Канун Рождества.

Париж в утро сочельника был словно развернутая иллюстрация из винтажной рождественской открытки. Мягкий снежный покров укрыл крыши домов, ложась на них пудрой, а между булыжниками мостовых еще хрустел тонкий лед. Город дышал морозом, но не суровым, а уютным, от которого щеки пощипывало совсем чуть-чуть, чтобы разбудить горожан и напомнить им: сегодня особенный день. Воздух был прозрачен, как стекло, и звуки в нем казались чище. Легкие перезвоны рождественских колокольчиков доносились отовсюду: от витрин, уличных музыкантов, прохожих с мешками подарков. Легкий аромат кофе с пряностями тянулся из кафе, где с утра уже разливали глинтвейн и шоколад. Витрины магазинов были наряжены так, будто каждая сцена из волшебной сказки. Где-то механические куклы катались на санках среди искусственного снега, где-то эльфы вручали подарки, а в центре, на площади около мэрии, возвышалась огромная нарядная ель в огнях, словно в звездах, переливавшихся даже при дневном свете. Под ней уже играли музыканты на аккордеоне, скрипке и гитаре. И хоть мелодия была старая и приевшаяся Minuit chrètiens , она звучала по-новому, потому что в воздухе витало ожидание чуда. Над Сенной, покрытой ледяной пленкой, сгущался легкий пар, и чайки лениво скользили в воздухе, оглядывая город. Мосты были украшены гирляндами, свисающими через перила, и в каждом квартале стояли торговые ряды с горячими вафлями, медом, свечами, игрушками ручной работы и, конечно же, елочными базарами. На палубе «Либерти» с утра было шумно и весело. Корабль слегка покачивался, весь обернутый гирляндами, как подарок. У самого трапа висел венок из еловых веток и сушеных апельсинов, перевязанный бордовой лентой. Маринетт смастерила его сама. Как и большинство украшения в этом году. По борту тянулась веревка с сушеными мандариновыми дольками, корицей и бусинами. Даже старый якорь был украшен объемным красным бантом. Внутри царила легкая творческая неразбериха. Из динамиков играли джазовые рождественские композиции, и пахло сразу всем: мандаринами, горячим шоколадом, ванилью, елью и немного клеем из термопистолета. — Джул, дай мне те снежинки! — кричала Анарка, стоя на стремянке и прикрепляя к потолку бумажные гирлянды. — Белые или с блестками? — Маринетт сказала с блестками! выполняем четко указания капитанши, — произнесла женщина с тут же рассмеялась. — У нашей девочки в этом году рождество особенное, — добавила Анарка уже тише, поправляя усыпанную блестками резную снежинку. — Так что мы все должны постараться. Все должно быть идеально: белые на окно, еловую гирлянду вдоль камина, лампочки должны гореть по всему периметру. У нас важная миссия наполнить «Либерти» Духом Рождества. Роуз в это время наряжала перила лестницы внутри корабля: вплетала туда красную ленту, еловые ветви и гирлянду из маленьких лампочек. У нее на носу висели розовые очки в форме звезд, абсолютно бесполезные, но поднимающие настроение. Она громко подпевала рождественскую песню, уговаривая себя не разукрасить все в розовый. Маринетт вышла из своей каюты в уютной клетчатой пижаме и шерстяных носках с узором оленей. Вид у нее был еще слегка заспанный, но в глазах уже плясал озорной огонек. Не знавшая о беременности подруги Левилен застыла приоткрыв рот. Ее глаза округлились от удивления, но в следующую секунду миловидное личико блондинки расплывалось сияющей улыбке. — Маринетт… — прошептала она, и, не дожидаясь слов обняла брюнетку. — Какая же ты красивая, — ее руки осторожно коснулись округлого живота. И она ласково его погладила, словно приветствуя малыша. — Какой чудесный сюрприз, — добавила она, не задавая лишних вопросов. А затем преисполненная этими эмоциями вернулась к своему заданию. Она снова запела уже веселее, громче, с той самой искренней радостью, что умеет раздавать эта маленькая и хрупкая девушка. Метиска поблагодарив подругу прошла дальше. — Тут пахнет, как в детстве, — протянула она, зевнув. — Вы такие молодцы. Только пряников не хватает. Я вчера замесила тесто, но сил их испечь не хватило, — грустно вздохнув, сказала брюнетка. — Пряники уже в духовке, через 5 минут можно вытаскивать!И Адриан звонил. Обещал принести елку, — отозвалась Анарка. — Вот уж не думала, что скажу это но… нам его не хватает. Как минимум, у него ноги длинные, и он может повесить лампочки повыше, чем я. — Ого, ты признала полезность мужчины? — съязвила Джулека. — Чисто в практических целях. Не обольщайся, — фыркнула мать. Дюпен-Чен окончательно проснувшись пробралась на камбуз, ловко лавируя между праздничными украшениями разбросанными повсюду, к духовке откуда доносился потрясающий медовый аромат. Открыла ее и достала подрумянившиеся имбирные пряники разных форм. В воздух тут же ударил запах корицы, гвоздики и жженого сахара. Она осторожно переложила печенье на решетку, после чего налила себе чашку густого горячего шоколада. Прислонившись к столешнице она улыбнулась: какими бы сложными ни были последние месяцы, в этот момент все казалось простым и правильным. Метиска слушала болтовню своих подруг и отпускала все свои тревоги и печали. — Как думаешь, он притащит дерево сам или Гориллу попросит? — спросила Роуз, усевшись на лестнице с катушкой ленты в руках. — Я почти уверена, что оно будет либо больше этой каюты, либо упаковано в целлофан, как бутерброд, — усмехнулась Маринетт, вливаясь в беседу. — Он абсолютно не умеет выбирать елки. Они дружно рассмеялись, когда неожиданно послышались тяжелые шаги по палубе и глухой голос: — Помогите… — О, это он! — Роуз вскочила и направилась на помощь парню. Дверь с трудом открылась. Внутрь медленно и мучительно протискивался огромный пушистый монстр в виде рождественской ели, с руками и ногами человека с голосом их друга. Вскоре показался и сам Адриан. Он был растрепанный, в куртке нараспашку, с завязанным вязаным шарфом на шее и с пакетом игрушек на запястье. В безупречных светлых волосах у него болталась еловая ветка, застрявшая где-то по пути от базара до судна. — Я привез вам Рождество! — объявил он, запыхавшись и улыбаясь во все 32 белоснежных зуба. — Пер-Ноэль на мою голову… — присвистнула Анарка. — Ты где ее нашел, с Площади Мэрии стащил? — Она была на распродаже! — оправдывался блондин, чуть не застряв между косяком двери и ветвями. Маринетт захихикала. — Ты уверен, что она вообще поместится у нас? — хлопая ресницами сквозь смех спросила она. — Уверен! Ну… почти… — осматриваясь вокруг отозвался Агрест. Он героически протиснулся дерево внутрь, оставив за собой след из опавшей хвои, и попытался установить его в подставку. С третьей попытки, когда елка снова начала накреняться вбок, Адриан прикусил язык, зажмурился и вжал плечо в ствол, чтобы выровнять и зафиксировать ее. — Почти… почти… — бормотал он себе под нос. Но в этот самый момент подставка жалобно скрипнула, дерево потеряло равновесие и с торжественным, почти балетным, грациозным разворотом рухнуло прямиком на Агреста. — Черт! Ветки взметнулись, разрывая пакет висящей на запястье парня. Шары задребезжали, пара из них с глухим стуком покатилась по полу. Из-под лап густой еловой кроны донеслось: — Я в порядке… Кажется… Дюпен-Чен первая рассмеялась. Потом ее подхватила Роуз, тихонько захихикала Джулека, сделав пару кадров. — Ну, теперь точно открытка на Рождество готова, — сказала она, показывая фото матери, которая тут же прыснула от смеха, театрально схватившись за грудь, и выдохнула: — О, святой Бахус , у нас тут прямо новогоднее представление. Младшая Куффен с ленивым прищуром бросила: — Лука бы с этим справился в два счета. На секунду стало тихо. Маринетт опустила взгляд. Пальцы крепче сжали кружку с ароматной порцией шоколада. Она почувствовала как внутри под ребрами что-то дрогнуло. Лука. Как же ей не хватало его именно сейчас. В это уютное, теплое, наполненное предпраздничным хаосом утром. Она представила, как он ловко бы установил елку, лукаво улыбнулся ей и игриво подмигнул. как бы поправил ей выбившуюся прядь, поцеловал бы ее раскрасневшуюся щечку, так, что у нее закружилась бы голова. И обязательно положил бы свою большую теплую ладонь на ее животик, в знак любви и принятия. В этот момент словно по сигналу малыш толкнулся. Мари улыбнулась своим мыслям и прошептала так тихо, что никто кроме нее не слышал: — Я обязательно дождусь, когда и у тебя наступит Рождество. И обязательно поздравлю. Еще на прошлой неделе она тайком от всех, как настоящий шпион раздобыла новый адрес Куффена и отправила ему подарок. Девушка связала игрушку – плюшевую змею из голубой и бирюзовой пряжи, с мягкими изгибами тела и забавными глазами. Символ грядущего года. Года, в котором родится ее ребенок. Она так долго выбирала оттенки, перебирала узоры, распускала и начинала сначала, пока не почувствовала: вот она, та самая. Увидев результат своей работы она сразу поняла, что непременно должна подарить ее именно Луке. Ведь игрушка была словно его проекция. Выполнена в его цветах. Посылка была уже в пути. И Мари очень надеялась, что ее успеют доставить вовремя. Она не могла дождаться его реакции. Голос Анарки неожиданно вернул ее в реальность: — Лука у нас, конечно, на все руки мастер, не придерешься. Но мы ведь и сами с усами, да? — Не льсти нам, мам, — подколола Джулека и подмигнула. — Мы с Маринетт и Роуз те еще снежные феи. Адриан, вынырнув из-под елки с иголками в волосах и царапиной на щеке, тоже попытался отшутиться: — В следующий раз буду заказывать доставку. С услугой «установить и не убить меня». — Да ну тебя… — хохотнула Анарка. — Давайте-ка план “Б”. Джул, иди, держи низ. Роуз, поддержи ветки. Я закреплю основание. — А я? — Маринетт подошла, обмотанная пледом, с кружкой в руках. — Ты — наблюдатель, вдохновитель и моральная поддержка, — подмигнула ей женщина. — Хотя... если сможешь остановить Адриана от героических подвигов, это уже помощь. Вчетвером они обступили дерево. Анарка, встав на колени, колдовала с крестовиной, тихо бормоча себе под нос: — Тут нужна не грубая сила, а женская смекалка… — Я все слышу, — буркнул Агрест. — И слава Богу, — фыркнула она. — Держу! — прокричала Джулека, обняв ствол. — Я тоже! — Роуз почти висела на одной из нижних веток. — Оно шевелится! — паниковал потрепанный блондин, стоя по другую сторону, как будто пытался усмирить дикого зверя. — Потому что ты его качаешь, балбес! — не выдержала Анарка и затянула последний болт. — Все. Отпускайте! Елка осталась крепко стоять. — Стоит? — с затаенным трепетом спросила Маринетт. — Стоит… — прошептал Адриан, отступая на шаг. — Первая елка, которую я установил сам, — заявил он гордо. — Сам? — рассмеялась по доброму голубоглазая блондинка. – Давай гирлянду сюда, герой, — Роуз поднялась на табурет, чтобы украсить дерево. — Лови, — радостно отозвался Агрест и в этот момент сделал шаг назад. Опрометчиво. Наивно и крайне неуклюже. Потому что за ним осталась небольшая лужа от растаявшего снега с еловых веток. Подошва его кроссовка соскользнула, ноги уехали вперед, и он с хлопком осел на пол, с выражением чистой трагедии на лице. — АААААА!! Все замерли. — Ты в порядке? — первой сорвалась с места Маринетт. — Мое достоинство точно нет… — простонал Адриан, растирая задницу. — Все остальное... под вопросом. И тут Анарка не выдержала. Захохотала. Потом Джулека. Даже Роуз присела на корточки, задыхаясь от смеха. Маринетт, уставившись на перекошенное лицо друга, попыталась сдержаться... и не смогла. Смех вырвался наружу. Чистый, искренний, освобождающий. — Это была лучшая посадка на задницу, которую я когда-либо видела, — фыркнула мадам Куффен, хлопая себя по бедру. — Снято с двух ракурсов, кстати, — добавила Джулека, поднимая телефон. — Удалите это или я… — начал было пострадавший, но его голос утонул в хохоте. Через пару минут, когда он все же выбрался с пола, героически сев на подушку и обложив себя пледом и кружкой какао, они продолжили наряжать елку. Гирлянды заблестели. На ветвях закачались шарики и деревянные игрушки, раскрашенные вручную Маринетт. Верхушку украсила звезда, которую с минимальными повреждениями установила Роуз, грациозно балансируя на табурете. Мари, устало усевшись на диван, наблюдала за всем этим действием, тихо раздумывая на тем, что может быть идеальное Рождество не то, где все идет по плану. А то, где кто-то падает, кто-то смеется, кто-то поддерживает. И в итоге все вместе ставят елку, которая теперь будет хранить в себе не только запах хвои и дух Рождества, но и память о том, как было по-настоящему тепло и весело.

***

К вечеру «Либерти» стала похожа на волшебную шкатулку. Свет из окон лился теплым янтарным сиянием. Аромат запеченного мяса, корицы и горячего шоколада тянулся по набережной, напоминая и домашнем уюте, которого многим не хватало. Праздничная суматоха накрыла корабль с головой. На камбузе вовсю колдовал Том Дюпен в фартуке, с рождественским пряничным человечком на груди. Он заботливо поливал ароматную индейку соком, напевая себе под нос. Сабин следила, чтобы никто случайно не утащил еще горячий кекс, периодически отгоняя голодного Адриана, размахивая деревянной ложкой по воздуху, словно он был нахальной мышью. В гостиной гомонили голоса, смех, играл тихий джаз. Пришли почти все: Аликс и Зои, которые раскладывали подарки под елкой, перешептываясь и что-то проверяя в телефоне. Нино и Айван, занятые настройкой аппаратуры и клавиш, вспоминали старые хиты Банды котиков. Марк и Натаниэль устроились на полу с бокалами пунша, тихо споря о цветовой гамме елочных игрушек. Милен помогала Анарке сервировать стол, Роуз вытирала бокалы, Алья расставляла свечи. А Ким, не желая оставаться в стороне, просто откупорил бутылку шампанского и занялся "эмоциональной поддержкой команды". Все было почти готово. Не хватало только Маринетт. Она стояла в своей каюте у иллюминатора, разглаживая невидимые складки на своем платье. Джулека сидела на кровати, наблюдая за ней. — Все хорошо, — сказала она. — Ты выглядишь прекрасно. Почти как всегда. — Почти, — тихо ответила девушка, поправляя волосы. — Просто… теперь все по-другому. — Они тебя любят, Мари. Это никуда не делось. Даже если ты считаешь иначе. Та усмехнулась, но в ее взгляде все еще было что-то уязвимое и больное. Голубоглазая подняла со стола сделанную ей накануне рождественскую композицию из нобилиса , задекорированную ветками илекса омелы и цветами пуансеттии. — Пойдем, пока никто не решил, что ты снова спряталась, — подмигнула Джулека и встала, чтобы открыть дверь. Маринетт вдохнула глубоко. Опустила пониже свое творение, скрывая округлившийся живот за ветвями лапника, и вышла в гостиную. Гул голосов, смех, перезвон посуды. Все стихло почти сразу. Дюпен-чен сделала несколько шагов вперед, аккуратно, почти неслышно, словно боялась спугнуть тишину, которая вдруг стала такой живой. Композиция в ее руках больше не казалась щитом. Она несла ее как дар, то, чем больше не могла владеть в одиночестве и хотела подарить миру. Она подошла к краю праздничного стола. Опустила глаза, будто собираясь с мыслями, и прежде чем поставить украшение в центр, остановилась. — Я… — Голос дрогнул. Джулека незаметно приблизилась, стоя позади, словно невидимый щит. Но Маринетт не отступила. Она медленно развернулась, подняла взгляд и продолжила чуть громче, не торопясь, выговаривая каждое слово, будто вытягивая их из груди одно за другим: — Простите меня. Мари посмотрела на родителей, на Анарку, что все это время были ее поддержкой и опорой. На друзей. Ее синие взволнованные глаза искали встречи с каждым пришедшим сегодня разделить с ней этот праздник. — За то, что пряталась. Избегала. За молчание. За то, что не делилась с вами… Ее пальцы все еще держались за ветки, будто цепляясь за привычное. — Я хранила эту тайну слишком долго. — ее грудь поднималась неровно, дыхание перехватывало. Как будто она стояла у края высокой скалы и собиралась прыгнуть с обрыва. — Думала, так будет легче. Что уберегу себя… и вас от лишних хлопот… Тишина была чуткой. Никто не перебивал. Нино, ставший случайным хранителем тайны, покрепче сжал ладонь своей возлюбленной. Алья с недоверчивым прищуром посмотрела на него, затем перевела обеспокоенный взгляд карих глаз на лучшую подругу. Аликс и Ким перестали перешептываться и во все глаза смотрели на брюнетку, не понимая, чего ждать. Адриан мягко улыбался и медленно кивнул в знак поддержки, которую метиска тут же ощутила и заговорила дальше: — Но правда в том, что это меня разрушает. С каждым днем все сильнее. Потому что это не просто тайна. Это огромная и неотъемлемая часть меня. Она сделала вдох, короткий, нервный. — И я больше не могу делать вид, что ее нет. Да и больше не получится скрывать… Затем она аккуратно поставила композицию в центр стола, отняв от нее руки так бережно, как будто передавала самое дорогое. — Сейчас… я готова разделить ее с вами. Вы мои самые близкие друзья. Я надеюсь, что вы простите меня и примите… Я не знала как сказать вам такое… — она запнулась, глаза налились влагой, но она выдохнула. — Четыре месяца назад моя жизнь изменилась… И сейчас я стою перед вами не одна… Я беременна… — Голос ее задрожал, но не от стыда и боли, как это было прежде, а от трепетного волнения. Она поглаживала скрытый за пышным подолом животик и слегка улыбнулась, ощущая легкое движение внутри себя. Воцарилась тишина, в которой слышно было, как потрескивают свечи на столе и поскрипывает палуба под ногами. Даже воздух, казалось, стал гуще, плотнее. В это мгновение вдруг обрели вес каждый взгляд и каждое движение. Кто-то затаил дыхание, кто-то рефлекторно сжал плечи, будто от холодного порыва ветра. Восприятие обострилось до предела. Несколько долгих секунд никто не двигался. И этого было достаточно, чтобы сердце Маринетт снова забилось в горле. Но потом. Джулека сделала первый шаг. Медленно подошла и обняла ее уже не как подругу, а как женщину, пережившую страх и сделавшую выбор. — Ты такая сильная, Мари, — прошептала она. — Я горжусь тобой. Адриан молчал. Его взгляд был спокойным, как и все, что было между ними в последние месяцы. Он просто чуть заметно кивнул ей. Коротко, ясно. Алья, кажется, забыла, как дышать, но тут же шагнула ближе и вдруг остановилась, глядя на лучшую подругу так, словно впервые видела ее по-настоящему. Слезы, собравшиеся в уголках глаз, медленно скатились по щекам, оставляя за собой мокрые дорожки. — Ты серьезно? — хрипло прошептала она. — То есть… все это время?.. Почему ты не сказала… мне? — выдохнула она. — Я… Я ведь… Девочка моя, Я ведь всегда рядом… — Я… да, — Маринетт чуть кивнула и стыдливо опустила взгляд. — Уже двадцать недель. Аль, мне так стыдно… Поверь… Я просто не знала как сказать… Только теперь Дюпен-Чен перевела взгляд на остальных. Аликс застыла с бокалом в руках, Зои прижала ладонь к губам. Милен моргнула несколько раз, будто не сразу поняв, что происходит, а потом вдруг заулыбалась — искренне, по-детски. — Офигеть… — выдохнул Ким. И в его голосе прозвучало что-то неожиданно мягкое. Он подошел, протянул руку, но не найдя нужных слов просто неловко обнял Мари, хлопнув ее по плечу. — Ты крутая. Реально. — он отступил немного, шумно втянув воздух, точно пытался проглотить переполняющие его чувства. — Вот это да… — воскликнула Аликс. Но в ее голосе не было упрека. Только легкий шок и… восхищение. — Значит, в банде теперь на одного участника больше. — добавила она уже широко улыбаясь и почесывая макушку. — Спасибо, что сказала, — негромко произнес Нино, чуть отступив назад пропуская Зои обнять героиню вечера. Его глаза встретились с ее, и в этом взгляде было: «Я сдержал обещание. И горжусь тобой». — Мы с тобой, Мари, — тихо добавил Натаниэль. Он посмотрел на нее так, как смотрят на восход солнца над океаном. С удивлением, нежностью и тихим трепетом. У него всегда было особенно теплое отношение к однокласснице. И сейчас он просто не мог не поддержать ее. — Это чудо. — проговорила Милен. — Ты сама чудо. Гул эмоций начал спадать. Смех и удивление растворялись, уступая место тяжести, вдруг повисшей в воздухе. Напряжение нарастало, как перед грозой. Казалось даже Либерти затаила дыхание. — Прости, Маринетт, — осторожно подала голос Аликс, глядя на нее почти исподлобья, как будто боялась быть бестактной. — Но… когда ты вообще успела?.. Алья покосилась на нее с очевидным упреком, но видно было, что вопрос витал в мыслях у всех. — И… если не секрет…кто отец? — тихо добавила Милен, почти шепотом, как будто боялась разрушить волшебство момента. Словно по команде, все взгляды снова обратились к метиске. Друзья притихли, предчувствуя, что за словами о новой жизни последует правда, которую не так просто принять. Дюпен-Чен молчала несколько долгих секунд. Пальцы сжались в кулак. Она чувствовала, как по спине медленно прокатывается дрожь, не от холода, а от предчувствия неизбежного. Слова стояли у горла, горькие и тяжелые. Внутри все сжалось в тугой ком: память, страх, стыд, обрывки боли, которые долго прятались под слоем повседневности. Губы дрогнули, но голос все еще не шел. Все тело казалось неподвижным, словно внутри нее шло сражение между желанием остаться в укрытии и потребностью освободиться. — Это… не совсем просто… точное сложно… не знаю как… как сказать это не испортив праздник, — наконец произнесла она. Голос чуть дрожал. — И это совсем не то, о чем я мечтала… Джулека сжала ее плечо, не говоря ни слова, просто оставаясь рядом. — Но если я уже решила не прятаться… — Мари набрала побольше воздуха в грудь и продолжила: — Значит, я должна рассказать и это. Она опустила глаза в пол. В этот момент Том, наконец, подошел и обнял дочь. Просто молча, как в детстве. И, превозмогая себя, метиска принялась рассказывать о событиях, перевернувших ее жизнь. Маринетт говорила осторожно, будто шла по тонкому льду. Каждое слово - как трещина под ногами. Она не прятала дрожь в голосе, не уводила взгляд, а наоборот, словно искала в глазах друзей опору или спасение, чтобы не упасть под тяжестью всей правды. Она говорила медленно. В груди жгло, но она не останавливалась, выплескивая всю свою боль. И когда метиска замолчала, все внутри застыло. Тишина, воцарившаяся в моменте, стала другой. Густой и осязаемой. Признание, упавшее в эту тишину, не имело формы. Оно несло с собой слишком многое: страх, растерянность, сочувствие и боль, не поддающуюся объяснению. Взгляды друзей метались между Маринетт, друг другом, полом и потолком, потому что смотреть в лицо чужому горю, не зная, как помочь, было труднее всего. Никто не произнес ни слова. И это было не молчание отвержения или жалости, а скорее поиск правильных слов, которых, может быть, и не существовало. Только глаза, полные разных оттенков любви. Кто-то сжал локоть соседа, кто-то опустил голову. Кто-то вытер слезу, не заметив, как она появилась. Но во всем этом не было осуждения. Не было больше никаких вопросов. Только тихое всепоглощающее принятие и поддержка. Потом Алья первой протянула руку, за ней Аликс, Натаниэль, Ким. Один за другим они подступали ближе, будто строили вокруг нее живой круг. И в какой момент Маринетт ощутила, что все ее друзья стояли вокруг нее, обнявшись. А она стояла в центре, словно сердце, связывающее всех в одно целое. Слезы счастья хлынули из глаз. Как же ей не хватало ее родных и верных товарищей. Она прикрыла глаза и позволила прожить себе этот момент, пропуская сквозь себя все тепло и любовь, охватившую всех на лодке. — Спасибо, — прошептала Маринетт, уже не пытаясь сдерживать слезы. — Спасибо, что выслушали. И остались рядом. — Мы с тобой. И с малышом, — проговорила Зои. — Всегда. — Это не то Рождество, на которое вы могли рассчитывать… — выдохнула Дюпен-Чен, сжимая в ладонях чью-то теплую руку. — Возможно, — согласилась подруга. — Но, может, именно такое нам и было нужно?.. самое настоящее и семейное, — дополнила Алья и погладила ее по спине. — Без масок. Без фальши. На камбузе пискнула духовка, словно напоминая, что жизнь продолжается. Где-то в углу блестели гирлянды, покачивались игрушки на елке. Аромат специй и запеченной индейки снова заполнил пространство. И Анарка, решив напомнить собравшимся о поводе сего застолья, сказала: — Давайте уже по местам матросы. Сегодня сочельник. Мы вместе, а значит нам есть что праздновать…

***

Когда стол опустел, а свечи догорели, Нино переключил музыку. Плавный джаз сменился новыми хитами, и гости потянулись один за другим в центр комнаты, где уже смеялись, танцевали и кружились в мягком рассеянном свете гирлянд. Аликс пританцовывала с бокалом в руке, Марк пытался заставить Натаниэля двигаться в такт, а Сабин, улыбаясь, поправляла сползшую скатерть. Анарка с Томом под шумок открыли еще одну бутылку шампанского. Маринетт стояла немного в стороне, поглаживая рукой округлившийся живот, ощущая, как малыш внутри будто прислушивается к этому шуму, к голосам, к музыке. Она не танцевала, просто наблюдала. С теплом. С радостью. С легкой ласковой тоской по временам беззаботного детства. И вдруг ее осенило. Во всем этом веселье не хватало только одного человека. Луки Куффена. Он всегда был душой компании, даже не стараясь привлечь к себе внимание. Люди тянулись к нему сами. Парень являлся счастливчиком, которому досталась невероятная харизма и яркая, притягательная внешность, еще и превосходное чувство юмора. Девушка прикрыла глаза, и тут же перед ней вспыхнул образ парня с небесно-голубыми волосами и обаятельной улыбкой, той, от которой у нее подкашивались колени. Открыв веки, ее взгляд устремился на елку, переливающуюся цветными огоньками. И в эту же секунду ее пронзило острое, настойчивое, как импульс, желание написать ему. Поделиться с ним этой теплой, почти сказочной атмосферой праздника, в которой ей так не хватало его присутствия. Маринетт осторожно оглянулась и, убедившись, что никто не смотрит в ее сторону, взяла свой телефон со стола. И, прижимая его к сердцу так, чтобы никто не заметил, она незаметно выскользнула вглубь коридора. Там, укрывшись в полумраке и тишине, она открыла чат с Куффеном. Несколько секунд брюнетка смотрела на экран, ощущая, как учащается ее дыхание. — Глупость какая… — прошептала она хихикнув. Нажала на запись. — Привет, Лука… — она улыбнулась, и голос ее наполнился теплом. — Я знаю, у тебя еще не наступило Рождество. Я правда хотела подождать. Очень хотела… Но не выдержала. Она на мгновение замялась, будто собиралась с силами. — Просто тут все… такое волшебное. «Либерти» в этом году украшена как в сказке. И тут все собрались сегодня. Смеются, танцуют. Скоро подарки будем распаковывать… и я подумала о тебе. Тебя так не хватает всем… Мне… Сильно... Так, что прямо в горле запершило. Ты ведь всегда был частью этого уютного праздничного безумия. Самой его сердцевиной. И я… — она чуть тише добавила, — я очень скучаю. Мари задержала дыхание, и повисла небольшая пауза. Где-то на фоне было слышно, как веселятся друзья. — Знаешь… Я представляю тебя сейчас в дороге… где-то среди чужих городов или на сцене, где-то в окружении света, проводов, гитар… у тебя в руке кофе из автомата... И мне так хочется, чтобы у тебя все-таки было сегодня что-то... по-настоящему теплое и родное... Свое… Привычное… Маринетт чуть помолчала, затем продолжила, но уже тараторя все, что шло в голову: — Я не знаю, кто рядом с тобой в эту минуту. Может быть, кто-то из команды или Джагедд… или ты один… а может ты с новыми друзьями. И вы шумно смеетесь в дорожном трейлере. Но я хочу, чтобы рядом с тобой был хотя бы этот момент. Наш. Маленький. Тихий. Она улыбнулась, и это было слышно. — Пусть у тебя случится Рождество, в котором все звучит по нотам. Даже если вокруг тебя полный бардак. Пусть кофе будет не просто горячим, а согревающим. И пусть люди будут живыми, душевными, а музыка такой, чтобы до мурашек. Ты заслуживаешь самых настоящих чудес, Лука. Просто за то, что ты — это ты. С Рождеством тебя. Надеюсь, ты почувствуешь, как я посылаю тебе немного своего тепла отсюда. Того самого... Нашего. Каким были наполнены каждая наша встреча. Она почти хотела закончить… но добавила: — И да... Улыбнись… Даже если очень устал… Улыбнись для меня… Ты красивый, когда улыбаешься. С Рождеством, Лука. Ее палец чуть замешкался, а потом уверенно нажал «отправить». Сердце гулко ударило в груди. И на секунду она почувствовала себя почти счастливой. Дюпен-Чен заблокировала телефон, собираясь вернуться к остальным, когда экран вновь мягко мигнул. Вибрация — короткая, почти трепетная. Маринетт замерла. Она не успела сделать и шага, а он уже ответил. Сердце заколотилось. Это было не просто сообщение. Лука записал для нее видео. И добавил подпись: «А теперь ты не только услышишь, но и увидишь меня». Она открыла. На экране показался теплый свет лампы внутри маленького трейлера. На заднем фоне лежала гитара, какие-то вещи, чуть перекошенные шторы на маленьком окне. Лука сидел на диване в черной футболке и шортах. Волосы, как обычно, растрепаны и чуть влажные, под глазами синяки. Он явно был вымотан. Но широко улыбался. И это была не просто улыбка, а счастливая улыбка на выдохе. Настоящая, не сдерживаемая, как у ребенка, когда сбылась самая большая мечта. И тот самый взгляд, что проникал глубоко под кожу, в самое нутро. — Мари… ты даже не представляешь, — он усмехнулся и заговорил тише, будто боялся спугнуть момент. — Это лучший подарок. Серьезно. Я сейчас где-то под Остином, в Техасе. Солнце шпарит как в июне. Я сижу в трейлере после саундчека, окна нараспашку, пальмы за стеклом и какой-то мужик жарит барбекю у сцены. И вдруг твой голос… — отчитался парень и уже более медленно и эмоционально продолжил: — Ты не представляешь, как сильно ты вовремя и как я скучал по твоему голосу. Я теперь весь день буду ходить с этой идиотской улыбкой… Он откинулся назад на спинку дивана, поправил гитару, которая чуть не упала на пол и выдохнул, прежде чем продолжить. — Прости, если выгляжу как зомби, просто… это не важно… важно лишь то, что ты сделала мой день. Тут невыносимая жара и совсем не ощущается привычного праздника. Но ты вселила в меня Дух Рождества! Ты это сделала, Мари… Парень перевел взгляд своих лазурных глаз в камеру. Они блестели так ярко, что можно было ослепнуть. — Маринетт… — голос Луки стал мягким, бархатистым, с легкой хрипотцой. — С Рождеством тебя, Родная, — он произнес это особенно тепло, чуть мягче, с интонацией, в которой было больше, чем просто поздравление. — Ты как маленький огонек в этой суматохе. Все вокруг гудит, а я слушаю тебя. И в внутри все замирает. Спасибо тебе. Просто за то, что ты есть. Ты не представляешь, как это важно. Слышать тебя, чувствовать… даже на расстоянии. Куффен тихо засмеялся: — За смелость не просто написать, а подарить возможность услышать тебя. За то, что помнишь про меня в этот день. Ты — моя мелодия, которую я никогда не переставал носить в себе. Он смотрел в камеру, и в его взгляде не было ни боли, ни ожидания. Только радость. Живая, простая, теплая. — Ты правда умеешь создавать волшебство. Ты моя рождественская фея. Серьезно. Лука устало зевнул, и оба рассмеялись. Каждый по свою сторону экрана. Неожиданно послышался голос Джагедда, а за ним еще чей-то. — Все. Надо бежать. Меня зовут. И это, наверное, к лучшему, а то скажу слишком много или начну тебе стихи читать. А я музыкант. Так что лучше потом спою для тебя. Он игриво подмигнул, помахал рукой и добавил, уходя из кадра: — С Рождеством, моя мелодия. Береги себя. И не забывай, что я рядом. Всегда. Видео закончилось. А тишина после его слов казалась обволакивающей. Маринетт медленно опустила телефон. Щеки горели. — «Моя родная…» Как он это делает? Всегда так просто. И так… прямо в самое сердце. Она накрыла рот ладонью, смеясь и плача одновременно. Слезы текли сами собой, не от боли, не от груза. А от чего-то ласкового, глубинного. Он называл ее "родная", так буднично и легкого, словно для них это в порядке вещей. И от этого в ней все звенело щемящей нежностью. — Родная… Как будто мы уже… есть… Господи, Лука… — прошептала она, качая головой. — Ты просто взял и… обезоружил меня. И тут ребенок снова дал о себе знать. Сначала легкое движение. Потом отчетливый толчок, словно барабанная дробь. Потом еще. — Эй, ты чего, малыш? — она приложила ладонь к животу, слегка улыбаясь сквозь слезы. — Тебе тоже нравится, да?.. Знаю, он тебе по душе… Он снова шевельнулся, так ярко, что она фыркнула от неожиданности и счастья. Это было настолько вовремя, что Мари не выдержала. Нажала на «запись» еще раз, но теперь ее голос звучал с другой интонацией: теплой, легкой, почти играющей. — Слушай, ты такой счастливый там… я не уверена, что вообще когда-нибудь видела тебя вот таким. Ты сияешь. И я не про освещение в трейлере. Это ты сам. Она сделала паузу, потом чуть тише добавила: — И да… родной, — повторила она осторожно. Почти шепотом. Но с тем самым ударением. — Мне… нравится, как это звучит. Наверное, даже слишком. — Дюпен-Чен снова засмеялась, уже смущенно. — Я прям покраснела. И хорошо, что ты не видишь, как. На фоне часы пробили полночь. И послышался звонкий голос Роуз: — Время подарков! — воскликнула она. Следом раздался гул из разных голосов и смеха. — У нас уже поздно. Надо уже собираться спать, а то… Пер-Ноэль ко мне не придет. Он же не любит, когда кто-то не ложится вовремя и озорничает. Маринетт с трудом сдержала смешок, замолчала на секунду и продолжила чуть мягче: — Спасибо, Лука. За это видео. За твой свет. За все. — Спокойной ночи, мой… мой чудесный… — она осеклась и тут же зашептала: — Любимый музыкант…. Черт… — раздался шлепок от того, что девушка ударила себя по лбу. — О Господи, что?.. Что я несу… Я… хотела сказать… Лука просто… просто спать хочу, прости. Спокойной ночи. До завтра. Несмотря на весь сумбур в конце, она не стала стирать и записывать новое сообщение. Зажмурившись Мари просто нажала “Отправить”. — Будь что будет, — шепнула она себе под нос. Сегодня ей особенно хотелось быть настоящей и не думать над сказанным. Просто быть в моменте.