Внезапное счастье.

Жизнь говорит в шёпоте — не крикни в ответ. Любовь приходит в тишине — не задай ей вопросов. Тот, кто слышит сердце, не нуждается в доказательствах.

Халиль Джебран

***

На «Либерти» было уже совсем тихо. Только Роуз и Джулека копошились на кухне, стараясь навести хоть какой-то порядок после праздника. Анарка сидела за столом и бубнила что-то про отличный бардак, из которого рождается хаос, а с того - мироздание. Девчонки пытались спорить. хотя знали, что это бесполезно. Джулека уже давно смирилась к бытовому разгильдяйству матери и время от времени сама наводила чистоту на плавучем доме. Хотя стоило признать, что с переездом Маринетт здесь стало гораздо чище и уютнее. Куффены к Дюпен-Чен относились как к хрустальной вазе. Берегли ее и старались снять с нее любую физическую работу, будь то уборка или походы за продуктами. Вот и сейчас Маринетт велели расслабиться и отдыхать. Не в силах спорить с подругами, девушка уселась на диване возле елки и мечтательно засмотрелась на летящие за иллюминатором снежинки. Спать совсем не хотелось. В голове все еще вертелись последние слова Луки. И она никак не могла перестать глупо улыбаться, чем уже не раз привлекла внимание друзей. Телефон в ее руках неожиданно ожил и оповестил о новом сообщении. Она обернулась в сторону камбуза и, убедившись, что за ней никто не наблюдал, убавила громкость и нажала на загрузку кружка, присланного Лукой. — Мари… Она смотрела на его загорелое и непривычно румяное лицо и не могла сдержать улыбки. С трудом верилось, что этот счастливый парень еще совсем недавно был чем-то обеспокоен или тем более расстроен. Ее сердце сжалось где-то под горлом. Руки задрожали от переизбытка эмоций. Внутри было и тревожно, и сладко одновременно. Брюнетка не помнила, ощущала ли она вообще хоть что-то похожее на это за всю свою жизнь. Этот потрясающий парень вызывал в ней целый шквал разнообразных эмоций, желаний и мыслей, что Мари даже немного побаивалась этого. Голос Луки пробирал до мурашек. Он старался говорить тихо, отчего был низкий, чуть хриплый, но как всегда мягкий и согревающий. Как плед на ее плечах в эту минуту. — Милая... это ты сейчас меня добила… Маринетт поднесла телефон ближе и замерла, вглядываясь в сияющие глаза и алеющие скулы парня… — Знаешь, как это звучит?.. Когда ты говоришь «родной»... и потом это твое «мой…»... У меня, кажется, сердце сыграло аккорд, которого я раньше не знал и не уверен, что он вообще существует. Она зажмурила глаза. Его слова, его взгляд, улыбка - все в нем будто разжигало в ней пожар. Было горячо. Слишком. Она смотрела видео, и взгляд невольно скользил по его губам, шее, на которой время от времени дергался кадык, по его широким плечам. Он был. невозможным. Таким, каким прежде она не видела его. Мари смотрела на него, и единственное, о чем она жалела в этот момент, что нельзя было коснуться его сквозь экран, ведь ей так сильно хотелось этого. Огладить. Его сильные руки, будто выточенные из мрамора и солнца, казались ближе, чем любые слова. Она поймала себя на мысли, что хочет уткнуться носом в его шею, почувствовать его запах, ощутить, как бьется его пульс под кожей. Хотела смущать его еще больше. Почему он вообще был одет в такую крошечную майку еще и без рукавов? Он был невероятно хорош собой. Эти сильные руки, рельефные предплечья. Он, кажется, стал еще более притягательным, чем раньше. И определенно точно его тело стало более подкаченным. Он был красивым. И сексуальным в своей растерянности и наивной детской радости. Он не боялся показаться слабым в своем смущении и открытости. Он был с ней предельно откровенен. Возможно, не в словах. Но определенно точно в своих действиях. Он показал ей себя. Свою реакцию. Без фильтров и напускного хладнокровия. И это было трогательно. Слишком трогательно. Он слышал ее. Он понял ее. Даже то, что не было сказано, но было где-то между строк. И не посмеялся над ее нелепостью, не испугался ее неопределенности. А... принял. Улыбнулся в ответ и показал себя. — Я же типа рок-звезда, а тут сижу, как подросток под елкой… Дюпен-Чен тихо засмеялась, прикрывая рот ладошкой, чтобы не привлечь внимания девчонок. Щеки горели. Ее трясло от переполявшей ее нежности, от смущения, от счастья. — Пер-Ноэль теперь точно придет. Я лично прослежу. — Господи, Лука… — прошептала она, смеясь и дрожа. Она прослушала сообщение еще дважды. Первый раз, приложив динамик к уху, чтобы расслышать каждый его вдох. Второй — смотрела почти без звука, чтобы запомнить, как ярко сияли его глаза и как одурманивающе, обворожительно он улыбался. И каждый раз, когда он говорил: родная, милая, ее лицо смягчалось, словно он в этот момент гладит ее по волосам и шептал ей эти ласковые слова прямо на ушко. Малыш в животе снова пошевелился. слегка, будто перекатывался. — Ты тоже слышал, да? — прошептала она, усаживаясь поудобнее. — Да, он мне тоже нравится… В этот момент почти незаметно приблизилась Джулека. Она остановилась на секунду. Увидела Маринетт, такую уютную и домашнюю, завернутую в теплый плед. На ней отсвечивали огни от елки. В руке она держала телефон и что-то тихонько шептала с тихим счастьем в глазах, которое, наконец, проступило сквозь все ее защиты. Девушка ничего не сказала. Она просто достала свой смартфон и сняла несколько фото и даже короткое видео. Слов не было слышно, а за пледом не видно было и живота. Только она в своей маленькой Вселенной такая настоящая и живая, какой давно не была. Не долго думая, она отправила эти кадры брату с одной фразой: “Она сияет и причина тому - ты! Только не отступай братишка! С Рождеством Лу”. После этого младшая Куффен тихо удалилась и вернулась к беседе со своей возлюбленной. А Маринетт сидела еще долго пересматривая последние пару видео, что отправил ей сегодня Лука.

***

Дюпен-Чен проснулась от шепота чьего-то тихого голоса, не сразу поняв, где находится. Глаза открылись медленно в полумраке, и первое, что она увидела — пушистый плед, соскользнувший на пол, и угол яркой оберточной бумаги под все еще светящейся елкой. — Доброе утро, спящая красавица, — послышался голос Роуз, где-то совсем близко, веселый, немного шепелявый от сдерживаемого смеха. Маринетт приподнялась на локтях, быстро моргая. Оказалось, она уснула прямо на диване. Кто-то заботливо подложил ей под голову мягкую подушку, а сверху укрыл пледом, подоткнув его по бокам, как одеяло в детстве. — Вы меня укрыли? — спросила она хрипло, удивленно. Голос еще не проснулся. — Мы пытались тебя разбудить, — пояснила Джулека, присаживаясь рядом. — Но ты спала так крепко, что у меня не поднялась рука. Даже мама не стала спорить. — А еще тебе явно снилось что-то очень хорошее или кто-то очень важный, — добавила Роуз, и обе подруги рассмеялись. Маринетт немного покраснела, потянулась и зевнула, прикрываясь краем пледа. — Ничего такого, — попыталась оправдаться девушка. — Я просто решила провести ночь у елки… Ну, вообще-то, — она хитро прищурилась, — это было стратегическое решение. Вот так. Да. Просто я хотела быть первой, кто доберется до подарков. — А-а-а! Так вот почему ты свернулась калачиком, как котик, прямо у основания праздничного алтаря, — Джулека вытянула руку и хлопнула ее по коленке. — Все понятно. — Слушай, ну если бы ты видела свое лицо во сне… — Роуз театрально всплеснула руками. — Ты улыбалась! Я такой счастливой тебя уже давно не видела. — Ага, — лениво отозвалась Джулека, присаживаясь на край дивана с кружкой горячего кофе в руках. — Именно поэтому ты всю ночь спала с телефоном в обнимку, как с плюшевой игрушкой. И даже сейчас посмотри на свою руку, — она ткнула пальцем в ладонь подруги, где все еще лежал зажатый смартфон. — Ты его, похоже, даже во сне не отпускала. Маринетт машинально опустила взгляд и тут же вспыхнула, будто ее поймали с поличным. — Ч-что? — голос у нее на секунду дрогнул. Она медленно опустила взгляд, и точно, в пальцах все еще был сжат ее телефон. Она резко сунула его под плед. — Я… Это просто… на случай будильника! Дюпен-Чен наивно надеялась, что девчонки не заметили ее чересчур радостного лица вчера. И что ее переписка с Лукой не привлекла их внимания. Но, судя по всему, она настолько размечталась о парне, что не заметила, как уснула. И теперь явно заинтригованные ее состоянием подруги просто так от нее не отстанут, пока она не расскажет хотя бы часть правды. Роуз прыснула от смеха, а Джулека безжалостно продолжила: — Интересно, это который из них вибрировал около двух часов ночи, а потом ты что-то шептала себе под нос и улыбалась, как в романтической комедии? — Ты подглядывала?! — выдохнула Мари, у которой в ту же секунду покраснели уши, щеки и даже шея. — Да нам не надо было подглядывать. Ты сияла, как елочная гирлянда, — заметила Роуз. — Мы просто оставили тебя в покое, потому что ты выглядела… ну, очень уж счастливо… Маринетт вжалась в плед, уткнулась носом в спинку дивана и зашипела сквозь зубы: — Я думала… вы… никто… вы же не знали… — последние слова она почти прошептала, глядя куда-то в угол ковра. — А мы не знали, официально, — подняла бровь Джулека. — Но у нас есть глаза. И уши. И слишком уж довольный голос моего брата вечера поздравлял нас с Рождеством. И подруга, которая не умеет прятать улыбку, когда ей шлют сообщения с этим же голосом произносящие так пронзительно слова «милая» и «родная». — Ох боже… — простонала Маринетт, накрывая лицо обеими руками. — Вы и это слышали?.. Это худшее Рождество в моей жизни. — Не ври, — подмигнула Роуз и протянула ей первый подарок из-под елки. — Оно у тебя самое лучшее. По тебе это видно. И не стоит этого стесняться и скрывать свое счастье. И пока Маринетт, все еще пунцовая и потерявшая остатки самообладания, пыталась собрать себя обратно в кучку, подруги весело засмеялись и начали открывать подарки — под шелест бумаги, звон лент и веселые подколы. Брюнетка все еще сидела на диване с подарком в руке и делала вид, что ничего такого и не произошло, пряча смущение. — Ладно, возможно… — все же сдалась она, согласившись с подружками. — О-о-о-о! — протянули обе хором, и Роуз тут же полезла под елку, чтобы разрядить атмосферу и вытащить самую большую коробку. — Все, все, теперь нам срочно нужно открывать подарки, пока мы не начали устраивать допрос с пристрастием. Блестящие коробки, перевязанные лентами, пестрели под их руками, словно кусочки волшебства, пока ловкие пальцы разрывали очередную обертку. Девочки расселись на полу, кто на подушке, кто на ковре, и начали разбирать подарки, смеясь, комментируя упаковку, благодарно визжа при виде мелочей и аксессуаров. Комната наполнилась треском бумаги, шелестом лент и счастливыми восклицаниями. Маринетт смеялась вместе с ними, все еще чувствуя теплую тяжесть сна на плечах и легкое покалывание на губах, как будто ее и правда целовали во сне. И тут она заметила одну коробочку, выбивавшуюся из общей пестрой массы. Узкая, плоская, прямоугольная, завернутая в розовую оберточную бумагу, не блестящую, а матовую, с красной полупрозрачной лентой, завязанной аккуратным неторопливым узлом. Ни имени, ни открытки. Ни намека на отправителя. Она потянулась к ней осторожно, словно к чему-то хрупкому. Легко перевернула, вдруг имя прячется снизу. Но и там не оказалось никаких подписей. Наклонила под проникающий из иллюминатора свет, проверяя, не пропустила ли она надпись? Может, кто-то карандашом подписал, не желая портить внешний вид упаковки. Но не было ничего. — Не знаешь, от кого? — тихо спросила Джулека, будто невзначай, подавая ей еще один небольшой сверток. Маринетт взглянула на подругу и увидела ее взгляд. Теплый, немного озорной. И, кажется, она ей только что подмигнула. Или же она и впрямь уже начала сходить с ума. Но младшая Куффен задорно рассмеялась и небрежно покачала головой, увидев краснеющие щеки метиски. И все встало на свои места. Сердце замерло. Дыхание перехватило. Она не открыла коробку. Только крепче сжала ее в ладонях. Через несколько минут, пока девчонки смеялись и обсуждали полученные подарки, Мари, не привлекая внимания, осторожно вышла из гостиной, прижав подарок к груди. И только оказавшись в тишине своей каюты, под мягким светом иллюминатора и скрипом судна на воде, она позволила себе сесть на кровать, опустить ладони на коробку и медленно, почти боясь, потянула за край ленты. Узел развязался без сопротивления, будто сам ждал, когда ее руки коснуться его. Обертка мягко раскрылась, как лепестки цветка. Под ней оказалась плотная коробочка, такая же розовая с бархатистой поверхностью. Открыв крышку, Маринетт затаила дыхание. Это был простой, винтажный на первый взгляд, медальон на цепочке, чуть потертый, будто найденный на дне пиратского сундука. Идеальной овальной формы. Он был не большой, из золота, цвета утреннего солнца, тонко отлитый и гладкий, как речной камень, который долго держали в ладони. Его лицевая сторона была целиком инкрустирована ларимаром, редким, ярким, как летнее небо после шторма. Камень играл всеми оттенками лазури с молочными прожилками, как будто внутри застыла морская пена. Или дыхание самой стихии. Или взгляд Луки, в котором всегда отражалась глубина. Особенно, когда он смотрел на нее с той самой безмолвной нежностью, что не нуждалась в словах. Цепочка тоже заслуживала особого внимания. Она была невероятно тонкая, почти невесомая, словно шелковая нить из золота. Но, приглядевшись, можно было рассмотреть утонченное плетение: восьмерки, сплетенные в непрерывный узор, как символ бесконечности, как незавершенная мелодия, которую он все еще играл где-то там, далеко. Бесконечный музыкальный мотив, не знающий паузы. Цепочка была такой же, как и сам Лука, не громкой, но изысканной до каждой детали. Мари дрожащими пальцами едва коснулась камня, и по телу прошел отклик. Словно внутри все живое откликнулось на него. Перевернув медальон, она заметила гравировку: “Même loin, je t’entends. L. ” Внутри коробочки лежал конверт, а в нем оказалась фотография и письмо. Девушка узнала этот снимок сразу. Аэропорт. Их прощание. Она, уткнувшись носом в его ключицу, будто хотела исчезнуть, спрятаться в нем. Лука, целующий ее макушку, закрыв глаза, обнимал ее, как обнимают самого дорогого человека в жизни. Крепко и в тоже время нежно. Мари все еще помнила те ощущения. Ее разрывало от боли и обиды на сложившуюся ситуацию. Она только-только приняла свои чувства к нему и хотела признаться, но на нее давил груз нового осознания, что кто-то посмел осквернить ее. Брюнетка зажмурила веки, пытаясь сдержать непрошенные слезы и выровнить дыхание. Сейчас меньше всего хотелось возвращаться в тот ужасный день. Хотелось остаться в этом мгновении, когда она получила неожиданный подарок от самого прекрасного человека на свете. Отложив снимок в сторону, метиска взяла в руки обычный клетчатый листок, исписанный его почерком, немного неровным, но уверенным. «Маринетт. Иногда нужные вещи находят тебя в самый неожиданный момент. Мы выступали в Майами, и после концерта я долго не мог заснуть. Ноги сами понесли меня куда-то, и я оказался в лавке, в которую никогда бы не зашел специально. И на полке среди сотен безделушек я увидел его. Я взял его в руки, и я не могу объяснить тебе, как, но ощутил, что все в этом моменте было... правильно. Точно так, как и должно было случиться. Как будто кто-то уже знал, кому это украшение предназначено. И оно дожидалось только меня. И я не стал долго думать. Просто взял его, потому что почувствовал, что ты должна его носить. Что именно я должен подарить его тебе, не для того, чтобы привлечь твое внимание, а чтобы у тебя было что-то, в чем можно спрятать или наоборот, сохранить то, что тебе дорого. Не важно, чье фото ты вложишь внутрь: себя, семью, друзей или вообще ничего. Мне важно не это. Важно, что он будет рядом с твоим сердцем. Он будет напоминать тебе обо мне, не как о прошлом, а как о ком-то, кто просто был твоим. Кто когда-то слушал музыку твоего сердца и до сих пор слышит ее. А еще эта фотография. Джулека сделала ее и, что удивительно, прислала мне в тот же день. Я даже в самолет не успел зайти. Аэропорт. Ты и я. Последний момент. Когда я увидел нас… тебя и меня в этом прощальном кадре, как ты прижимаешься ко мне, как я целую тебя, как мы держимся, будто боимся исчезнуть… Я забыл, как дышать. Я помню, как боялся, что если отпущу тебя, то не переживу этого. И на снимке это всё видно. Я смотрел на фото и каждый раз не мог понять, как так случилось, что мы не заметили. Что я не увидел… Я не подозревал, что в нас было так много чувств. И только спустя столько месяцев я наконец-то понял: в этом моменте в нас было больше любви, чем мы сами осознавали. Иногда ты понимаешь это только со стороны, когда уже, возможно, поздно. Так вот. Я отправляю тебе этот медальон не как вопрос, не как напоминание, а как жест: тихий, но настоящий. Как тонкая нота, которая звучит в паузе между нами. Как взгляд, который ты замечаешь не сразу, но ощущаешь кожей. Как прикосновение к самой сокровенной мысли. Это не спешка с моей стороны и не попытка сблизиться. Это просто я — рядом, как ты когда-то была рядом со мной. И если ты вдруг решишь, что готова дать этим чувствам шанс — я здесь. Toujours… L. » Маринетт снова взяла фото и прижала ее к груди вместе с письмом. Она не плакала. Не улыбалась. Просто сидела, ощущая, как в груди становится тепло. Не потому, что стало легко. Нет. Она совсем не чувствовала желанной легкости. Это было нечто другое. А потому, что ее все еще заботился о ней, о ее чувствах. Потому что он не требует, а ждет. Медальон все еще лежал в ее ладони, сияя океаном. И в этом сиянии она впервые за долгое время почувствовала: не важно, как началась их история. Важно, с какой любовью Лука стремит ся продолжить ее. Когда-нибудь она наберется смелости и раскроет все свои чувства ему. Дрожащими от волнения пальцами она осторожно раскрыла украшение. Обе ячейки были пустые, но слева, прямо на месте фото, была надпись тончайшая, выгравированная полукругом прямо по поверхности: Tout ce que je nai pas dit est là. А в центре - миниатюрное сердце. Лука вновь не говорил прямо о своей любви. Не произносил этих слов вслух, но давал понять каждым своим поступком: Он любит ее. Внезапно тишину ее комнаты нарушил телефон, что оповещал хозяйку о наступлении 9 часов утра. Громкая мелодия заполнила пространство, возвращая Мари в реальность. Она подхватила телефон в руки, выключила будильник и в открыла заветный чат. Немного подумав, она встала и, сделав несколько шагов, уселась на кресло у иллюминатора. Укрылась пледом и, не колеблясь больше ни секунды, нажала «записать голосовое». — Доброе утро…Лука, — прошептала она, чуть осипшим, еще немного сонным голосом. — Это так глупо. Я завела будильник. Я ждала девяти утра, как будто это что-то особенное и что-то значит, но мне просто... очень хотелось быть первой, кто поздравит тебя, когда у тебя наступит "настоящий" праздник… В общем С Рождеством, Лука. Она сделала паузу, а потом осторожно добавила: — Спасибо тебе… за кулон. Я… не знаю, что сказать. Он потрясающий... Я никогда не видела ничего подобного. Этот камень… он как ты. В нем — музыка. В нем — тишина. И тепло. В нем целый океан… Он будто... говорит вместо тебя. Ты ведь знаешь, что я не ждала ничего. Правда. Я просто хотела… хотела поздравить тебя. Но это… Голос снова дрогнул, но она не стала останавливать запись. — Это очень… тронуло меня… Я… даже растерялась. И я не знаю, как ты это делаешь… Ты всегда знаешь наперед, что мне понравится… Такое ощущение, будто ты видишь больше, чем другие… слышишь то, что я даже себе не говорю вслух… Она чуть нервно усмехнулась, пытаясь вернуть себе легкость, ее молчание затянулось, было слышно лишь ее неровное дыхание. — Прости. Я звучу глупо наверное… и замолчала так не к месту… как человек, у которого внезапно закончились слова. А у меня же их обычно много. Даже слишком много. — прерывая паузу протараторила девушка. — В общем... поздравляю тебя еще раз с рождеством. И... я уже точно знаю что вставлю внутрь… Но пока это останется моим маленьким секретом. Спасибо тебе огромное… Не только за подарок… А за все, что ты для меня сделал и делаешь до сих пор. А в это же время, за тысячи километров от «Либерти», на другом конце света, рождественская ночь в Техасе была невыносимо жаркой, несмотря на то, что дневная духота отступила. Воздух был сухой и прозрачный, как стекло. Не было ни снега, ни привычного холода, только легкий стрекот кузнечиков где-то в траве за трейлером, отдаленно звучавшая музыка со сцены да глухой лай собак с ближайшего ранчо. Странное и явно не рождественское сочетание звуков сопровождало Куффена сегодняшним днем. Он впервые в жизни столкнулся с тем, что его окружает. абсолютно не знакомая и не соответствующая его представлению о рождественских традициях атмосфера. С одной стороны он кайфовал от того, что оказался в компание интересных и известных людей, музыкантов. Адреналин зашкаливал и ему хотелось наполнить себя этой безумной энергетикой. Но с другой стороны он скучал по своим родным. По семье. Канун Рождества всегда был для него особенным днем, не смотря на то, что семья Куффенов не была набожной. Но этот праздник хранил в его душе самые светлые и теплые воспоминания. Он для Луки олицетворял единство семьи и возможно это глупо и инфантильно для взрослого парня, но именно в эту ночь он позволял себе верить в волшебство и магию. Каждый год с ним происходило что-то чудесное и необъяснимое в этот день. Глупости, но Лука искренне продолжал верить в чудо. Вот и сейчас он только успел привести себя в порядок после выступления, которое, к слову, взорвало толпу. Фанаты подпевали его песни, хором визжали, свистели и требовали его выйти на Бис. Ну разве это не чудо? И вот, выйдя из душа с обмотанным на бедрах полотенце, Куффен наткнулся на отца, что уже само по себе невероятное событие. Обычно Джаггед предпочитал проводить время после концерта в компании девушек или своего единственного друга Крокодила Клыка. А тут он стоит перед сыном немного смущенный и держит в руках подарки. Подарки, обернутые в рождественскую пеструю бумагу. Это ли не рождественское чудо? Лука с удивлением — и, детской радостью, — улыбнулся: — Ты чего тут? — Разве не очевидно? — Джаггед ловко поставил у стены коробки с атласными бантами и продолговатый футляр. — Я пришел поздравить сына. Стоун протянул футляр парню с горящими глазами о широченной улыбкой. Он безумно хотел увидеть реакцию сына на свой подарок. Лука открыл кейс и совершенно ошеломленный от увиденного, поднял глаза, полные неверия и благодарности, на отца. Тот с гордостью достал новенькую гитару Gibson насыщенного василькового цвета с глянцевым корпусом и золотистой фурнитурой. — Ты ведь всегда хотел такую. Я ни раз наблюдал как ты пускал слюни на витрины магазина. Эта модель создана специально для тебя. Ты вырос, Лука. Ты невероятно талантливый музыкант и я горжусь тобой. И ты однозначно готов к большому звуку. Лука провел пальцами по грифу благоговейно, как по спящему зверю. У него сжалось горло. Это был не просто инструмент. Это была несбыточная мечта, которая впервые протянуло ему руку. Разве мог он подумать, что станет обладателям одной из самых дорогих гитар? Он даже произносить вслух не смел о подобных желаниях. И вот оно, рождественское чудо. И какая ирония, что Пер-ноэлем для него стал его отец, бросивший семью и желавший знать его большую часть его жизни. Это было неожиданно. Признаться честно, Куффен еще не привык к тому, что теперь в его жизни есть человек, которого он может называть папой. Он принял его в свою жизнь, дал ему шанс. Но в душе Лука так и не осознал, что это все происходит взаправду. И сейчас его переполняло буйство разных эмоций, и он не знал, как передать их словами. Все, что он мог - это крепко обнять отца и прошептать: — Спасибо… пап. Но Джаггед не закончил. Он поднял из общей стопки еще одну коробку. Она отличалась от остальных. Она была обернута в крафтовую бумагу с винтажными рождественскими рисунками и перевязанную яркой синей лентой с красивым бантом. Джаггед прищурился, будто вот-вот начнет рассказывать таинственный секрет: — А вот это… — Он подкинул коробку в руках и с нарочито невинной интонацией добавил: — Это… нечто особенное, что точно снесет тебе крышу! Передача по моему личному каналу. Одна очень упорная девушка настояла, чтобы все было вручено «вовремя»… — Он поднял бровь. — И знаешь, я никогда не сомневался, что вы с ней… ну… сойдетесь… Лука, смутившийся от слов отца и одновременно с этим светящийся от счастья, замер на месте, боясь пошевелиться. Увидев, как изменилось лицо сына, Джаггед вдруг стал серьезным: — Она — одна из лучших девочек, которых я когда-либо встречал. И если бы ты был чуточку менее заторможен и более настойчив, вы уже бы жили вместе на каком-нибудь глупо романтичном острове. Он пожал плечами и передал в руки сына коробку. — Ладно, исчезаю, вижу тебе не до меня сейчас. Но завтра жду тебя у себя. И позвони матери и сестре. Они тоже передали тебе подарки. Передавай им привет и скажи, что я хороший отец и ни о чем не забыл. — смеясь сказал он закрывая за собой дверь. Лука остался один. Он еще секунду стоял, не веря в произошедшее. Сердце стучало неуверенно. Мари?.. Она действительно… Он, не смотря под ноги, по памяти дошел до кровати, плюхнулся на нее, как ребенок на Рождество, скрестив ноги. Он осторожно развязал ленту. Бумага развернулась мягко, без сопротивления, как будто сама хотела показать, что внутри. И там… был плюшевый змей. Связанный вручную. В его цветах. С васильковыми вкраплениями. Мягкий, гибкий. Слегка утяжеленный хвост. Вышитые глаза будто смотрели на него. Он казался живым. И был идеального размера, не слишком большим, но и не маленьким, таким, что его было удобно обнять и прижать к себе. Лука вдохнул. Глубоко. Он никогда не просил у нее ни о чем. Не намекал. Но она… она знала. всегда знала, что подарить ему, как порадовать его. Но этот подарок был особенным. Его пальцы скользнули по петлям, и он будто ощутил ее руки. Ее дыхание, ее мысли. Каждый стежок — это она. Тихая. Сосредоточенная. Любящая. Он не сдержался. Прижал змея к груди и прошептал: — Господи… Маринетт… И замер. Вся усталость, все напряжение, адреналин концерта рассыпались. Осталась только она. Он перевел взгляд на телефон. 23:59. И ровно в 00:00 экран загорелся. Новое голосовое сообщение. Маринетт. Он едва не выронил устройство. Слишком точно. Словно она знала. Словно слышала, что он только что раскрыл подарок. Он не сразу нажал воспроизвести. Он просто смотрел на экран. Молчал. И улыбался. Все внутри замерло. Это было как в детстве, когда веришь, что Санта все-таки есть, и он пришел именно к тебе. Только теперь это была она. Нажал на “Play”. И замер, как перед занавесом, вслушиваясь в ее мелодичный голос. Каждое сказанное ей слово отзывалось особой вибрацией внутри него. Прежде он никогда не испытывал ничего подобного. И еще пару недель назад он и подумать не мог, что его жизнь так измениться, и что любовь всей его жизни будет близка с ним, как никогда раньше, несмотря на все недосказанности и сотни, тысячи километров между ними. Лука сидел долго. Не двигался. Не дышал. Только сжимал змея и чувствовал, как в груди нарастает тепло. Не эйфория. Не счастье. А что-то намного глубже. Ты не забывала обо мне. Никогда, — крутилось в его голове мигающей строчкой. Единственная мысль. Он включил диктофон. Но прежде чем что-то сказать, рассмеялся сам себе. Усталым хриплым смешком. Голос чуть сорвался, как будто от долгого молчания или от желания сказать слишком многое. Он провел рукой по лицу, оперся локтями на колени. Взгляд упал на змея. Пальцы дрожали от переизбытка эмоций. Он сделал пару глубоких вдохов, а потом начал говорить: Голосовое сообщение Луки: — Ты не поверишь… Но это настолько странно, что я просто не могу не рассказать. Пару недель назад после одного концерта нас занесло в резервацию. Там был настоящий шаман. Прямо как из легенд. Старик. С такими глазами, как у ястреба. Молчаливый. Он посмотрел на меня и первым делом сказал: «Ты — змея. Это твое животное. Это твой год. Он изменит твою жизнь. Он будет началом.» Куффен сделал паузу, приглушенно выдохнул, словно и сам не до конца верил в происходящее. — Я тогда подумал, ну, может он рехнулся просто. Но вот сейчас я держу в руках… его. Ну, то есть — змея. Связанного тобой. В моих цветах. И я не знаю, как ты узнала. Или это просто совпадение — и вселенная, как всегда, творит вместе с тобой чудеса… И… это много значит. Больше, чем я сейчас могу сказать. Лука непроизвольно покачал головой, словно хотел стряхнуть подступающие к глазам слезы. Горло сдавило, дыхание сбилось. Но он продолжал говорить. — Знаешь, я никогда не думал, что могу растрогаться до слез… из-за игрушки. Но сейчас — да. Ты снова меня поймала. Опять… по-настоящему. Заставляешь меня чувствовать себя живым. Снова и снова. Его голос дрожал. Он не скрывал своих эмоций. Даже если и хотел, не смог. Слишком многое он сегодня испытал за весь день. И ему хотелось выплеснуть, поделиться своими эмоциями и мыслями с родным и любимым человеком. — Я прижал его к груди и улыбаюсь, как идиот. И знаешь… мне впервые за долгое время стало по-настоящему… не одиноко. Будто ты здесь. Рядом. Он замолчал, создавая долгую паузу, обдумывая следующие слова. — Спасибо тебе. За змея. За то, что ты умеешь быть такой невероятной. Без лишнего. Просто ты. И мне этого достаточно, чтобы мир снова стал звучать правильно. Лука улыбнулся своим мыслям. Тепло разлилось по тел. До безумия захотелось сказать о своей любви ей, прокричать на всех языках в мире. Но вместо этого, он прикусил губу, сдерживая то, что пока не готово было сорваться с уст. Его пальцы лениво перебирали вязанные петли змея, и он продолжил говорить: — А еще я начну таскать его с собой в туры. Да вообще везде. Пусть охраняет меня от дурных мыслей и помогает писать музыку. Ты ж понимаешь, теперь это мой оберег. Как твоя божья коровка, помнишь? Только теперь у меня змея. Связанная твоими руками. Он замолчал на пару секунд, обдумывая, как много было уже сказано и сколько всего еще предстоит сказать. В груди гулко отзывались те слова, которые он обязательно произнесет однажды в слух. Но сейчас было слишком рано. Маринетт еще не готова. И он понимал это, как никто другой. — Если я когда-нибудь потеряю веру или вдохновение, то я просто буду смотреть на него. И вспоминать, как ты умеешь… любить… Последнее предложение прозвучало почти шепотом, а последнее слово и вовсе еле слышно. Нужны было очень постараться, чтобы его расслышать. Его губы дрогнули, и он закрыл глаза, представляя любимые черты лица, ее нежные улыбку и сияющие глаза цвета васильков. — Merci, mon cœur. Я скучаю. Лука лег на кровать, положив змея на грудь, и прикрыл глаза. Воздух в трейлере был сухим, пах пылью, деревом и едва уловимым гелем для душа. Казалось все звуки этого мира стихли. Осталась только тишина. И он в ней. — Черт… — выдохнул он в пустоту и усмехнулся сам себе. Почти смущенно. — Это даже не про подарок… Хотя он волшебный... В нем вся она... Вся… В каждом стежке. В цвете. В идее. В заботе. Он провел пальцем по мягкому плюшу, как по струне, и почувствовал, как сжимается горло. — Она не сказала «люблю». Не сказала четкого «Да». Но все это… все… что между строк… Господи, как же я это чувствую. Брюнет закрыл глаза, стиснул зубы. — Я так боялся. Что остался в прошлом. Что я опоздал. Что ей с другим будет лучше. Удобнее. Безопаснее. Я уже почти смирился... Почти. Тишина стала чуть плотнее, словно прислушивалась к его размышлениям. — Но теперь… Теперь я уверен. Нет, не в ней. В нас. В себе, черт возьми. В этом ощущении, что все, что было разбито, сломано вдруг начало складываться в пазл. Медленно, но точно. Как будто я снова нашел путь. Или как будто она, как маяк подсветила мне его. Лука повернулся на бок. Положил игрушку на против лица. В полумраке глаза змея казались живыми. Он обнимал не просто символ наступающего года, не просто подарок, а обещание. Молчаливое признание. Надежду на удивительное будущее, о котором он и не смел мечтать.