Последний день года.

Любовь — не сон, не светлый вздор,

Не ласка в полутьме, не тайна.

Она — как плач, как смертный вздор,

Как тьма, в которую ступаешь

И знаешь: выхода — нет.

Марина Цветаева

Последняя неделя декабря для Маринетт протекала как будто в ускоренном ритме. Она словно наконец-то синхронизировалась с праздничным родным Парижем: шумным, предновогодним, залитым яркими гирляндами и фейерверками. Если раньше она жила в каком-то внутреннем, почти камерном, закрытом мирке, то сейчас она открыла двери в большой мир. И что удивительно, он ее не пугал. Ее взору открылся привычный с детства город. Она начала замечать множество деталей, которые казались ей волшебными. Снег, подтаявший у витрин, превращался в блестящую корочку льда, отражавшую мягкое сияние гирлянд. Из пекарен и кафе тянуло теплым ароматом ванили, специй и миндаля, а за каждым углом доносились приглушенные аккорды уличных музыкантов. Париж в эти дни был не просто родным городом, он казался гигантской шкатулкой, полной света, праздника и чужих, но отчего-то таких родных улыбок. Она ловила себя на мысли, что улыбается просто так, как раньше, без оглядки, без веских на то причин. Что ей вдруг стало легко дышать. Что утро больше не начинается с тревожного комка в груди, с желания исчезнуть, спрятаться, забыться. Жизнь будто возвращалась на круги своя. Но Маринетт ни о чем не жалела. Ей нужно было это время погрустить, чтобы она успела оглянуться, выдохнуть и принять новую себя, почувствовать: она живет и больше не боится. С Рождества все словно перестроилось и пошло на лад. Не только отношения с Лукой, которые больше не ранили ее, а обволакивали мягким бережным светом, но и восстановление отношений со всеми друзьями дало свои положительные плоды. Вместо тоскливой пелены и ностальгии по былым временам в голову пришла ясность. Вместо спешки — легкая приятная медлительность. Она, сама того не замечая, догоняла все то, что упустила, пока сражалась за свое выживание. Ее сердце оттаивало. И Мари это чувствовала: она снова была собой. Она снова жила. Она много гуляла с Альей, с Джулекой и Роуз, Адрианом или всей их бандой. Иногда выбиралась на улицу одна. Неспешно бродила по старому городу, просто прислушиваясь к хрусту снега под своими ногами, дыша в мягкий шарф. Мари задерживалась у витрин не для того, чтобы рассмотреть украшения или купить что-то, а просто чтобы увидеть, как отражается в стекле ее собственная улыбка. Иногда она останавливалась у книжных развалов, листала старые издания, вдыхая запах пожелтевших страниц. А как приятно было зайти в излюбленную кофейню на углу улицы от причала. Выпить там капучино с корицей. Присесть на лавочку у Сены. Все это было не о планах на будущее, которые Дюпен-Чен не переставала строить в своей голове, а о присутствии здесь и сейчас. Все эти маленькие, казалось бы, ничего не значащие детали ее прогулок казались ей теперь маленьким ритуалом, который принадлежал только ей. Маринетт ходила вечерами в гости к родителям. Им тоже хотелось провести с ней время, которое в суете осени она отнимала на принятие себя, учебу, работу, на бесчисленные мысли, разъедающие ее изнутри, и на борьбу за саму себя. Мать готовила их любимые рождественские бисквиты, отец каждый вечер делал какао с зефирками, как в детстве, и рассказывал смешные истории. Они не спрашивали лишнего, не давили, хотя знали, что их дочка позволила себе сблизиться с Лукой. Они искренне надеялись, что Маринетт откроется и позволит парню самому решать, как быть в сложившейся ситуации. И, конечно, они не могли не радоваться тому, что она снова смеется. Для Дюпен-Чен родной дом больше не вызывал чувства сожаления о потерянных возможностях. Стены больше не давили, а напоминали о семейном уюте и родительском тепле. Воспоминания дарили лишь покой и радость. Но, тем не менее, она больше не ощущала себя дома, как раньше. Каким-то непостижимым образом небольшая каюта на «Либерти» стала для нее роднее и ближе своей детской комнаты. В ней она ощущала себя как-то правильно, словно жила в ней всю свою жизнь. Но больше всего времени она проводила с Альей. Конечно, за столько недель тайн и избегания лучшей подруги Маринетт очень соскучилась. И ей до безумия хотелось восполнить все упущенное время. Рассказать обо всем, что она хранила в своей душе. И пускай за это время она очень сблизилась с Адрианом, и он действительно стал для нее лучшим другом, и она рассказывала ему все, пусть и без подробностей. Но Алья - это другое. Этой девушке Маринетт готова была поведать все. И если, отвечая на догадки и вопросы блондина, Мари стыдливо краснела и заикалась, то с подругой откровенные разговоры давались легче. За окном тонкой пеленой падал пушистый снег, а на стекле медленно таял прозрачный иней. В комнате было тепло, чуть душно от пряного чая, и Маринетт то и дело спускала с плеч плед, чтобы коснуться прохладного стекла. Вечер стекал по стеклу мягкими бликами от гирлянд, создавая причудливые тени, и казалось, будто Париж затаился, чтобы подслушать душевный разговор двух подруг. Они беззаботно смеялись, обсуждая последние новости и университетские сплетни. Мари рассказывала о том, как у нее продвигаются дела с работой, и что заказов на пошив стало в разы больше, и что, возможно, ей стоит подумать об открытии своего ателье. Впервые за долгое время мысли в голове метиски были ясны и понятны. С тех пор, как она сблизилась вновь с друзьями, в них не было сумбура и хаоса. И все же... В этой ясности начала появляться крохотная тень. Сначала почти незаметная. Но с каждым днем она становилась все отчетливее. Вот и сейчас, пока Сезар писала своему парню, Мари думала о том, что есть один человек, который до сих пор ничего не знает. Не знает самого главного. Лука. Он был первым, кому она хотела сказать еще тогда, в аэропорту. Он был тем, кто всегда чувствовал ее. Кто был ближе всех. Кому она верила, даже когда не верила себе. И именно ему. Она не сказала. Маринетт думала. Нет. Она убеждала себя, что защищает его от путаницы, от боли, от тяжести правды, в которой сама долго тонула. Она убедила себя, что делает это ради него. Ради его будущего. Ради его мечты. Но теперь, когда сама начала возвращаться к жизни. в ней просыпалось сомнение. А вдруг, выбрав молчание, она выбрала трусость? А не заботу? Она не знала. Еще нет. Но эта мысль все чаще появлялась в ее голове, как тонкий звон в тишине. — Тебя как будто отпустило, — заметила Алья, смотря на задумчивую Маринетт пристально, но без нажима. — Наверное… — отозвалась она не сразу, поводя плечами. — Мне больше не так страшно, как было. Просто… я как будто стала слышать себя лучше. И принимать все, что я чувствую. Даже если это пугает меня. Она помолчала. Легко погладила плюшевого медвежонка, который, словно случайно, оказался на подоконнике. — Я не могу перестать думать… о Луке, — призналась она, тихо. — О том, что он… единственный, кто до сих пор не знает. Сезар смотрела на нее молча, не перебивая. Она знала, что сложнее всего подруге даются разговоры именно о Куффене. Как бы это странно ни было, но все эти годы тема их взаимоотношений была чем-то запретным, и метиска всячески избегала подобных бесед. Однако сейчас шатенка чувствовала, что Мари готова открыться и наконец-то объяснить, что происходит между ней и ее лучшим другом. — Я ведь должна была сказать ему с самого начала. Но не сказала. И теперь... даже не знаю, как быть... Иногда я думаю, что правильно поступила, оградив его от всего этого… — она осторожно погладила живот и перевела обеспокоенный взгляд на подругу. — А иногда... кажется, будто я просто… предала его… Это просто невыносимо… — с горечью добавила она. Алья потянулась к ней и легко коснулась ее плеча рукой. — Девочка моя. Но ты уже говоришь с ним. Ты перестала его игнорировать. Ты начала его слышать. Это значит, ты уже на правильном пути. Я знаю, как нелегко тебе бывает выражать свои мысли, а тем более чувства… а тем более к Луке. Я вообще не помню, когда мы последний раз с тобой говорили о вас, — шатенка приподняла бровь, с вопросом смотря прямо в синие глаза напротив и взяв девушку за руку продолжила. — Я уверена, что Лука поймет все правильно, и в подходящий момент ты найдешь нужные слова, чтобы объяснить ему все, что произошло с тобой. Маринетт опустила взгляд, сдерживая противный ком в горле. — Я просто… хочу быть честной. Но пока не знаю, как. Он мне дорог… очень дорог. Она сделала тяжелый вдох, будто набиралась сил или смелости. Затем вдруг села ровнее и, натянув чуть заметную улыбку, проговорила: — Я… я влюблена в него, — призналась она. Девушка чувствовала, как под пледом дрожали колени. Слова вырывались наружу, но застревали где-то в груди, обжигая изнутри, заставляя тяжело дышать и делать неуместные паузы. Было страшно. Страшно не потому, что подруга не поймет, а потому, что, сказав это, Дюпен-Чен признается в своих чувствах и откроет всю правду окончательно и бесповоротно. — И уже давно. И это сложно, учитывая все обстоятельства. Лука… он… он снова рядом. Мягко, бережно, так, как умеет только он… Он как будто всегда был рядом. Даже на расстоянии. Даже когда я его игнорировала… И я… я тянусь к нему… сама… Хочу быть с ним. Хочу впустить его в свою жизнь. В нашу с малышом жизнь… Но мне… все равно страшно. — А я все гадала, когда этот день настанет, — с легкой улыбкой сказала кареглазая. Шатенка чуть сжала ее пальцы, словно закрепляя услышанное. В ее взгляде не было ни удивления, ни осуждения. Только мягкое тихое принятие, в котором Маринетт так нуждалась. — Я понимаю, чего ты опасаешься! Но, это же Лука… Что тебя держит? — Алья наклонила голову, внимательно всматриваясь в подругу. Маринетт закусила губу, ее пальцы нервно сжали подол рубашки. Слова будто застряли в горле. — Мне стыдно, Алья. За все, что я натворила. За то, что я молчала. За то, что доверилась всем, но не ему. Я скрыла от него самое важное. И теперь… теперь я боюсь, что он не простит. А что еще хуже… неправильно все поймет… Он… Он попросил у меня второй шанс… и я не ответила «нет»… не смогла его оттолкнуть… Но и «да» я тоже не сказала… Но все во мне так и кричало «Да. Да. Да…» Я хочу быть с ним, но разве это честно… — Ты о… Алья чуть приподняла брови, но не торопила ее с ответом. В ее взгляде было столько терпения, что метиска вдруг ощутила, как тяжелеют плечи, будто слова, застрявшие внутри, стали слишком громоздкими, чтобы носить их дальше в себе. Она отвела глаза в сторону, разглядывая, как танцует небольшое пламя свечи. Горло пересохло, дыхание вновь стало неровным, и она едва заметно провела пальцами по кромке пледа, пытаясь найти в этой мягкой ткани хоть каплю опоры. Все нутро звенело от страха и облегчения одновременно. Как давно она хотела поговорить об этом открыто, рассказать обо всем как есть. И вот момент настал. — Да, — перебила Маринетт, не поднимая глаз. — О ребенке. Тишина между ними стала особенно тихой. Не неловкой, а полной сочувствия. — Это ведь не твоя вина, Маринетт. — Я знаю… Но я же могла сказать. Если не сразу, так хотя бы после его признания… Хоть как-то намекнуть ему. Но я снова выбрала молчание. Раньше я думала, что защищаю его… — А теперь? Маринетт вздохнула. В голосе ее звучала надломленная нежность. — А теперь… Я все как будто переосмысливаю... Если раньше казалось, что молчание — это благо, то теперь я только и думаю: а вдруг я уже обидела его слишком сильно? А не предаю ли я его своим молчанием? А вдруг он почувствует себя чужим рядом со мной и с ребенком? Он ведь не обязан быть частью этого. Я боюсь навязываться. Боюсь, что стану для него тяжелым грузом. Обузой. И да, я боюсь, что он не захочет принять все это. Или еще хуже примет, но не сможет с этим ужиться… и однажды он просто возненавидит меня за то, что я… я не хочу ломать его жизнь… Ее голос дрожал, и в глазах стояли слезы. Алья молча пересела ближе и обняла ее крепко, не говоря ничего. Просто прижала к себе, словно ребенка. — Он тебя любит, Маринетт. Я видела это раньше. Видела это в аэропорту. И слышу сейчас — в тебе. Это не фантом, не иллюзия. Он не тот, кто легко забывает свою любовь и отворачивается, когда возникают трудности. А если он и обидится, если ему будет больно — значит, он живой. Но поверь: ты для него не обуза. Никогда не была ей и не станешь. И если честно, я никогда не встречала настолько преданного и самоотверженного человека. И если уж Лука решился открыться тебе и набрался смелости бороться за тебя, то он определенно заслуживает этого шанса. И ты скажешь ему, когда будешь сама готова к этому. Эти слова легли на сердце Маринетт как теплое ватное одеяло в морозный вечер. В комнате стало особенно тихо, чай уже совсем остыл, а за окном снег продолжал падать ровными, пышными хлопьями. Сезар не отпускала ее руки, и в этом простом прикосновении было больше поддержки, чем в любых, даже самых красноречивых речах. Она сидела близко, ровно настолько, чтобы Мари чувствовала, что рядом есть кто-то, кто видит ее целиком, со всеми слабостями и страхами, и все равно остается с ней. И от этой тишине внутри стало не пусто, а удивительно спокойно. Метиска глубоко вдохнула, положив голову на плечо подруги. — И я... Я чувствую его любовь, Аль. Я не придумала это... Я ее слышу... В голосе, в интонации, в том, как он подбирает слова. Он так трепетно говорит, будто держит меня за руку, хотя между нами океан. И от этого… внутри все дрожит. Сезар смотрела на нее так, словно впервые видела подругу не растерянной, не сломленной, а живой. По-настоящему. Она чуть улыбнулась, но взгляд ее стал серьезнее. Она словно оценивала вес сказанного. Пальцы подруги все еще лежали на ее ладони, и этот контакт был как тонкая ниточка, не дающая брюнетке снова упасть в пропасть. — Мари… это… — она мягко улыбнулась. — Это звучит так, будто он правда готов. И действует не на эмоциях, не из боли. А спокойно. Сознательно. Как взрослый мужчина, который понял, чего хочет. Дюпен-Чен опустила глаза, а уголки губ чуть дрогнули: от стыда, радости и страха. В этот момент она ощутила, как малыш едва заметно коснулся ее изнутри. Она затаила дыхание и инстинктивно положила ладонь на живот. Улыбка сама расцвела на ее лице. — Он… шевельнулся, — прошептала она, тихо, будто боялась спугнуть это маленькое чудо. Алья потянулась и положила свою ладонь рядом в надежде почувствовать эту магию. Ее глаза расширились от неожиданного, почти трепетного потрясения. — Девочка моя… Ты понимаешь, как это… — она запнулась, будто подбирала слово, — символично? Они обе на мгновение замерли, вслушиваясь в эту тишину, полную жизни. — Знаешь… — сказала вдруг Сезар, — возможно, он уже чувствует, что у тебя есть кто-то, кто наполняет тебя светом и любовью. Дети ведь… они чувствуют больше нас… А еще я где-то слышала, что малыш в утробе чувствует все, что чувствует его мама… А значит, когда ты думаешь о Луке так, как сейчас, он ощущает твою любовь, и он будет знать сердцем, как важен этот человек для тебя… Брюнетка вскинула на подругу взгляд, уязвимый, полный надежды, и тихим голосом заговорила: — Я правда хочу быть с ним. И я… я люблю его, Аль... Вот по-настоящему. Не за то, что он был рядом, не за то, что сейчас не бросает попыток вернуть меня… И не потому, что он хороший и выгодный вариант… Нет. А за то, какой он… За то, как смотрит, как слушает, как чувствует, за то, как блестят его глаза, а на лице расцветает улыбка ради которой мне хочется жить и творить… Ради его улыбки я готова горы свернуть… Когда я вижу его счастливое лицо, я сама становлюсь счастливее… Я даже не заметила, когда это случилось. Просто однажды проснулась и все поняла… Я хотела признаться ему после вечеринки… но мне было так стыдно, что я не осмелилась… А сейчас я еле сдерживаю себя, чтобы не сказать ему лишнего… Алья улыбнулась и погладила ее по спутанным волосам. — Ну вот! А ты говорила, что все сложно, — ее голос стал чуть теплее, но в нем проскользнула фирменная нотка иронии. — Мне кажется, твой компас давным-давно сбился с курса Адриан Агрест… Я помню тот день, когда ты поднялась из его каюты неожиданно молчаливая и смущенная, помню как краснела когда он бросал на тебя недвусмысленные взгляды, и как загорались твои глаза в ответ. Между вами всегда было это напряжение. Просто тогда ты еще не готова была в этом признаться, даже себе. А сейчас ты не просто знаешь, что любишь — ты знаешь, почему любишь. И это самое главное. И я должна извиниться, что не сказала тебе всего этого раньше. Я все видела и понимала, но не осмелилась тебе открыть глаза и вмешиваться в ваши с Адрианом отношения. Ты так отчаянно хотела быть с ним, что я считала своим долгом помочь тебе в этом и не осознавала, что это может быть ошибкой. Маринетт тихо выдохнула, а ее плечи немного расслабились. Она поняла, что ее признание не звучит так страшно, как ей казалось. В нем была сокрыта ее сила и ее опора. Слова подруги эхом осели в ее сознании. Теперь когда она знала, что ей не показалось и что между ними с Лукой действительно взаимное притяжение, которое видят и окружающие ей стало немного легче. Хоть она еще не знала как, но она будет бороться за них… Лука не будет на этом пути одинок… больше никогда. Маринетт обязательно найдет в себе силы и откроется ему, не сегодня… но однажды она будет к этому готова. А за окном гирлянды продолжали мерцать мягким желтоватым светом, казалось даже, что они подмигивали ей. Где-то вдалеке звучал смех прохожих и играла музыка с ближайшей ярмарки, напоминая, что жизнь не стоит на месте, она яркая и стремительная, полная радости и счастья. Вернувшись домой ближе к полуночи Дюпен-Чен сразу закрылась в комнате и принялась писать в дневнике обо всех открытиях прошедшего дня. Она писала маленькие записки самой себе. В дневнике, в телефоне, в планере, везде где только можно. Слова, в которых больше не было надрыва. Только стремление к жизни. Я больше не боюсь, что не справлюсь. Я больше не боюсь быть неидеальной. Я хочу быть счастливой. Я хочу любить и быть любимой — и мне не стыдно за это желание. Когда 31 декабря плавно наступил, Маринетт проснулась с ощущением тихой готовности. Год был трудным. Год был переломным. Но он не разрушил ее. Он только помог ей вспомнить, кто она есть. Снег тонким кружевом лежал на палубе. Над Сеной поднимался легкий пар, а старый «Либерти» поскрипывал от зимнего ветра, будто сонно потягивался после ночного покоя. Маринетт была на судне одна. В каюте было холодновато, плед сполз с плеч, а в кухне, где обычно звенела посуда и пахло кофе, царила непривычная тишина. Но она не пугала, а скорее наоборот, воодушевляла. Не вставая с постели, девушка вспомнила о своем обещании. Она так и не прочла все сообщения от Луки. Сладко потянувшись в уютном коконе пухового одеяла, она пожелала себе и малышу доброго утра. Медленно села и спустила босые ноги на холодный дощатый пол. Анарка столько раз предлагала постелить в ее каюте ковер, но Мари нравилось это ощущение контраста. Она словно окончательно пробуждалась в этот момент. Но, тем не менее, ей пришлось согласиться на тапочки, ведь здоровье малыша сейчас было превыше всего. На «Либерти» никого не было. Анарка еще вчера предупредила, что они с Джулекой уедут к родственникам В Шеврез. Это замечательная деревушка в тихом и отдаленном от туристических маршрутов месте. Лука часто рассказывал о красотах родного края. Будучи детьми, мать часто возила их с сестрой, чтобы увидеться с дедушкой и бабушкой. Несмотря на сложные отношения между Анаркой и ее родителями, женщина решила не лишать своих детей единственной родни, что она знала, и не препятствовала их общению. А несколько лет назад, когда ее отец Луи овдовел, мадам Куффен с детьми приезжали каждое 31 декабря в родовое гнездо, чтобы скрасить старику праздник и встретить с ним Новой Год. Маринетт тоже предложили поехать с ними. Анарка настаивала, что она часть семьи, и дедушка Луки был бы счастлив познакомиться с ней. Но, признаться честно, ей было стыдно ехать, будучи беременной, да еще и за спиной Луки. Возможно, однажды они приедут к нему вместе, и Лука сам представит Мари в качестве своей избранницы. Дюпен-чен искренне в это верила и надеялась. Но сейчас у нее было дело первостепенной важности. Уже через несколько часов наступит Новый Год, и она не хотела оставаться в должниках. Она надела вязаные носки, одну из рубашек Куффена, оставленных им в гардеробе, и направилась на кухню. Быстро позавтракав и заварив себе терпкий чай с лимоном, девушка устроилась в излюбленном кресле у окна в каюте и взяла в руки телефон. Ей безумно хотелось успеть прочесть все. Маринетт взглянула на открытый мессенджер. Сердце дрогнуло от одного только имени в переписке: Luka. Она провела пальцем по экрану и открыла чат. Знакомые иконки. Знакомый ритм фраз. Иногда сухие, как будто он не хотел быть навязчивым. Иногда болезненно честные. Слишком настоящие. Те, которые она тогда закрывала, чтобы не сломаться. Теперь нет. Она провела пальцем вверх. Медленно. С осторожностью. Пальцы дрожали от волнения или от прохлады, трудно сказать. Она искала глазами ту точку, где в прошлый раз остановилась. Там, где он писал как-то особенно просто и беззащитно. Там, где сквозь каждое слово слышался не упрек, а ожидание. Ожидание, что его услышат. Маринетт поджала ноги под плед, пригубила обжигающий чай. Горечь лимона осталась на языке. Она все равно не замечала вкуса. Сердце стучало чаще, чем надо. Ей казалось, она даже слышит его дыхание сквозь эти строчки. Лука писал не для того, чтобы получить ответ. Он писал, чтобы не молчать. Сообщений было много. Длинных, коротких, с голосовыми, с фото и видео, с неловкими шутками и теплом между строк. Где-то она останавливалась, не в силах пролистать строки мольбы ответить ей. Где-то побоялась дочитать и снова поднимала бегунок вверх. Где-то не смогла, но пообещала вернуться, ведь читать стоило по порядку. — Отличный день, чтобы закончить начатое, — пробормотала она себе под нос и, устроившись поудобнее, начала отматывать все больше назад. Задумавшись она и не заметила, как пролистала слишком много. Несколько голосовых были удалены самим отправителем. Она заметила это: шесть уведомлений подряд: «Это сообщение удалено». — Удалил. Испугался. Передумал. Когда? — она посмотрела дату. Середина октября. Это же тот день, когда… когда она увидела две полоски на тестах. Маринетт поерзала на кресле, выпрямила спину. Она чувствовала как каждая клеточка в ее теле напряглась. Пальцы дрогнули. Следом за удаленными сообщениями она увидела видео. Он ничего не написал. Просто прикрепил файл, без подписи. Мари не помнила, чтобы видела его. Может, проморгала. Может, тогда сразу смахнула, скрыв от глаз подальше. А теперь она обязана была увидеть это. Сделав глубокий вдох она нажала на воспроизведение. Экран засветился. Лука. Он сидел в какой-то душной, плохо освещенной комнате. Кажется это был трейлер. На полу. На нем была растянутая толстовка, капюшон наброшен кое-как. Волосы мокрые прилипли к вискам, лицо уставшее, под глазами синяки. Было видно, что он выпил. Не в ноль, но достаточно, чтобы это ощущалось в голосе. Гитара лежала на коленях. Рядом стояла бутылка пива, почти пустая. Он смотрел прямо в камеру, но взгляд был расфокусирован. Долго держать внимание на одной точке он тоже не мог и периодически отводил затуманенные глаза куда-то мимо, будто разговаривал с пустотой. Маринетт почувствовала, как пальцы крепче сжали телефон. Сухость во рту стала почти болезненной. И она была готова поклясться, что ощутила спертый запах перегара. — Я, блять, не знаю, зачем это делаю, — сказал он. — Тебя все равно нет. Ты не отвечаешь. Уже недели. И я… просто… Он замолчал, провел ладонью по лицу, словно хотел стереть его, нервно усмехнулся. — Ты молчишь. Я понимаю. У тебя есть на это право. Но мне тоже нужно хоть что-то... Потому что я, блять, не вывожу. Он отвел взгляд в сторону, глубоко вдохнул. Пальцы вцепились и без того в лохматые волосы. Он тут же усмехнулся — горько, почти тихо. — Я не знаю, как с этим справляться. Вот и все. Хотелось, чтобы ты просто знала… Я написал эту штуку ночью. Даже не знаю зачем. Просто потому, что иначе бы сорвало башню… Я думаю о тебе… все время… — губы едва шевелились. — Ты же понимаешь? Маринетт едва заметно кивнула экрану, словно загипнотизированная, как будто он мог это увидеть. Горло сжало от невысказанного ответа и резко подступила тошнота. Лука выглядел уставшим, бледным, не выспавшимся и каким-то... пустым. Он смотрел куда-то в сторону, казалось, что ему стыдно за себя, но он просто не мог больше держать все в себе. — Я не знаю, зачем вообще это записываю, — говорил он хрипло. — Я все равно тебе это не отправлю. Это, блять, стыдно. Мерзко. Меня тошнит от самого себя. Но у меня башка скоро поедет. А это — единственный способ сейчас поговорить с тобой. Пусть даже в одностороннем порядке. Он провел рукой по лицу, потом с силой сжал покрасневшие глаза. — Это даже не музыка, Маринетт. Это какое-то жалкое депрессивное дерьмо... Я сам не понимаю, откуда вылезли эти слова. Но пусть будут… Просто… В этом сейчас весь я… Но ты все равно не услышишь их никогда… никто не услышит… Куффен взял гитару, потянул к себе. Дернул струну. Она прозвучала грязно. Он поморщился, но не стал настраивать. Начал петь. Тихо. Сухо. Сбивчиво. Каждая строчка звучала так, точно он вырывал ее из себя. Надломлено и болезненно. И снова мысли на весы, На тебе две полосы, От моей любви, от твоей любви Отмотать бы пленку, но все засвечено давно Во мне тает дым, в тебе тает мир Стучался в твою дверь, но забыл, что ты не одна Я знаю, не откроешь, останусь тут до утра "Однажды все пройдет" — ты запомни эти слова Тоник и лирика чужие голоса, из памяти слова Которые нельзя никому сказать Глаза сменили тон, ты отпусти ладонь… Последняя строка почти сорвалась в хрип. Он зажмурился. Маринетт ощутила как внутри что-то болезненно сжалось, а на глаза навернулись слезы. — Блядь… — выдохнул, резко, почти сердито. — Прости. Хотел бы я, чтобы все было иначе. Чтобы я был другим. — Он опустил голову. — Не таким жалким идиотом… Он играл неровно, с остановками. Впрочем, как и говорил. Да и пел он тихо, будто себе под нос. Но каждое слово било в точку, задевая за живое. Лука перескакивал с песни на диалог, резко и неожиданно. Это было не то, что странно. Нет. Это было ужасающе. Маринетт еще никогда в жизни не видела его таким. Да что там говорить, она никого и никогда не видела в таком состоянии. И то, что на видео был Лука… Ее Лука… пугало ее до чертиков. — У меня эти две полосы перед глазами… знаешь, как на старом телевизоре, когда он ломается. Или как железная дорога — две стальные линии, уходящие куда-то, и ты не знаешь, по какой из них поедешь… и куда они тебя приведут. Но идешь. Все равно идешь… Ну, а я, очевидно, где-то между. Еду в поезде без машиниста на огромной скорости… и конечной цели… Лука усмехнулся, глухо, без звука. Потом сорвался на припев: Отпускай Отпускай вслед за мечтами Куда-то туда, где мы снова играем Играем с тобой, будто бы в детстве Поздней весной, снова за руки вместе Он взял новый аккорд, и в этот момент струна лопнула с характерным хлопком. Он дернулся, уронил гитару. Она со звоном ударилась об пол. — Да еб твою мать! — рявкнул он, и с тем же движением рука задела телефон. Картинка поехала: стена, край двери, босая нога, капля крови, упашая бутылка, разлитое пиво. Он потянулся вернуть камеру на место, но только выдохнул: — Все, пиздец... Все, что между нами — это больше, чем я… выношу… И последнее, что она услышала — срыв. Это был не голос ее любимого человека, а отчаянный крик умирающей души: — Все проебал, да? И в этот момент видео оборвалось. Маринетт сидела, вжавшись в спинку кресла, с телефоном в руках. Она не плакала. Даже не дышала какое-то время. Слушала, как бьется ее сердце — слишком громко. И просто смотрела в пустоту, в ту самую, из которой он пел. И все, что звучало в его голосе, все, что он боялся отправить пришло именно сейчас. Она продолжала смотреть в потухший темный экран, в собственное отражение. И все, что он сказал, пусть сам того не понимая — звучало, как откровение. Маринетт поймала себя на удручающей мысли. Оказывается страшнее был не его крик. Страшнее было осознавать, что кричит он туда, где должна была быть она. Она обязана была быть рядом. Обязана была быть его поддержкой. Она обещала ему, что всегда будет его другом. И она подвела его. Но все, что он говорил… было так похоже на то, что ощущала и она. И как могло так случится, что совпали и день, и чувства и эти слова про полосы… Она тут же вспомнила как сидела на полу в ванной. В памяти тут же возник образ: белые квадраты плитки, дрожащие пальцы, две линии на тесте, ставшие приговором… тогда ее жизнь разделилась на «до» и «после». Две полосы. Он говорил совсем о другом. Но попал. Случайно. Судьбоносно. Глупо и точно. Сейчас, когда она уже не могла отрицать очевидное, он не знал. Не мог знать. Но определенно чувствовал ее, испытывал те же разрушительные эмоции, ту же боль, то же отчаянье. И все, что между ними, действительно было больше, чем они могли оба вынести тогда и, возможно, даже сейчас. Она коснулась живота. Там все было спокойно, но как будто неравнодушно. Какой же идиоткой она была! Как она вообще могла только подумать, что избегание поможет Луке забыть ее, сделает его жизнь спокойнее и счастливее? Как же сильно она ошиблась и как сильно виновата перед ним. Человек, которого она только что лицезрела на экране своего телефона, был полностью разрушен… уничтожен ею… Маринетт ощущала себя законченной эгоисткой. Она ни разу, по правде говоря, не подумала тогда о нем, о его чувствах, о том, каково было ему оказаться в чужой стране брошенным самым близким человеком. А что он чувствовал себя именно так, она больше не сомневалась. Перед ней до сих пор были его красные потухшие глаза, наполненные слезами и болью, его лицо, искривленное поганым безразличием любимого человека, искусанные в кровь губы, которые сейчас до безумия хотелось расцеловать. Дюпен-Чен закрыла глаза, сделала несколько медленных вдохов, и единственная мысль, что крутилась в ее голове, — она больше никогда не допустит, чтобы Лука был настолько несчастен. Она сделает все возможное и невозможное лишь бы он светился счастьем, как в это Рождество. Она больше не будет бояться, ведь она уже увидела, к чему привел ее страх. Она будет идти ему навстречу, даря всю свою любовь, всю нежность, и докажет ему, что он так же любим, что она не меньше его хочет все исправить. Она разблокировала телефон. Посмотрела на его аватарку, потом в окно. Там был снег. А у него, наверное, сейчас светит солнце. Он где-то в Калифорнии или еще в Техасе. У него вечер или уже ночь, а у нее утро… Маринетт глубоко вдохнула и нажала кнопку звонка. Она даже не заметила, как перешла из «надо бы» в «уже делаю». Она не ожидала, что он вот так сразу возьмет трубку. Ей просто хотелось услышать его. Услышать, что у него все хорошо. Почувствовать его улыбку сквозь сотни тысяч километров. Несколько секунд звонка тянулись вечностью. Каждый гудок был, как удар сердца – громкий, она ощущала его физически. И когда Мари готова была нажать «отбой» услышала самый прекрасный звук своего имени. — Маринетт. — раздался родной взволнованный голос из динамика. — Привет, — сказала она почти шепотом, — у нас тут утро, снег идет, а я вот сижу возле окна, кутаюсь в плед и думаю о тебе. — сказала она первое, что пришло в ее голову. — И если честно, не могу перестать думать уже давно. Она сделала паузу, осознавая какую чушь сейчас сморозила. Позвонила парню впервые за столько времени и рассказывает о погоде. Хлопнув себя по лбу она хихикнула. Раздался ее легкий смех, очень тихий, но Лука ее не перебивал. Он словно боялся нарушить это неожиданное волшебство. — Прости, у тебя, наверное, уже поздно и ты устал… а я тут со своими глупостями… — немного виновато и смущенно продолжила она. — Нет, нет, что ты… — ожил Лука и наконец-то позволив себе говорить. — Я очень рад слышать тебя. Просто это так неожиданно. И да, у меня уже перевалило за полночь, но если честно, то я не могу уснуть. Я тоже думаю о тебе… Всегда думаю... А еще у меня тут огромная луна светит прямо в окно и довольно жарко для декабря. — добавил он, чтобы снять неловкость между ними. И снова их окутала тишина. Но на этот раз это была приятная пауза. Сквозь тишину они слушали дыхание друг друга, и это было лучше любых слов. Впервые за долгое время они были в настоящем, в реальном времени слышали голоса друг друга и могли считывать эмоции здесь и сейчас. Первым молчание нарушил Куффен. — Так ты смотришь в окно и думаешь обо мне? — игриво спросил он. — Ну, почти. Я осталась одна и решила, что сейчас самое время прочесть все, что ты мне прислал. Ведь я дала тебе слово. — ее голос прозвучал немного сипло. Как бы она не старалась, но скрыть грусти от увиденного несколько минут назад она не смогла. — Мари-неетт. Ты не обязана. И если честно, там нечего читать. И если тебе так сильно хочется погрузиться в мои мысли в тот момент, то лучше послушай мои последние песни. Я тебе пришлю исходные демо. В них больше правды. И уверяю тебя, это будет куда более приятное времяпрепровождения, — Последние слова он сказал, широко улыбаясь. Его умилял факт того, что для Мари было важно знать все. Но в то же время он не хотел тратить больше ни секунды на прошлое. Она позвонила ему. Сама. И это расценивалось им как хороший знак. А еще он помнил то видео, что прислала ему Джул рождественским утром. Маринетт на нем была великолепна. Такая домашняя и уютная, завернутая в его плед, сидела на его диване и переписывалась с ним. Он и не подозревал, что со стороны она выглядит такой счастливой и восторженной, когда читает его сообщения. Это воодушевило его. И Лука теперь точно знал, что на правильном пути. Он ни за что больше не отступит. И возможно, ему даже стоит включить чуть больше обаяния и позволить себе быть не просто милым с ней, а начать откровенно флиртовать и дать понять, что он настроен серьезно. — Хорошо, — немного смущенно прозвучал голос девушки. — Тогда расскажи, как прошел твой день. Я хочу знать все. — Ее интонации стали уже бодрее и игривее. — Сегодня утром мы вернулись домой. Я весь день разбирал вещи, если честно, ничего интересного. Побегал по набережной. Я теперь часто бегаю. Помогает расставить мысли по полочкам и держать себя в форме. Съездил на студию, внесли несколько поправок в предстоящий альбом. Потом я поехал домой, а Джагедд на свою вечеринку. И сейчас я лежу в постели и разговариваю с той, кого хотел услышать больше всего. — Он нарочито медленно растягивал слова в последнем предложении, вслушиваясь в медленное дыхание на том конце провода, оценивая ее реакцию. — А почему ты не пошел на вечеринку? — задала волнующий ее вопрос брюнетка. Ей, конечно, было лестно, что Лука предпочитал тихие домашние вечера, но ей хотелось услышать что-то особенное, заставляющее кровь стыть в жилах. — Хм, — задумчиво промычал он, — Может, это просто не то, что мне нужно. — Как-то уклончиво ответил Куффен. — Да ладно тебе! Это же вечеринка твоего отца, там наверняка полно интересных людей и музыкантов… это возможность познакомиться… — Не успела договорить метиска, как ее перебил парень, не позволяя произнести лишнего. — На таких вечеринках не заводят рабочих знакомств. Скорее это про другого рода связи. — Он постарался деликатно прояснить суть. — И если уж на то пошло, то мне это не интересно. Я был пару раз на таких сборищах и смотрел на своих друзей, и думал: ну и зачем мне весь этот шум, это все не для меня… Я уже давно сделал свой выбор. Просто не все об этом знают. Но я — да. Маринетт молчала затаив дыхание и Лука кажется слышал как участилось ее сердцебиение. Он преподнес телефон ближе к губам и прошептал: — Ты моя муза, Маринетт. Та, ради которой я не хочу размениваться на мимолетное. Я не бегу от этого. Я просто иду туда, где ты. И даже если ты пока не рядом со мной, я все равно рад тому, что уже есть между нами. Потому что ты… ты та, кто мне нужен. Он сделал паузу, давая переварить услышанное метиске и вдруг, почти буднично, с этой его фирменной, спокойной нежностью продолжил: — Лучше расскажи как проходят твои дни. Я так долго ждал возможности поговорить с тобой… Девушка, не отошедшая от внезапного откровения парня, от его непривычно низкого сексуального шепота, начала тараторить все подряд: про университет, про ее успех в пошиве одежды, не забыла рассказать даже свежие парижские сплетни. Лука от такого напора рассмеялся тихо и по-доброму и лишь тихонько признался, что скучал по ее болтовне. После этого они еще минут двадцать разговаривали обо всем подряд, посмеиваясь и улыбаясь друг другу. И единственное, что тяготило Дюпен-Чен в этот момент, было только то, что она так и не решилась рассказать ему главное - новость уходящего года. Но она слышала его голос, полный радости и счастья, и не могла позволить себе все испортить. Ее страшила его реакция, особенно после увиденного. Тот контраст в эмоциях Луки, который она пережила за сегодняшнее утро, никак не укладывался в ее голове. Она обязательно расскажет ему, когда будет готова. Но, а пока она будет свершать маленькие шаги ему навстречу, чтобы в один прекрасный день они встретились и начали совместное путешествие в одном направлении.