Когда слова становятся песнями. А песни — воспоминаниями

«А вот секрет: нельзя видеть хорошо иначе, как только сердцем. Главное невидимо для глаз. Только сердцем можно увидеть истинную красоту и понять, что действительно важно.»

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц»

Прошло всего несколько дней, а Маринетт казалось, что внутри нее поселилась тихая буря, не утихающая ни на минуту. Она ловила себя на том, что каждый вечер, когда город за окном засыпал, снова и снова включает то видео. Хриплый голос Луки, его усталые покрасневшие глаза, дрожь в пальцах, неровные аккорды. Она слушала, как он сбивается на полуслове, как пытается спрятать боль за кривой усмешкой, и каждый раз ощущала, будто эти слова прожигают ей сердце изнутри. Она все-таки перечитала каждое его сообщение, несмотря на его просьбу. Потому что не могла уже остановиться. Ей было важно прочувствовать это, пропустить через себя каждое слово, каждую строчку. Лука, как и обещал, прислал ей записи песен. Мари их уже слышала. К ее удивлению, большую часть из них он исполнил в дуэте с той самой девушкой, к которой она его приревновала. Но на записях он пел один. Позже метиска узнала, что это был коммерческий ход, чтобы раскрутить Куффена за счет популярной персоны. Все ровно так, как и говорил ей Адриан. Теперь она слушала песни, о которых упомянул Лука, с особой внимательностью и будто слышала их заново, теперь уже зная, что в каждой строчке, в каждом звуке была она. Лука буквально использовал в песнях строки из сообщений, которые неделями ждали своего адресата. Прочти она их раньше, то сразу бы поняла глубинный смысл, заложенный в новой музыке парня. И не было бы той истерики и страшных часов, проведенных в больнице под капельницами. Все было бы проще. А скажи она Луке правду сразу, он наверняка бы был сейчас рядом и крепко прижимал ее к своей груди. “Every breath you take Every move you make Every bond you break Every step you take I'll be watching you…" Шептала она вслух заученные слова песни, уткнувшись лбом в ладонь. — Каждое дыхание, каждое движение… Лука ведь и правда всегда видел больше, чем я показывала, — горько усмехнулась Мари. — Даже когда я пыталась спрятаться, каждый раз… он чувствовал... он видел... Она прокручивала песню за песней, и каждая из них словно открывала в ней новый застарелый шрам. Но вместе с этим поднималось и тепло: живое, настоящее, обжигающее. Иногда ей казалось, что звук гитары отзывается прямо в ее теле: низкие аккорды отдавались в груди глухим стуком, будто вторым сердцем, а высокие вибрации пробегали по коже мурашками, и она машинально обнимала себя за плечи, словно Лука и вправду был рядом и мог дотронуться до нее. "I had a dream I was your hero, when I looked into your eyes…" Маринетт отчетливо помнила тот день, когда впервые решилась прийти к нему на репетицию. Не потому, что там были ее друзья, а потому что Лука сам ее позвал. При всех. Она тогда так смутилась. Еще никто и никогда так открыто не проявлял к ней симпатию. В его взгляде не было ни тени насмешки, только тихое восхищение и нежность, от которых ей хотелось сбежать и остаться в этом моменте навсегда одновременно. Она осталась у него в каюте после репетиции, а он тогда впервые сыграл для нее что-то свое. Его пальцы скользили по струнам неуверенно, с легкой дрожью, и она ловила каждый его жест так остро, будто смотрела на него через увеличительное стекло. В комнате пахло смолой от старой гитары, древесиной и его одеколоном, чуть терпким, с нотками цитрусов и морской соли. Сердце билось так часто, что ей казалось, он услышит. Она тогда почти физически ощущала тепло его плеча рядом и легкий ток, пробегающий по коже всякий раз, когда он наклонялся ближе, чтобы разглядеть эмоции на ее лице. "I hope you don’t mind that I put down in words, how wonderful life is while you’re in the world." В памяти вспыхнуло одно из ярчайших воспоминаний. Они только начали встречаться. Куффен встретил ее после колледжа, и решил прокатить на своем велосипеде до «Либерти». Они летели по набережной, весенний ветерок обдувал волосы, цеплялся за щеки, холодно-освежающий и в то же время горячий от их близости. Маринетт держалась за его талию, чувствуя напряжение его мышц под своими руками, тепло его тела, которое обволакивало ее все больше с каждой новой минутой. Сердце колотилось в груди, ноги дрожали от волнения и увеличивающейся скорости, дыхание сбивалось, смешиваясь с ароматом его парфюма и весенних цветов. Пульсация сердца Луки, легкая дрожь в пальцах, жар от его тела — все переплеталось с ее ощущениями, словно они стали одним целым. А Лука будто ничего не замечал. Он ритмично крутил педали и пытался что-то рассказывать. Его смех вибрировал по всему телу, заставляя дрожать плечи и живот, она улавливала все, каждое движение его губ, каждую легкую вибрацию дыхания, и у нее сжимался живот от волнения. И это до чертиков ее пугало. Она не понимала, что с ней происходит и почему этот невероятный, необычный парень так влияет на нее. Если с Адрианом она не могла и пары слов связать и становилась похожей на спелую помидорку, то с Лукой все было иначе… Абсолютно все… Она чувствовала себя рядом с ним свободной и могла спокойно с ним разговаривать обо всем на свете, но тело ее вело себя крайне непредсказуемо и своенравно. Это было слишком новое, слишком сильное, и потому страшное. Дюпен-Чен непроизвольно улыбнулась, и перед глазами появилась другая картинка. Она уже привычно сидела у него в каюте, когда он бренчал на гитаре. Маринетт чувствовала каждое колебание струн не только в ушах, но и в груди, в животе, в кончиках пальцев. Сердце стучало, дрожь проходила по позвоночнику, ладони слегка потели, дыхание сбивалось, а волосы на затылке вставали дыбом. Ее тело и душа были настежь открыты, словно она сама тянулась к нему, впитывая в себя его энергию. В тот день она подарила ему самодельную фенечку, которую он не снимает и по сей день. — Для него и правда жизнь всегда была чудеснее со мной. А для меня с ним… — прошептала она еле слышно. “I break tradition, sometimes my tries, are outside the lines We've been conditioned to not make mistakes, but I can't live that way Staring at the blank page before you Open up the dirty window Let the sun illuminate the words that you could not find” Она вспомнила их знакомство и первые месяцы дружбы. Ей было всего четырнадцать, и рядом с ним всё внутри срывалось с цепи: дрожь в пальцах, горячие щеки, необъяснимое волнение. Лука тянулся к ней как к чистой ноте, а она боялась сфальшивить. Он был не таким, как все. Слишком спокойный, слишком мудрый и рассудительный для своих лет. А еще слишком неформальный для нее. Нет Лука был невероятно красив и привлекателен в своем неповторимом стиле, но он не вписывался в те эталоны, которые Маринетт придумала для своего идеального избранника. А вот Адриан Агрест был тем самым мальчиком из сказки, о котором она мечтала. Но в тихие, бессловесные дни, затянутые серыми тучами, именно Куффен помогал ей: улыбкой, чашкой чая, смешной историей из жизни или... музыкой… той самой, которую он слышал в ее сердце. “Feel the rain on your skin No one else can feel it for you Only you can let it in No one else, no one else Can speak the words on your lips Drench yourself in words unspoken Live your life with arms wide open Today is where your book begins” Он как будто ждал, когда она найдет слова, и своим присутствием подталкивал ее: мягко, терпеливо, словно луч солнца пробивался сквозь тучи. Она ощущала его дыхание, легкое прикосновение рук при передаче чашки, тепло его ладоней и вибрации от его голоса, которые словно проходили по всему ее телу. Маринетт только теперь поняла, что он все это время пытался освещать ее мир. “The rest is still unwritten” — Еще не написано… — вторила она его голосу. — Мы ведь сами пишем нашу историю и пока кто-то из нас не поставил точку, у нас есть шанс… Лука ведь именно об этом и говорил… Он хочет все исправить… Пройти этот путь вместе… И я этого тоже хочу… Одна песня сменялась другой, а в голове словно на кинопленке сменялись кадры. Счастливые и не очень. И всегда рядом с ней был Лука. Вина снова затопила ее с головой. Как же она посмела вычеркнуть его из своей жизни? Это было самое глупое и безрассудное решение в ее жизни. Самое худшее, что она только могла сделать, она сделала, и как теперь быть с последствиями ее ошибки, она не знала. Когда в колонках зазвучали слова про разбитое сердце, она судорожно втянула воздух, в груди разлился холод, словно кто-то вырвал изнутри кусок. Воспоминания были таким телесным, что она почувствовала влажность ладоней, словно снова держала их на перилах, холодных от ветра. Она помнила, как скручивало живот от страха сказать лишнее, и как губы горели от несказанных слов. "I’m still alive but I’m barely breathing, just prayed to a God that I don’t believe in… ‘Cause when a heart breaks, no it don’t break even." Маринетт вспомнила их первые ссоры. Лука всегда был терпеливым, но однажды сказал: — Ты не доверяешь мне, Маринетт. Ты прячешься. Ты держишь все в себе, а я все равно здесь. Она тогда не смогла ничего ответить, хотя слова крутились у нее на языке. Она и правда не доверяла никому, даже себе самой. Все казалось слишком сложным и запутанным. "Since you've gone I've been lost without a trace. I dream at night, I can only see your face. I look around but it's you I can't replace. I feel so cold and I long for your embrace I keep crying baby, baby please" Она закрыла глаза и тут же увидела тот злополучный мост. Лука привел ее в свое место силы… место, где он частенько сидел слушая музыку воды и думал о своем… Он открылся ей, доверил самое сокровенное, надеясь на взаимность. А она молча накручивала прядь волос на палец, не зная, как сказать то, что у нее на душе. Она слишком запуталась и боялась все испортить, боялась увидеть в его глазах разочарование. Тот момент, когда молчание растянулось до невозможности, и они просто ушли в разные стороны, хотя оба хотели остаться рядом. Это был самый ужасный день в ее жизни… да и в его наверняка тоже. Она не смогла ничего сказать… Не смогла сформулировать тот беспорядочный хаос, что царил в ее голове. Боялась показаться глупой и маленькой. И решила просто замолчать. А Лука понял это молчание как холодность и отстраненность. Она ушла от него, потому что боялась собственных чувств, а он… он остался с пустотой, которую потом носил в себе годами. И все же рядом с этой болью шло и другое чувство: она вспоминала, как Лука обнимал ее в те редкие моменты, когда она позволяла. Его объятия всегда были не просто теплыми, в них было что-то волшебное, укрывающее, плотное, как кокон из ватного одеяла, в котором можно было спрятаться от всего мира. В его объятиях всегда было тихо и спокойно на душе… она чувствовала себя в безусловной безопасности. Стоило ей закрыть глаза, и тело само вспомнило: как приятно его подбородок упирался в макушку, как сердце отзывалось на его размеренное дыхание, и как хотелось никогда его не отпускать. Маринетт слушала его голос и понимала, как многое она упустила поддавшись страху. Как много боли привнесла в их жизнь. И какой нечеловеческой выдержкой обладал Куффен. Она восхищалась его способностью любить. Беззаветно. Безусловно. Вопреки всему. Его верность своим чувствам поражала и Дюпен-Чен не знала, что ей нужно сделать, чтобы Лука ощутил хоть малость того, что чувствует она. Как передать ему всю свою нежность и то трепетное чувство, что зародилось в ее душе? Ей хотелось восполнить все, что она упустила. И она обязательно это сделает. Неспеша, вместе с ним, собирая их разбитые сердце по кусочкам. А пока она продолжала вслушиваться в его бархатный голос, записывая свои мысли и воспоминания в дневник. Каждая песня была для нее не просто звуком, а прикосновением — к коже, к памяти, к самому хрупкому внутри. И чем дольше она слушала, тем явственнее понимала: она жива только тогда, когда в ее жизни есть Лука. "I’ll stand by you, I’ll stand by you, won’t let nobody hurt you." И все же, несмотря ни на что, он сумел остаться рядом. Сначала неловко, отстраненно, а потом удивительно легко. Лука стал ее другом, лучшим другом, тем, к кому она могла прийти в любой момент с любым грузом на сердце или счастьем. Он тот, кто первый узнавал о ее новостях и настроении. Она привыкла, что он всегда был рядом, как тень, как тихий аккорд, который звучит в сердце даже тогда, когда ты не слышишь музыку. Ей до безумия хотелось признаться ему в ответ, сказать, что он не просто великолепный, талантливый музыкант, не просто друг, а человек, в котором она почувствовала свой дом. С каждой новой строчкой песен она словно заново проживала это. Тело реагировало быстрее, чем мысли: дыхание учащалось, грудь сжимало, щеки наливались жаром. И еще малыш внутри будто чувствовал эти волны, мягко толкался, и Маринетт невольно гладила себя по округлившемуся животику, ощущая странное смешение: вины, нежности и бесконечной тяги к нему. “If I could, then I would, I'll go wherever you will go Way up high or down low, I'll go wherever you will go If I could turn back time I go wherever you will go If I could make you mind I go wherever you will go” В памяти всплыло еще одно мгновение, словно кадр из кино: они сидели в старом кинотеатре, ряды мягких кресел, полумрак и аромат попкорна. Их любимый фильм с участием Джаггеда Стоуна. Они играли в дурацкую игру на знание песен своего кумира. Маринетт неожиданно достала из сумки маленькую розовую коробочку и протянула ее Луке. — Я попросила Джаггеда подписать его для тебя. Лука открыл коробочку и достал медиатор с автографом Джаггеда. Он улыбнулся, и тепло его взгляда ударило Маринетт прямо в сердце. — Правила ясны, Маринетт. Этот подарок дает тебе право на второй раунд. Он начал напевать мелодию, продолжая игру, цитируя строчку из песни музыканта с явным подвохом. Дюпен-Чен чувствовала, как его дыхание мягко касается её лица, мурашки бежали по позвоночнику, пальцы непроизвольно подрагивали, ноги слегка дрожали, а сердце колотилось как безумное в преддверии чего-то неизведанного. — Под светом луны, у моря… — игриво проговорил он слова, смотря прямо в ее сияющие глаза, взглядом полным нежности и любви. — Под светом луны, у моря… — повторила метиска, пытаясь вспомнить продолжение срочки. Она задумывалась, пытаясь вспомнить название песни. Пыхтела и краснела, нашёптывая фразу, как осознание рухнуло на нее лавиной радости. — О, это прям на языке вертится! Я знаю! Его первая песня! «Под светом луны, у моря, поцелуй меня! — слишком громко и эмоционально вылетели из нее последние слова. — Ладно. Если ты этого хочешь… — почти шепотом отозвался Лука, чуть склонив голову, но не теряя зрительного контакта. — Хочу… — еле слышно ответила Маринетт. В этот момент они наклонились друг к другу, расстояние между губами было буквально миллиметры. Она ощущала его горячее дыхание, легкие вибрации от его голоса, дрожь в пальцах, тепло от его ладоней, которые коснулись ее руки. Ее тело наполнялось напряжением, сердце колотилось, мурашки бежали по спине, легкие сжимались, а голова кружилась от желания прикоснуться к его губам. Лука тянулся к ней, а она ощущала его приближение каждой клеткой тела. Но громкий звук все испортил. Кто-то рядом что-то уронил, спугнул момент, и она, смущенная, вскочила и убежала. Мгновение было потеряно, поцелуя не случилось, а она до сих пор мечтала узнать вкус его губ, почувствовать их мягкость и жар. Сожаление обрушивалось волнами: за свое молчание, за то, что она не была рядом в нужный момент, за то, что оставила его одного нести все это. Но поверх вины распускалось что-то иное — нежность. Необъятная, почти болезненная любовь, от которой некуда было деться. Шли дни. Она стала рассеянной. Часто ловила себя на том, что забывает, зачем пришла в комнату, или не слышит, о чем говорит собеседник. Внутри все было занято им. Даже привычные звуки «Либерти», поскрипывание палубы, тихий шум Сены теперь казались отголосками его присутствия. Анарка заметила это почти сразу. Она умела читать людей, но Маринетт - особенно. Ее не обманешь натянутой улыбкой и бодрым тоном. И теперь, когда предстоял второй скрининг, она особенно волновалась за нее. Мадам Куффен не лезла с расспросами, знала, что она не ответит, ведь дело наверняка касалось ее сына. Да и за столь долгое время женщина уяснила, что если что-то тревожит Маринетт, она сама придет за советом или за порцией душевного разговора. Но сейчас она предпочитала отмалчиваться и делать вид, что все в порядке. На помощь пришла Джулека, которая тоже не могла оставаться в стороне. Она знала, что подруга сблизилась с ее братом как никогда. И Лука был чрезвычайно доволен и счастлив последние недели. Значит, что-то произошло вне его участия, или же он просто упустил это из вида. Джулека считала своим личным долгом разобраться в происходящем. Она знала, что Маринетт разгребала письма Луки, знала, что у него был трудный период в жизни, и боялась, что об этом стало известно не только ей, но и чрезвычайно восприимчивой и чувствительной Дюпен-чен. В один из дней младшая Куффен напросилась сопровождать Маринетт в клинику и осталась на «Либерти» с ночевкой под предлогом поболтать и с утра, не торопясь, спокойно отправиться по делам. Вечером девушки договорились устроить просмотр старого кино с Одри Хепберн. Маринетт, решившая заварить чая и принести с кухни вкусняшек, в очередной раз не заметила, как замерла с чашкой чая в руках, глядя куда-то сквозь стекло иллюминатора. Лука прислал очередное сообщение с фото из трейлера, и метиска невольно вспомнила то самое видео. Она не слышала, как подруга звала ее несколько раз, пока та не положила свою руку на ее плечо. — Ты в порядке? — спросила она, обеспокоенно разглядывая ее. — А… Да… Все хорошо, — Маринетт натянуто улыбнулась, убирая телефон со столешницы, хотя экран уже давно погас. Они молча вернулись в гостиную. Несколько секунд они слушали, как за бортом плещется Сена, пока фильм загружался. И даже спустя 20 минут никто из них не проронил ни слова. Атмосфера была напряженной, они обе явно не следили за ходом фильма, а пребывали в своих мыслях, пока Джулека не нарушила молчание. — Мари… — тихо начала она, — ты уже третий день сама не своя. Я не давлю, но… это же как-то связано с Лукой, да? Маринетт опустила глаза. — Нет… Просто… слишком много всего, — выдохнула она. — Я вижу, — Джулека осторожно положила ладонь ей на плечо. — Знаешь, я не лезу в ваши дела, но… он мой брат. И я знаю, что вы оба сейчас не говорите всего, что хотели бы сказать. И я понимаю, как это может быть тяжело… держать все в себе… Слова повисли между ними, как мягкий, но настойчивый ветер, который подталкивает вперед. Дюпен-Чен кивнула, не в силах подобрать ответ, и только сильнее прижала ладонь к животу, словно защищая его. — Маринетт… — Куффен опустила руку и взяла ее холодную ладонь в свою, и голос стал еще мягче. — Что бы это ни было, ты можешь сказать. Довериться мне. Брюнетка глубоко вдохнула, будто собиралась нырнуть в холодную воду, и медленно подняла взгляд. — В то утро, когда вы уехали, я решила прочесть все сообщения Луки… И… Я нашла видео… От него, — слова давались с трудом, голос становился все тише. — Он записал его еще в октябре, когда… когда я только узнала про беременность. Джулека чуть нахмурилась, но не перебила. Она знала, что последует за этими словами, но она хотела это услышать. — Он был… — Маринетт замялась, подбирая более деликатные слова, чтобы не сломаться прямо сейчас. — Пьяный, уставший… Я никогда не видела его таким. Он говорил, что не понимает, как жить дальше, что у него все рушится. Пытался петь… Эта песня… она была… в ней было столько боли… И в ней были слова про две полосы… Потом лопнула струна, и кажется, он поранился… а потом… сказал, что все про… — она осеклась, глотая ком в горле, — что все потеряно. Она отвела взгляд в сторону, глядя на кружащиеся снежинки за иллюминатором. — И все то время пока ему было так плохо я молчала... — пальцы Маринетт сжали ткань футболки на животе. — Я увидела его таким и поняла, что это я… я довела его до этого… Даже после наших недолгих недоотношений ему не было настолько плохо… Джулека наклонилась ближе, ее тон стал тверже, но не жестким: — Мари, не смей думать, что ты одна за это в ответе. — Но я ведь могла… могла хотя бы тогда написать, позвонить… — в голосе Маринетт дрожала боль. — А я выбрала бросить его… игнорировала каждое его сообщение… каждый звонок... Думала, что так защищаю его… а на самом деле просто трусила… Я никогда, понимаешь, никогда не видела его таким пустым… Она подняла взгляд на Джулеку, и в этих глазах было все — вина, страх, боль. Маринетт замерла, потом заерзала на диване, достала телефон. И, как бы ни старалась, не выдержала, расплакалась, дрожащими пальцами нашла видео. Протянула экран, не говоря больше ни слова. Джулека смотрела молча. До конца. И когда экран погас, долго не поднимала глаз. Потом тяжело вздохнула. Глубоко и медленно. Она знала, но и представить не могла, как жалко выглядел ее брат в этот период своей жизни, и уж тем более никак не могла представить, что подобное видео увидит та, которую он боготворил, и которая души не чает в нем. Пока младшая Куффен собиралась с мыслями, Дюпен-Чен вновь заговорила: — А потом я позвонила ему… сама не ожидала, но руки на автомате нажали кнопки… Он был… счастливый. Легкий. Я даже слышала, как он улыбается… — Маринетт сжала кулаки, — и теперь этот контраст просто убивает меня. Потому что я знаю, что все еще могу разрушить его. Стоит мне сказать ему про ребенка — и я боюсь, он снова станет таким, как в этом видео... Сорвется… Погрязнет в этой тьме… Она резко вскинула руки к лицу, почти закрываясь, и голос сорвался на крик: — Я не смогу пережить, если он снова так сломается из-за меня! Понимаешь?! Я и так довела его до края, я все испортила! Я… — дыхание сбилось, она начала хватать воздух губами, — я просто… хотела, чтобы ему было легче, и выбрала молчание… а оказалось, что я его предала… Слезы катились, горячие и злые, она трясла головой, будто пытаясь вытряхнуть из себя эти месяцы подавленных чувств. Джулека сразу обняла ее, прижимая к себе, словно удерживая, чтобы та не распалась прямо здесь на осколки. — Тш-ш… Дыши, Мари… Дыши… Ты не ломала его… и не предавала его, ты не обязана быть идеальной, чтобы он тебя любил, — шептала она, не отпуская. — Но он должен знать правду. И я верю, он сильнее, чем ты думаешь. — И если честно, я знала, — наконец сказала она. — Знала, что он был на дне. Папа тогда приехал к нему на студию. Он... нашел его пьяным, с бутылкой в руке, в новеньком трейлере, который готовили под тур. Он не ругал его. Просто был рядом. Он вытянул его. Потому что Лука сам хотел вылезти. И вылез. Он справился. Лука сильный, как мама. Хоть и совершает глупости, как папа… Маринетт смотрела на нее, не мигая. Губы приоткрыты. Внутри бушевала лавина чувств. Стыд. Вина. Тепло. Озарение. — Он говорил со мной, даже не зная, говорю ли я с ним, — прошептала она. — И все равно пел. Все равно чувствовал. Как будто… — Как будто вы связаны, — закончила Джулека. — Да. Всегда были… И это поражало меня… Мари не смогла больше сдерживаться. Она пустила голову Джулеке на плечо, как в детстве. Запах морской соли в ее волосах, тонкие пальцы на спине успокаивали, и вдруг стало не так страшно. — Я думала, что берегу его, когда молчала… Что так он сможет жить дальше не оглядываясь на меня… — выдохнула она. — А на самом деле я просто боялась. — А он боялся, что тебя никогда не вернет. Но все равно ждал. — Я… Я боюсь до сих пор Джул, что если откроюсь… Он… Он не захочет… Что я потеряю его уже навсегда… Джулека ничего не ответила, лишь крепче прижала ее к себе. В эту же секунду раздался звонок входящего сообщения. Трясущимися руками Дюпен-Чен открыла его и тут же у нее перехватило дыхание. На фотографии Лука, растрепанный лежал на кровати, в обнимку со змеем, которого она связала. Ее губы дрогнули в улыбке, но щеки уже предательски горели. Лука: Созвонимся вечером? То есть утром… Ну, когда у тебя утро, а у меня вечер. Воцарилась долгая пауза. Молчание, в котором вдруг стало ясно все. Лука, как обычно, проявлял чудеса телепатии и дал о себе знать в самый нужный момент. Маринетт села. Подтянула ноги к груди. Погладила живот. Малыш снова мягко шевельнулся, как будто чувствовал, что ему тоже нужно поддержать маму. — Я хочу быть с ним и должна начать с чего-то маленького. Он заслуживает, чтобы я сделала хотя бы шаг навстречу… но я не готова еще рассказать ему… — Он заслуживает тебя, — тихо сказала Джулека. — А ты — его. Вам нужно время и все обязательно будет хорошо. И я думаю, что ты уже сделала этот шаг и это сообщение тому подтверждение. Все, что тебе нужно теперь это следовать за ним. Доверься Луке, я уверена он знает, что делает. Улыбнувшись подруге и как будто соглашаясь с ее словами Маринетт не долго думая написала ответное сообщение:

Маринетт:

Какой милый.

Не смогу позвонить раньше двенадцати…

Сколько в это время будет у тебя?

Лука: Если «милый» про змея — я ревную. Если про меня… то я смущен…. Не важно сколько времени будет у меня. Просто позвони. Она прикусила губу, набирая ответ. Пальцы подрагивали от волнения. Мари почувствовала, как сердце гулко ударилось о ребра. Ладонь автоматически прикрыла экран, почему-то было неловко перед Джулекой получать такие сообщения от ее брата.

Маринетт:

Ну змей тоже классный, но ты лучше. (смущенный смайлик)

Хорошо. Я позвоню.

Лука: Опасно так писать… Я же могу подумать, что ты флиртуешь со мной. Ее дыхание стало чуть быстрее, и она крепче сжала телефон, как будто он мог почувствовать это тепло.

Маринетт:

Может, и так… Немного.

Лука: Еще немного и я перестану вести себя прилично. И, может, даже начну отвечать тебе тем же… И предупреждаю! Я не усну пока не услышу твой голос… Щеки мгновенно вспыхнули. Она отвела взгляд в сторону, на темную гладь за иллюминатором, и почувствовала, как сердце ударило сильнее. Джулека рядом делала вид, что смотрит фильм, но Маринетт все равно опустила телефон чуть ниже, словно пряча экран.

Маринетт:

Говоришь так, словно тебе тяжело это дается!

Я про приличия)

И я не хочу,

чтобы ты лишал себя сна из-за меня

и зевал потом весь день.

Лука: С тобой? Если честно все время… Особенно, когда ты так пишешь. И да, я лучше весь день буду зевать, чем пропущу момент, когда услышу твой голос. Она прикусила губу, будто хотела сдержать непрошеную улыбку, и устроилась глубже в диван и укрылась пледом. Легкий холодок от приоткрытого иллюминатора странно смешивался с разрастающимся жаром внутри.

Маринетт:

Мне кажется, ты преувеличиваешь и я ничего особенного не написала.

Лука: Может быть и так. А может и нет. Но у меня слишком хорошее воображение. Особенно, когда я представляю, как ты это говоришь, глядя на меня в упор… прямо в глаза. Маринетт резко отвела взгляд, словно он и правда был здесь. Она почувствовала, как мышцы в животе невольно напряглись, и сжала телефон сильнее.

Маринетт:

Лука. Тебе кажется.

Лука: Очень живо кажется. Так живо, что я начинаю скучать вдвойне. Она уткнулась лбом в колени, чтобы спрятать смущение, и только потом ответила.

Маринетт:

Ты уже это говорил, повторяешься )

Лука: Говорил. И еще скажу много раз... Скучаю даже по тому, как ты морщишь носик, когда что-то скрываешь. И правда, ее нос предательски сморщился сам по себе. Она тихо фыркнула и провела пальцами по щеке, будто могла стереть улыбку.

Маринетт:

Я тоже скучаю…

Лука: Это уже почти признание. Осталось только сказать, что ты хотела бы сейчас быть рядом. Ее пальцы замерли над клавиатурой. Она невольно представила, как он сидит совсем близко, и сердце пропустило удар.

Маринетт:

Не «почти». И да… я хотела бы.

Лука: Тогда представь: я держу тебя за руку, а ты кладешь голову мне на плечо… И мы молчим. Но это то самое молчание, в котором есть все. Щеки Маринетт вспыхнули так, что даже кончики ушей стали горячими. Она сжала телефон в ладонях, чувствуя, что дыхание сбилось.

Маринетт:

Ты делаешь так, что мне…

сложно смотреть фильм.

Лука: Отлично. Тогда я выиграл. Но хочу большего — чтобы тебе стало сложно засыпать без меня. Она уткнулась лицом в ладошку, подавляя нервный смешок и осознавая, что ее пальцы все это время чуть дрожат. Джулека то и дело поглядывала на нее ехидно ухмыляясь и посмеиваясь. Скрывать свои эмоции уже не было смысла. Ее раскусили и от этого было так неловко. Но в тоже время Маринетт ощущала себя такой счастливой, что рефлексировать на эту тему совсем не хотелось. Джулека знала достаточно, чтобы понять и не осуждать. И она сама приложила руку к тому, чтобы Маринетт отпустила себя и позволила себе просто жить.

Маринетт:

Уже сложно.

Лука: Тогда я жду твоего звонка. Хочу услышать, как ты улыбаешься… Маринетт выдохнула, чуть покачав головой, и машинально погладила живот сквозь ткань футболки.

Маринетт:

Только не слишком жди.

Если ты уснешь, то ничего.

Тебе нужно отдыхать,

а я перезвоню позже.

Лука: Не усну пока не услышу твой голос. И если ты так сильно переживаешь за мой сон, то можешь почитать мне…

Маринетт:

Я подумаю над этим.

А пока мне нужно вернуться к фильму,

пока твоя сестра меня не выгнала меня,

ну или не уснула со мной на диване.

Лука: Я бы не выгнал и с удовольствием уснул бы с тобой пусть даже на диване. Хорошего просмотра, Джул привет. У меня сегодня напряженный день, не уверен, что смогу еще написать. Но я надеюсь, что ты скрасишь мой вечер. Доброй ночи тебе Ма-маринетт. Она прижала телефон к груди, чтобы немного успокоить бешено колотящееся сердце. В висках тихо стучало, а в уголках губ заиграла улыбка, которую она уже не пыталась скрывать. На секунду она позволила себе представить этот диван, его тепло и ту тишину, в которой не нужно ничего объяснять. И от этой мысли тепло растеклось по всему телу до самых кончиков пальцев.