубе, «Либерти» казался не просто судном, а крепостью, которая выстоит самую страшную бурю и сохранит ее в безопасности. — Если что-то понадобится, — его голос прозвучал чуть тише. — Просто напиши. Маринетт кивнула. Их взгляды пересеклись, и в нем она снова увидела все то же: безусловное принятие. Поддержку. Опору. Он больше ничего не сказал. Только развернулся и ушел, опуская руки в карманы, растворяясь в сгущающемся вечернем воздухе. Вечер прошел по-семейному спокойно. Они поужинали, вместе прибрали посуду и неожиданно Мари подняла тему предстоящего рождества. — Рождество через пару дней, а ты все еще здесь? Вы же с Джул хотели навестить Луку? — осторожно поинтересовалась метиска. — Это недоразумение, что зовет себя отцом моих детей, нарушил все наши планы… — недовольно фыркнула седовласая женщина. — Отправил Луку в тур по Америке. Считает, что это важнее, чем праздники с нами. Но я не удивлена. Это в его стиле. Но Луке возможно сейчас именно это и нужно. Так что я спорить не стала. Он сейчас на волне и ему нужно держаться на ней. Так, что в наших планах теперь только «Либерти», плед и, надеюсь, целая коробка мандаринов. Они рассмеялись. Потом, уже тише, Маринетт спросила: — А ты не против будешь если мы устроим дружеский ужин? Пригласим Джулеку с Роуз, моих родителей, Адриана… — она замолчала на мгновение обдумывая дальнейшие слова и сделав глубокий вдох, добавила: — И всех остальных. Всю нашу банду. — Против ли я? Дорогая, Я капитан Анарка! И я за любой кипишь! Мы на борту «Либерти», где давно уже не было слышно громкой музыки! Так что - да! Я только за! Зови всех! — она посмотрела внимательно в синие глаза напротив и уже спокойнее спросила: — Значит ли это, что ты готова наконец-то открыться друзьям? Вопрос прозвучал негромко. Почти как шепот ветра за иллюминатором, но в нем было все: забота, надежда и радость. Маринетт почувствовала, как внутри что-то откликнулось раньше, чем она успела открыть рот. Будто ее сердце, прежде затянутое страхом, наконец вздохнуло. — Да, — кивнула она. — Я долго пряталась, Анарка. И теперь понимаю, что это меня разрушает. Я хочу им все рассказать. Про малыша. Про все, что случилось. Я устала прятаться и избегать их. Думаю… праздник — хороший повод все исправить. Хочу, чтобы они были рядом. — Рада это слышать малышка, — усмехнулась Анарка. — Организуем все по высшему разряду. Только заставь кого-нибудь притащить елку. Я не собираюсь везти ее в автобусе на себе, обычно за это отвечал сын. Но и блондинчик сгодиться на это. Они снова расхохотались, и смех рассыпался между чашками теплым живым звоном. Еще немного обсудив план действий и обзвонив всех участников праздника, они разошлись по своим каютам. Маринетт переоделась в легкую ночную рубашку, распустила волосы и забралась под одеяло, подогнув под себя ноги. Как в детстве. Телефон в этот раз был заряжен на все сто и готов к долгой ночи. Девушка рассчитывала прочитать как можно больше и, возможно, даже написать пару строк в ответ. Она включила экран. Чат с Лукой был на первом месте. Цифра 83 светилась теперь ярко-синим кругом. Но вчера я прочла 4 сообщения, и должно было остаться 82. Значит, он успел прислать новое, — проговорила она мысленно. Маринетт открыла чат. Внутри все сжалось, теперь уже не от боли, а от предвкушения. Ей казалось, что с каждым сообщением она снова учится дышать полной грудью. Что строки, написанные в другой стране, в другом часовом поясе и, кажется, даже в другой реальности, протягивали ниточку к ее сердцу, аккуратно, не спеша, связывая с его. Сохраняя их хрупкую связь. 31 октября “Ты, наверное, уже ненавидишь меня. Ну или как минимум считаешь идиотом, что не понимает элементарных знаков. Но все равно, я буду писать. Потому что если перестану, мне будет страшнее...” 1 ноября “Сегодня Джаггед пытался играть на басу. Я его чуть не убил. Но ты бы смеялась. Я точно знаю.” 2 ноября “Я начал писать песню о страхе. Страхе потерять. Не знаю, выгорит ли. Но я не могу не попробовать…” 3 ноября “У меня сегодня плохой день. Но если бы ты просто написала «привет» — он стал бы значительно лучше…” Она читала. Одно. Второе. Третье. Сохраняла каждое, как камешек в кармане. И каждая строчка выстраивала внутри нее мост. К нему. К себе. Она все еще не знала, что скажет. Но точно знала: он ее не бросил. И она не одна. Пальцы замирали на экране. Веки наливались тяжестью, но она продолжала читать дальше. Ей хотелось больше. Услышать его. Почувствовать, что он дышит где-то в другой точке мира, но все еще обращается к ней. Она даже пожалела, что Лука только печатал, а не отправлял голосовые. 4 ноября (утро) “Я многое понял за эти месяцы. Когда ты остаешься один на один с собой, со своими ошибками, с пустотой, в которую кричишь и никто тебя не слышит… Ты начинаешь видеть иначе. Честно. Без иллюзий. Я понял, что мне нужно меняться. И я уже начал. Не ради кого-то. Ради себя. Ради того человека, которым я хочу быть. Я собираюсь все исправить. Надеюсь у меня еще есть время.” Маринетт затаила дыхание. Строчка «собираюсь все исправить» будто вонзилась в грудь. Цепко, проникая в самое сердце. В ней было столько… Надежды? Тревоги? Обещания? Он не говорил, что конкретно он хотел исправить… Но, как будто, это было и не нужно. И так все было понятно между строк. 4 ноября (вечер) “Ты как там? Расскажи мне, как часто ты смеешься? Ты гуляешь хоть иногда? Или так сильно завалена работой и учебой, как рассказывает Адриан? Почему ты молчишь, Мари? Скажи хоть слово. Даже если сердишься на меня. Я все чаще думаю, что бросил тебя… Что должен был поговорить с тобой еще раз… Что поспешил с отъездом… Кстати. Я сделал новую татуировку. Спонтанно, как обычно. Но я ее не покажу тебе — сначала тебе придется ответить мне. Только скажу: да, это связано с тобой. И да, это чертовски красиво. Не смейся надо мной, я все еще сентиментальный идиот…” Маринетт прижала руку к губам, чтобы не рассмеяться. Губы дрожали: от смеха, от слез, от того, что он все еще был ее Лукой. Только чуть взрослее. Глубже. А вот следующее сообщение заставило ее резко сеть. Оно было записано в ее день рождения. Она схватилась за лежащие на тумбочке наушники и дрожащими руками запустила видео сообщение. Лука сидел на полу. Один. Опираясь спиной о шершавую стену своей комнаты. Сквозь полумрак его освещал только торшер, рассеивая медовый свет вокруг парня. Он смотрел прямо в камеру. Лицо было уставшее. Бледное. Но голос ровный, спокойный, как море в заливе. — Привет. Я… не знаю, читаешь ли ты. Может, ты уже и не хочешь ничего знать обо мне... Но если вдруг… я ошибаюсь… А я искренне в это верю… Это для тебя. Я не мог не сыграть ее. Не в этот день. С днем рождения, Маринетт. Куффен чуть ссутулился, словно прятал в себе то, что наконец, решил выпустить. Не словами. Музыкой. И начал играть. Мари уже слышала эту песню. Let Her Go. Но в другом исполнении. С Никки. Сейчас же был только он. Такой простой. В Своей любимой майке с дизайном от нее. Уже слегка потертой, наверняка от частого ношения и стирок. Но почему-то этот факт согревал душу растроганной девушки. Его небесно-голубые волосы были привычно взъерошены. Разве что стали немного светлее. Видимо выгорели от яркого Лос Анджелеского солнышка. Руки неизменно украшали те же фенечки, а на ногтях черный лак. Единственное, что заметила Маринетт, так это то, что его черные гвоздики сменились на новые серьги. На одной мочке было маленькое кольцо с объемным детально проработанным змеем серебряного цвета, а на другой простое, но с подвеской в виде ноты. Его глаза цвета лазури были распахнуты, в них таилось нечто неизвестное ей до этого. Они казались бездонными, гораздо глубже, чем она помнила. Они притягивали, манили ее к себе своим светом и теплом. Губы были приоткрыты и дрожали между нотами то ли от волнения, то ли от боли. Он прижимал к себе гитару бережно, так, словно это не инструмент, а последняя надежда быть услышанным. Пальцы подергивало. И метиска понимала, что это явно не от холода. Но даже в этом состоянии он играл уверенно, мягко, будто давно выучил эти аккорды наизусть не только руками, но и всей своей сущностью. You see her when you close your eyes Maybe one day you'll understand why Everything you touch, surely dies But you only need the light when it's burning low Only miss the sun when it starts to snow Only know you love her when you let her go Only know you've been high when you're feeling low Only hate the road when you're missing home Only know you love her when you let her go Он пел негромко, но пронзительно, вкладывая в каждое слово свою невысказанную любовь. В голосе отчетливо слышалась светлая грусть, а в дыхании теплилась надежда. В глазах тоска, которую он больше не мог утаивать. И каждое слово, каждый аккорд звучал так, как будто вырывался у него из самых глубоких и потаенных уголков души. Когда он дошел до второго куплета, взгляд его устремился прямо в камеру. Прямо к ней. Глаза замерли, передавая все чувства между строк.        Staring at the ceiling in the dark Same old empty feeling in your heart 'Cause love comes slow and it goes so fast Он чуть поморщился, но не от фальши, а от того, как легко слова этой песни рвали его изнутри. Он точно знал, каково это — мечтать о ней и боятся сказать вслух. Его голос был мягким, с легкой хрипотцой, почти шепотом, но метиска ощущала, что в нем был сокрыт целый шторм, буря, что еще чуть-чуть и разразится на нее. Лука закрыл глаза на миг, и показалось, что все, чего он так боялся вот-вот разольется слезой по его щекам, но он держался. Пел дальше удерживая и контролируя свои эмоции. Его голос с каждой секундой, с каждым словом становился глубже, пронзительнее, насыщеннее… словно он пел не просто для нее… Не потому, что хотел показать новую песню… А потому, что иначе не выдержит своих же чувств… Well you see her when you fall asleep But never to touch and never to keep 'Cause you loved her too much And you dive too deep На этих словах Куффен смотрел прямо в камеру, не мигая, с болью, которую он не сумел скрыть. И Маринетт смотрела мокрыми от подступающих слез глазами прямо в его лазурные. И в этом было любви больше, чем в сотне признаний. Она не сдержалась. Слезы брызнули внезапно, как ливень. Она закрыла рот рукой, чтобы не разрыдаться вслух. Он пел... для нее... В день ее рождения… Написал эту песню для нее. Он ждал… Он чувствовал… И он все еще… не отрекся... несмотря на всю душевную боль... он все еще принадлежал ей. Она не стала долго думать. Просто написала. Это был порыв души. Самый правильный и честный. “Я только что увидела твое видео. Я не знаю, что сказать. Оно было отправлено в мой день рождения. А я даже… Черт… Прости. Я так виновата перед тобой. Ты поешь там с экрана телефона… а я не могу дышать...Я не знала… Лука я не думала… что можно чувствовать столько боли и любви одновременно. Лука, я здесь… Я читаю… Я прочту все твои сообщения до одного. И я больше не буду молчать.” Она нажала дрожащим пальцем на кнопку отправить и пролистала еще несколько сообщений, в которых он умолял ответить, а порой просто писал о своем дне или снах. Она зажмурилась, пытаясь сдержать непрошенные слезы, и продолжила читать дальше ожидая ответа. 8 ноября “Привет Маринетт. Ты так и не ответила… Но знаешь, я здесь встретил потрясающих людей. Один звукорежиссер с тремя котами и невероятно доброй душой нараспашку. Девушку, которая играет на арфе, будто разговаривает с ангелами. А еще пару Стэна и Кэтрин. Они вместе со школы. Уже 15 лет. И я восхищаюсь их любовью… И знаешь, что? Все они немного странные. Наверное как и я… настоящие что ли… не знаю как объяснить… Но никто из них не чувствует меня, как ты. Никто не смотрел на меня так, как ты смотрела тогда… в первый раз… когда нарушила мое спокойствие и перевернула весь мой мир… груша… надо же было так перепутать… Никогда не забуду тот день.” У Маринетт запекло в глазах. Она прикрыла их на секунду. Внутри все заворочалось в тугой узел. Она тоже тогда чувствовала что-то похожее. Знала, что он не случайный человек в ее жизни. Что не просто так появлся… Но она было глупа и наивна… Что взять с маленькой девочки, что жила своими фантазиями так долго времени?.. 9 ноября “…И да, Джаггед по-прежнему отвратительный отец. Он опоздал на два моих выступления. Забыл, как зовут моего единственного местного приятеля… Но он классный друг. Мы с ним часами говорим о музыке. О чувствах. О свободе. Иногда он говорит умные и глубокие вещи. Но чаще просто наигрывает свои мысли на гитаре, и тогда… я все понимаю без слов. Теперь я знаю от кого это у меня…” Маринетт ощутила, как волна за волной накатывали разного рода эмоции. Лука жил. Он шел вперед. Он узнавал ближе своего отца. Становился ближе с ним. Он не окаменел. Его душа не зачерствела. Он не стал холоднее. Он открывал новый мир. Заводил новых знакомых и друзей. И при этом умудрялся все еще помнить каждую деталь, связанную с ней. Делиться с ней важными событиями, держать ее в курсе, не смотря на ее полнейший игнор. 10 ноября “Я переписывался с Адрианом. Спрашивал о тебе. Прости. Но сил находиться в неведении больше нет. Джул сказала, что ты пропала и начала избегать встреч со всеми… А Адриан говорит, что у тебя все нормально, просто слишком занята… Мне кажется он врет. У вас что-то случилось. У вас обоих… Он явно тебя прикрывает… Но я не понимаю.... что такого могло произойти, что ты не доверяешь этого мне? А однажды он вообще сказал, что не знает как ты… И это странно… Он же твой парень… Так ведь? Ты бы мне рассказала ведь, если что-то изменилось бы… Знаешь… Иногда я думаю, что мы могли бы прожить все иначе. И когда мы встретимся снова —я все сделаю правильно…” Она читала медленно, вдумчиво, бережно. Как будто боялась что-то упустить. Сообщения не были выверенными. Где-то пунктуация плясала. Где-то строчки были сбиты. Но они были живыми. Полными им. Он не говорил «люблю» но каждое слово было этим признанием. Маринетт не спешила прочесть сразу все. Она перечитывала каждую строчку по несколько раз, чтобы понять правильно ее смысл. Ей нужно было еще немного времени. Прожить эти фразы, примерить их к себе. Телефон нагрелся в ее ладонях. Сердце билось тихо, уверенно. Она открыла было следующее. Но тут раздался звук оповещающей о новом входящем сообщении. Она даже не ждала ответа. Не думала, что он увидит так быстро. Сердце глухо ударилось в груди. Она приподнялась повыше, вцепившись пальцами в одеяло. «Голосовое сообщение. От: Лука» Она затаила дыхание, в предвкушении услышать его голос. И нажала на PLAY. — Привет… — его голос был тихим. Тише, чем обычно. Почти шепотом.— Я не знаю, могу ли я говорить. Не знаю, можешь ли ты слушать эту запись сейчас. И не знаю, правильно ли, что я вообще это записываю… Но... ты написала. И это… Вау… Это все меняет. Или… ничего не меняет. Я не знаю. Прости, я, кажется, разучился правильно выбирать слова, когда речь идет о тебе. Я уже не надеялся... Хотя нет… где-то внутри… все равно ждал… Он сделал паузу. Маринетт услышала тяжелый выдох, будто он стирал слезы или сдерживал их. Прочистив горло он продолжил уже чуть громче: — Я не знал, как ты. Не знал, хочешь ли ты вообще, чтобы я был рядом хоть в каком-то виде. Поэтому я пел. Потому что это единственное, что оставалось мне от тебя — твоя тишина и моя музыка… Я не знал, дошел ли мой голос сквозь нее. Теперь знаю… Спасибо… Спасибо тебе. Снова пауза. Совсем короткая. — Спасибо, что ты нашла в себе… хоть что-то, чтобы написать. Я… наверное, перечитал сейчас твое сообщение раз десять, пока просто не сел и не закрыл глаза, понимая, что это не галлюцинация. Я не знаю, что у тебя сейчас происходит в жизни. И не жду объяснений. Правда. Просто и это сообщение… это много. Для меня — очень много. В его голосе появилась легкая улыбка, но едва-едва, будто затертая временем. — Твой день рождения... Я просто хотел быть хоть чуть-чуть ближе. По-своему.. Я долго думал, стоит ли. Но Адриан написал, попросил сделать для тебя запись для общего видео… Я конечно записал, а потом подумал, что… что хочу передать тебе нечто другое… свое личное… только для тебя… И это была… единственная песня, которую я смог спеть в тот вечер. И единственный способ сказать: я… Он выдохнул. Останавливая себя. И добавил уже совсем тихо: — Я ничего не буду спрашивать. Если захочешь расскажешь сама. Если нет… я все равно останусь по ту сторону экрана. С тобой. Без условий. Просто не пропадай больше. Пожалуйста. — Раздался щелчок и запись закончилась. Маринетт прижала телефон к груди и, прикрыв глаза, постаралась выровнять сбившееся дыхание. Теперь, когда она услышала его голос, ей хотелось так многое ему рассказать. Захотелось рассказать все. Почти все. За исключением одной единственной новости, которую она не сможет скрывать вечно. Но сейчас она может рассказать хотя бы малую часть из последних событий ее жизни. Она переслушала его сообщение пару раз. Сейчас наступила ее очередь отвечать. Но каждый набранный текст исчезал. То ей казалось, что ее слова звучали слишком холодно. То слишком тепло. То слишком интимно. Мари печатала: “Привет. У меня все нормально.” Нет не то совсем не то, что ей хотелось сказать ему и она снова стирала. А потом писала заново: “Я просто хотела сказать, что…” Снова удалила… “Лука, пожалуйста, не волнуйся, просто…” Она прикрыла уставшие покрасневшие глаза и вздохнула. Потом снова начала печатать. Пальцы медленно вновь касались клавиатуры, рождая понятный текст. “Мы с Адрианом расстались. Со мной все в порядке. Просто мне нужно было время… Он ничего не сказал потому что я подумала, ты должен узнать это от меня… Прости за то, что заставила тебя переживать…” Она перечитала. Пальцы зависли над кнопкой «отправить». Медленно, словно преодолевая невидимый порог, она нажала и отправила новость, которая могла бы многое изменить между ними, если не одно но… Телефон сразу же погас в ее ладонях. Она замерла, как после прыжка в воду. В тишине «Либерти» было слышно только, как шумела кровь в ушах. Маринетт легла, прикрывшись пледом с головой. Дочитывать оставшиеся сообщения сил уже не было. Но она обязательно это сделает. Она обещала ему. Прошло пару минут и вновь девушка почувствовала вибросигнал оповещения. Она выползла из под одеяла и разблокировала экран: Лука: "Я догадывался о чем-то подобном. Но не знал, как спросить. Все это время… Маринетт… Милая… Я все еще здесь. Я рядом. И всегда буду." Такие простые слова, но так сильно растрогавшие ее сердце. Они будто окутали ее в уютный кокон, как одеяло, под которым она когда-то пряталась, убегая от ночных кошмаров. Только теперь кошмаром была ее жизнь без него. Он оставался таким, каким она его помнила: безусловно принимающий, глубоко чувствующий, невидимо поддерживающий. Без требований, без упреков, без вопроса «почему?» или «что случилось?» Без давления. И именно эта его мягкость, его терпение, его «я всегда буду», как будто сломали внутри нее хрупкую стену, которую она выстраивала неделями. Она уронила телефон. Он с глухим звуком упал на кровать. Маринетт обхватила себя руками, судорожно выдохнула, и из груди вырвался первый беззвучный всхлип. «Ты все еще здесь…» Она зажмурила глаза. Боль, как шторм, поднималась из глубины ее израненной нежной души, но не от того, что он ответил, а оттого, как. Он — свет. Он — берег, который она оставила, пытаясь не утянуть его в свое крушение. Он — слишком хороший, слишком настоящий. И все это напомнило ей, что она потеряла. Не отношения. Не потенциальную любовь. А возможность быть рядом с тем, кто ее видел настоящей. Той, которой никто другой не умел разглядеть. И которую она сама давно боялась показать. — Прости… — выдохнула она, не зная, к кому это было обращено — к нему, к себе, к ребенку под сердцем. Слезы текли по щекам. Густо, безостановочно, как дождь, который шел слишком долго. Она чувствовала так много: боль, вину, любовь, и отчаяние в одном вихре, сметающем ее с ног. Как будто сердце больше не могло удерживать все это в себе. «Ты не можешь быть рядом… Ты не должен быть рядом…» — повторяло ее сознание. «Но я так скучаю… Я так хочу, чтобы ты знал…» — кричала ее душа. Ее пальцы дрожали. Хотелось ответить ему немедленно. Сказать, что она не заслуживает этого. Что все сложно. Что она сломана. Но она не могла. Слова снова не находились. Неожиданно телефон завибрировал снова. Один раз. Потом второй. И третий. Маринетт сжалась, как будто каждый звук бил током. Но все равно взяла его в руки. Сообщения от Луки приходили с перерывом в секунды, как нескончаемый поток его мыслей: Лука: “Знаешь, я злился. Все это время. Злился, что ты молчишь.Что пропала, как будто стерла меня из жизни. С глаз долой… А я ведь не могу тебя стереть, понимаешь?” Он писал дальше. Пальцы будто не успевали за мыслями. Она видела это в сбивчивости текста, в коротких паузах. Я думал — может, я сказал что-то не так?Может обидел тебя, когда улетал. Или, наоборот, промолчал там, где должен был говорить… кричать... Я не знаю… Ничего не понимаю… Но меня изнутри грызла какая-то странная… Тревога. Вроде ничего не происходило, а внутри разрасталась давящая пустота. Я ведь все это время чувствовал что-то…Будто кто-то сжимал сердце. Снилась ты. Часто. Не как обычно. По-другому. С болью в глазах. Серьезно… Я ощущал это всем телов и нутром… Не знаю как это объяснить… Я думал — может, это просто я с ума схожу. Но Адриан тоже... Стал сухим. Несговорчивым. Как будто… не знал, что сказать. Я сразу понял: что-то случилось. И, черт, мне стало страшно. Прости, если я что-то упустил. Если не понял тогда, в аэропорту. Прости, если был слеп. Но я здесь. Я понимаю, Вы расстались… и ты не хотела грузить меня своей болью, так ведь?.. Маринетт замерла. Экран в ее руках дрожал вместе с ней. — Он чувствует… — сорвался хриплый шепот из ее уст. — Он все чувствует, Лука… ты… — Голос застревал в горле. — Это не Адриан… — она тихо всхлипнула. — Это не из-за Адриана… Она резко села. Глаза распахнулись, дыхание сбилось. Сново вибрация. Последним пришел значок голосового сообщения. Ее палец дрогнул, и она нажала. Голос. Его голос. Охрипший. Сбитый. Лука говорил будто на одном дыхании, перескакивая с мысли на мысль, словно если не выдохнет сейчас — задохнется. — Я не могу больше молчать. Я не знаю, что с тобой, но я не могу дышать. Хожу кругами. Понимаю, что не имею права врываться вот так в твою жизнь, но… Пожалуйста не отталкивай меня. Скажи, как ты?.. Я чувствую тебя, твою боль… Как будто ты — под кожей. Я слышу твои паузы. И в этот раз — они другие. Больные. Я не вижу тебя… и это убивает… Ты где-то далеко, но я чувствую твою боль, понимаешь? Будто ты кричишь, но только внутри. Я не слышу слов, но знаю — ты страдаешь. Каждой клеткой. Я сплю урывками. Просыпаюсь с твоим именем на губах. Я чувствую тебя, Маринетт. И если ты сейчас одна, если тебе плохо…Скажи. Пожалуйста. Скажи хоть что-нибудь. Не молчи. Маринетт зажала уши руками. Слезы текли. Сильно. Тихо. Беззвучно. Ее пальцы ослабли и телефон выскользнул, упал на пол с глухим стуком. — Лука, прости… прости… — тихо простонала она, — если бы ты знал… если бы ты только знал… Прости… Я… я не могу… — бормотала она сквозь рыдания. Она захрипела в голос, выпуская из себя все, что больше не вмещалось в грудную клетку: — А-А-А-А-АААА! — пронеслось по комнате животным криком, хриплым и с надрывом, будто вырванным из самой глубины. Боль, которую она сдерживала, вышла гортанным воплем. Пульс зашкаливал, сердце колотилось в висках. За дверью что-то грохнуло и послышались торопливые шаги. — Маринетт?! — раздался голос Анарки, и через секунду она уже вбежала в комнату в растянутой футболке и растрепанными волосами. Дюпен-Чен сидела на кровати, сжавшись в комок. Глаза были налиты слезами, щеки мокрые, руки тряслись, а дыхание стало рваное, как после бега. Женщина заметила телефон. Он лежал рядом с кроватью, на полу. Экран светился — открытые сообщения Луки. Она только взглянула — и все поняла. Медленно опустилась рядом. Ни сказав ни слова. Просто обняла ее, крепко, по-матерински прижала к своей груди. Она гладила ее взмокшие волосы, пока Маринетт захлебывалась рыданиями. И шептала: — Шшш… Я рядом… Дыши девочка… Дыши… Все хорошо… — Он знает, что мне плохо… — прохрипела брюнетка. — Он все чувствует… — Конечно чувствует, милая. Конечно… — говорила Анарка, чуть покачиваясь. — Ты же его… ты же — его. — Я не… не могу… — выдохнула голубоглазая. — Он все чувствует… А я… я не могу даже ответить ему нормально… — Потому что ты боишься, — шептала мама Луки. — Но ты не обязана быть сильной. Ты просто не хочешь ранить его. И тебе больно. И, черт возьми, ты не одна. Маринетт всхлипнула и крепче вжалась в нее. — Подумай о малыше… — добавила мадам Куффен, нежно положив ладонь на ее округлый живот. — Он чувствует... все то же, что и ты. Твое сердце и твои слезы. Ты для него целый мир. — Я… не заслужила… — Ты заслужила. И любовь. И нежность. Ты не одна. — продолжала успокаивать ее мадам Куффен. Маринетт зажмурилась, вцепившись в подол футболки женщины. Горло саднило, голова раскалывалась. Но с каждой секундой ее дыхание становилось ровнее. — Я не хочу, чтобы он страдал. — Он уже страдает. Но он сильный. И он — твой. А ты — его. Не забывай об этом никогда. Все образуется… Вот увидишь… — Анарка продолжала гладить ее по спутанным темным прядям. Метиска же постепенно затихала, обессилев. Когда глаза Маринетт закрылись, и дыхание стало ровным — Анарка мягко накрыла ее пледом, села рядом и прошептала: — Он твой. Он внутри тебя. — она гладила ее по спине приговаривая: — Он нужен тебе. Тут. Рядом. Ты еще не готова. Но время все расставит по своим местам…