Сближение

«Тихий сон — вот все, что мне нужно.

Не громкие слова, не обещания,

а лишь ощущение тепла,

что кто-то помнит и любит меня.»

Э. Бронте «Грозовой перевал»

***

Свет падал золотистыми полосами, тихо расползаясь по подушке, по одеялу, по ее коже. Маринетт медленно потянулась, чувствуя, как под пальцами мягко смялась ткань простыни — еще теплая, пахнущее илом, цитрусами и чем-то ее собственным. Воздух был прохладным, и от этого каждая ее клеточка будто заново просыпалась, жадно ловя утреннюю тишину. Ее тело все еще помнило трепет и тепло вечерних сообщений Луки, и это ощущение окутывало, как любимый плед. Казалось, мир стал чуть ярче: запах свежесваренного кофе был насыщеннее, шорох Сены за бортом — ласковее. Даже легкое волнение перед поездкой в клинику сегодня не давило, а наоборот, казалось приятным предвкушением. Джулека, сонная, но довольная, сидела на диване, лениво потягивая чай. — Ты сегодня светишься, Маринетт, — заметила она, прищурившись. Метиска усмехнулась, опуская смущенный взгляд: — Просто… хорошее утро. На пирсе их уже ждал Адриан. Он стоял, слегка переминаясь с ноги на ногу, держа в руках бумажный пакет с круассанами. При виде Маринетт его лицо заметно смягчилось. — Я не мог пропустить, — сказал он, встречая их. — После твоего срыва и суток в больнице я слишком переживаю за тебя… и за будущего крестника. — Он прошептал слова еле слышно, усаживая метиску на заднее сидение своего автомобиля с легкой улыбкой, но в глазах была неподдельная тревога. Поездка в клинику прошла спокойно. Джулека и Адриан шутили всю дорогу, иногда подкалывая Дюпен-Чен вопросами о ее друге. Девушка ужасно краснела, но скрывать и так очевидное не имело никакого смысла. Друзья и так читали ее, как открытую книгу. А младшая Куффен и вовсе знала об их недоотношениях с Лукой с обеих сторон. От этого она чувствовала еще большую неловкость и вину перед парнем. Но как бы обстоятельства не давили на нее, ничего поделать со своим ново обретенным страхом она не могла. И всячески оправдывала свое молчание и откладывала разговор с Лукой на другой раз. Так и сейчас, совсем не грациозно сменив тему и заговорив о том: что Алья подала ей идею открыть свой бренд одежды для молодежи, Мари надеялась отвлечь друзей от расспросов о своей личной жизни, что ей прекрасно удалось сделать. Адриан тут же подхватил тему, уже выстраивая маркетинговые планы на ближайший год и объясняя девчонкам, что все на самом деле проще, чем кажется, и что вообще он дурак, что сам не сообразил о столь удачном варианте для Маринетт. Всю оставшуюся дорогу до клиники друзья провели за активным обсуждением перспектив и планов на будущее нового модного бренда. В приемной Маринетт пыталась отвлечься, разглядывая журналы, но сердце все равно билось быстрее, чем обычно. Когда доктор пригласила их в кабинет, она вздрогнула, дыхание сбилось. Казалось, в этот миг время замерло: только ритм сердца гулко отдавался в висках. Холодный гель коснулся кожи, и в тот же миг экран ожил — но не привычным зернистым пятном, а удивительно четким, объемным изображением. Современный аппарат, словно маленькое чудо техники, показал ребенка в 3D — так, будто он был совсем рядом, спрятанный лишь за тонкой завесой. Врач водила датчиком по коже, и это движение было таким легким, будто по ней касались пером. Мари не отрывала взгляда от экрана — боялась моргнуть, чтобы не пропустить ни секунды этого чуда. — А вот и ваша крошка, — голос врача стал мягким, почти торжественным. — Посмотрите… личико, — она чуть повернула датчик, и малыш, как назло, прижал ладошку к щеке, — носик, губы… вот, видите, как двигает пальцами? Маринетт затаила дыхание. На экране был не безликий силуэт, а настоящий крошечный человечек: мягкие черты лица, маленький подбородок, крохотные ногти на пальцах. Казалось, протяни руку – и можно будет коснуться его. — А вот ножки, — продолжила врач, проводя датчиком ниже. — Он словно играет ими, — на мониторе малыш медленно потянул коленки к груди, едва заметно двигая ступнями. Маринетт почувствовала, как пальцы Джулеки чуть сильнее сжали ее ладонь. Все внутри нее перевернулось. Тепло расползалось по груди, будто сердце стало больше, чтобы вместить все сразу: и нежность, и страх, и безмерную благодарность. В глазах защипало, но она не позволила слезам упасть. Ей хотелось смеяться и плакать одновременно от осознания, что жизнь уже здесь, под ее сердцем, крошечная и настоящая. Адриан, сидевший рядом, был неподвижен, но его взгляд был прикован к экрану с таким вниманием, словно перед ним разворачивалось самое важное зрелище в жизни. — Хотите знать пол? — спросила доктор, взглянув на них поверх очков. — Нет! — хором отозвались Адриан и Джулека, пока Маринетт восторженно смотрела в монитор и, кажется, ушла в свои мысли. — Напишите в конверт, пожалуйста. Врач улыбнулась, сделала пометку на маленьком листке бумаги и, аккуратно сложив его, вложила в белый конверт. — Готово Джулека приняла его с видом человека, которому вручили семейную реликвию. — На Либерти устроим настоящий праздник, — сказала она с озорным блеском в глазах. — И никаких возражений. Маринетт рассмеялась, смахнув слезу и кивнула. Внутри нее все еще теплилось утреннее, чуть игривое чувство после переписки с Лукой, а теперь оно переплелось с новым — глубоким, материнским трепетом, который оставил этот четкий, почти осязаемый образ малыша в ее памяти. Когда дверь за ними закрылась, холодный воздух будто обдал легкой прохладой. Мир за пределами клиники показался новым: светлее, звонче. Снег, падая на ресницы, таял почти сразу, оставляя капли, которые щекотали кожу. Все казалось необычайно живым — даже шум города звучал, как музыка. Они вышли на оживленную улицу счастливые и вдохновленные. Агрест перебрасывался с Дюпен-чен идеями по поводу имени для будущего крестника или крестницы. Метиска порой шутливо фыркала, но в целом было видно, что она счастлива. Куффен стояла и наблюдала за ними со стороны, погрузившись в свои мысли. Она знала, что крестной станет, конечно же, Алья, и не капельки не обижалась на Мари, считая, что она и так уже часть семьи и ей этого было достаточно. Но ее удивляло другое. Почему-то она ощущала к этому крошечному созданию невероятное тепло и. любовь. необъяснимую и безусловную. Этот ребенок еще не успел родиться, но уже обладал природным магнетизмом и влюблял в себя в мгновенье ока. Джул определенно чувствовала с малышом некую связь. Может это и было странно, но она чувствовала. Связь шла не через Маринетт, а будто напрямую, откуда-то изнутри, из той части, где живет все, что она делит с братом. А ребенок, в свою очередь, реагировал на ее голос, и она могла поклясться, что он просто обожал слушать, как она бренчала на гитаре и рассказывала истории из своего детства с Лукой. В очередной раз поймав себя на мысли, что она и впрямь могла бы быть родной тетей для этого малыша, брюнетка покачала головой, развивая эти мысли. Тяжело вздохнув, она напомнила себе, что ее упрямый братец ни то что не предпринял никаких попыток по завоеванию Маринетт, но и вовсе отказался ото всех романтических и не очень отношений, полностью игнорируя свое либидо и флиртующих с ним прекрасниц. И, наверное, в другой ситуации она бы непременно намекнула брату о положении его возлюбленной. Но Джул прекрасно знала реакцию брата. И она боялась, что он действительно закроется в своей раковине и будет винить себя, что не уберег свою любимую. Именно поэтому она и не торопила подругу с этим непростым, но нужным разговором. Лука непременно поймет и примет ее боль разделить с ней заботу о малыше, а то и вовсе станет для него отцом. Но готов ли он узнать сейчас правду, когда только-только получил свой шанс, она не была уверена. — Как насчет того, чтобы продолжить ваши обсуждения в более комфортном месте и устроить поздний завтрак? — вскинув бровь предложила Куффен, разглядывая Маринетт со смешно надутыми щечками и Адриана, который невинным умоляющим взглядом смотрел на метиску. — Я за. Тут недалеко как раз есть отличное местечко. Там вкусно и уютно, — отозвался блондин, надеясь продолжить их небольшую битву. Но Маринетт только покачала головой, улыбаясь как ребенок, которому не терпится открыть подарок. — Нет... Спасибо, я не голодна. — Ну тогда прогуляемся в парке и обсудим, чем тебе не нравится имя Энтони или Эммануэль, которое между прочим подходит и мальчику, и девочке… Да и погода сегодня отличная, — добавил Адриан, играя своими широкими белесыми бровями. — Эм... — замялась Дюпен-Чен, покраснев и опустив глаза, заговорила немного извиняющимся тоном с явным волнением. — Мне нужно вернуться на Либерти. У меня там влажное дело… Адриан прыснул в кулак, наблюдая за подругой; Джул стукнула его кулаком в плечо, прекрасно понимая его смешок. — Ничего не говори, — прошипела она на Агреста, понимая, что однажды уже так же облажалась перед ним. — Важное... Важное дело... — Она подняла свои большие синие глаза на них, пытаясь выглядеть не такой жалкой и очевидно разоблаченной, начала тараторить оправдания. — Это по работе. Звонок от заказчицы. Мы давно договорились. И не надо так смотреть. — ее глаза бегали от блондина к брюнетке. — Как так? — спросил Агрест с лукавой ухмылкой на лице. — Так… Так будто… Не знаю… Но не надо так… — насупив бровки проворчала девушка. Благодарная Джулеке, что хоть та молчала, хоть и явно была на стороне Адриана. — И вообще мне пора… Я опаздываю… — немного театрально прозвучали ее слова с ее показательным поглядыванием на часы. Адриан, как настоящий джентльмен и, конечно, хороший друг, предложил ее подвезти, но, получив однозначный отказ, вызвал такси и, дав ценные указания водителю, отпустил подругу по ее важному делу. Дорога до пирса прошла в комфортной тишине. Маринетт смотрела, как редкие снежинки бьются о стекло и тут же тают, оставляя следы, похожие на тонкие линии на коже. Она поглаживала живот, но мысли ее витали совсем не о том, кто уютно рос внутри нее. Там, в глубине сознания уже теплился образ Луки, и она ловила себя на том, что считает минуты до того момента, как сможет услышать его голос. Они тянулись мучительно долго, и каждая из них приближала ее к чему-то важному, неотвратимому. В каюте Маринетт первым делом переоделась в уже излюбленную рубашку парня, выложила из сумки конверт со снимками на стол, а сама устроилась на кровати, подогнув ноги и завернувшись в плед. Сердце стучало, как перед чем-то важным. Пальцы предательски дрожали, когда она разблокировала телефон, открыла список контактов и задержала взгляд над нужным именем. Она долго не решалась нажать кнопку. Большой палец завис над экраном, а в горле стоял комок. Ей казалось, что телефон вот-вот выскользнет из пальцев от волнения. Сердце билось где-то под горлом, быстро, громко, как будто спешило обогнать события. Брюнетка уже знала, что хочет сказать парню. Она прокручивала в голове свою речь снова и снова, пока не поняла, что это бесполезно. Она все равно будет импровизировать. Мари глубоко вдохнула, чтобы успокоить дыхание, и, наконец, нажала вызов. В ухе тут же раздались гудки. И с каждым новым ударом сердце билось все сильнее. Телефон ожил быстрее, чем она ожидала. — Ма-маринетт... Голос Луки был слегка сонный, хриплый, но в нем уже проскользнуло то особое тепло, от которого у нее внутри все перевернулось. Ее губы непроизвольно растянулись в улыбке, и она затаила дыхание, не в силах что-то сказать. — У тебя… хорошее настроение. — продолжил Куффен, уловив ее сбивчивое дыхание в трубке. Маринетт улыбнулась еще шире, хоть он и не мог этого видеть. — С чего ты взял? — Я буквально слышу твою улыбку, — сказал он тихо, почти шепотом, и она почувствовала, как сердце сделало лишний удар. — И готов поспорить, ты сейчас вся светишься… Она слегка хмыкнула, стараясь перевести все в шутку: — Ну да, сияю, как лампочка на праздничной гирлянде… — Ага, именно так, — он усмехнулся, но в его голосе не было ни грамма иронии, только тихое восхищение. — Обожаю твою наблюдательность, но лучше расскажи, — Маринетт быстро попыталась сменить тему, — как прошел твой день… и, кстати, сколько у тебя сейчас времени? У меня почти 12... Я не слишком поздно? — Эм… — Куффен медлил, подсчитывая разницу во времени. — Если у тебя полдень, то у меня… три часа утра. Мари громко выдохнула, понимая, что скорее всего разбудила его или, что еще хуже заставила ждать ее звонка до столь позднего часа. — Лука! — его имя вырвалось прежде, чем она сама это осознала. Слишком громко и взволнованно. — Я надеюсь ты спал хоть немного? — Не то, чтобы спал… — попытался уклончиво ответить Куффен, но услышав, как на том конце трубки девушка громко фыркнула не смог сдержать смешка и задал встречный вопрос: — А ты думала, я усну, зная, что ты обещала мне позвонить? — в его тоне снова отчетливо ощущался флирт. — Нет уж. Я ждал тебя. Маринетт закусила губу, чувствуя, как щеки вновь теплеют и наливаются краской, и в то же время в груди расправляются какие-то легкие, почти невесомые крылья. То как он влиял на нее было чем-то новым и немного пугающим, но ей определенно нравилось, то что она ощущала в эти моменты. — Ты ненормальный, — с притворной строгостью и плохо скрытым восхищением заключила она. — И, видимо, упрямый… — Возможно, — усмехнулся он. — Особенно, когда дело касается тебя… — Лука, — она чуть тише произнесла его имя, словно собиралась сказать что-то очень важное. — Прошу не перебивай меня и выслушай. Она прочистила горло, вспоминая то злосчастное видео, его потухшие глаза и несвязную речь, и тихо заговорила: — Я очень виновата перед тобой. И не смей меня оправдывать. — Ее голос дрогнул. Слова рвались наружу, как будто копились внутри месяцами, тяжелея, набирая вес. — Я чуть не потеряла тебя, и это было бы самым страшным кошмаром в моей жизни. Я подвела тебя… нашу дружбу… Ее рука с телефоном слегка дрожала, щека прилипла к экрану, и от этого казалось, что он ближе — настолько, что можно почувствовать тепло его дыхания. Каждый вдох Луки на другом конце провода отзывался в ней эхом. — Но я хочу, чтобы ты знал, что ты важен для меня… И я… я хочу знать о тебе все… абсолютно все… Не просто рядовой рассказ о том, что твой день прошел продуктивно или что ты успел сделать… Мне важно, чтобы ты делился со мной своими мыслями, переживаниями… не боялся быть непонятым или чувствовал себя ненужным. Это не так. Совсем не так. Потому что я… я только ощутив, что могу навсегда тебя потерять, поняла, насколько ты мне необходим, и что… что на самом деле было правдой, а что фантазией глупой девчонки… Он молчал пару секунд, и даже по телефону она почувствовала, как он прислушивается к каждому слову и кажется даже перестал дышать. — Ты так много сделал для меня, был рядом, поддерживал… — продолжила она. — Я просто обязана отплатить тебе тем же. — Она покачала головой, будто он мог видеть это, и поправила себя: — Нет... Не так... Я не обязана... Я хочу этого. Хочу понимать тебя... Хочу чувствовать тебя на более глубоком уровне... Так как ты меня... Я понятия не имею, как это у тебя получается, но я буду стараться... Я правда хочу, чтобы мы стали по-настоящему близки. В трубке послышалось тихое, почти изумленное дыхание, а потом его голос, мягкий и чуть ниже обычного: — Маринетт... — Он произнес ее имя на одном дыхании. — Ты хоть понимаешь, что это для меня значит? — Понимаю, — тихо ответила она. — Тогда обещаю, — сказал он уверенно, — что ты будешь первой, кто узнает обо всем, что я чувствую, о чем думаю и о каждой новости в моей жизни… Я готов доверить тебе всего себя. У нее внутри что-то дрогнуло от этих слов, но она все же нашла силы ответить: — Спасибо, что все еще веришь в меня. В нас. В следующую секунду тон ее голоса сменился на более строгий: — У меня тоже для тебя есть новость — Теперь я буду следить за тем, чтобы ты высыпался, а не сидел в три часа утра у телефона. Лука громко усмехнулся: — Мы же договорились, я не усну, пока не услышу твой голос. — Ладно… — Мари покачала головой, улыбаясь. — Раз уж так, тогда… как ты там предлагал раньше, я почитаю тебе что-нибудь… — ее голос звучал немного неуверенно. Она и сама не до конца осознавала, что действительно говорила это, но назад дороги уже не было. — Почитаешь? — Словно в подтверждение ее мыслей спросил Лука. В его голосе прозвучала теплая, почти мальчишеская радость. — Это будет лучше любой колыбельной. Маринетт огляделась по каюте, подошла к его книжной полке, скользнула пальцем по корешкам. Остановилась на мягком, темно-синем томике, обложка которого была потерта, наверняка любимом. — Грозовой перевал, — шепнула она, словно боялась спугнуть атмосферу. — Кэтрин и Хитклифф? — откликнулся Лука, чуть тише обычного. — Идеально. Одно из моих любимых произведений. Там все такие «ненормальные». Чувствую себя среди своих. Маринетт довольно усмехнулась. Он ведь и понятия не имел, что в руках она держит именно его книгу, находясь в его каюте. Она устроилась на кресле у окна. Свет фонаря через желтоватое стекло иллюминатора ложился на обложку книги мягким янтарным пятном. Она погладила тыльной стороной ладони потертую обложку — ту самую, которую когда-то держали его пальцы. Тепло от этой мысли странно кольнуло под сердцем, и малыш внутри нее мягко толкнулся, словно напоминая о себе. Сердце забилось в висках. Она должна была ему рассказать, но не знала как. Сделав едва различимый вдох Мари пообещала себе, что поговорит с Лукой, хотя бы попытается сразу после того, как прочтет ему всю эту книгу. Кивнув будто одобряя свое намерение она поудобнее устроила телефон где то между шеей и ухом и прислушалась. Тишина была вязкой, обволакивающей. Из динамика слышалось дыхание — ровное, близкое, будто парень был совсем рядом. — Хорошо... я начинаю, — сказала она, немного взволнованным голосом. — Я слушаю, — ответил Куффен, и в его голосе было столько теплого внимания, что Маринетт почувствовала, как что-то внутри дрогнуло. Она положила книгу на колени, перелистала страницы до первой главы и, сделав вдох, начала читать, а на том конце линии Лука затаил дыхание, словно хотел сохранить в памяти каждую интонацию, каждый ее вздох между строчками. — «Как странно — этот человек словно из другой породы.Не похож на нас, не похож ни на кого. Взгляд его был диким и печальным, будто он всю жизнь искал то, чего не существует.» Голос дрогнул. На том конце — долгий вдох, словно он пытался удержать что-то внутри. Слышно было, как где-то рядом с ним тихо звякнула металлическая струна, будто под пальцем. Она нахмурилась. — Подожди. Это… гитара? — Каюсь, — спустя секунду ответил он, виновато-лукавым тоном. — До сих пор сижу на полу… подбирал пару аккордов пока ждал, что ты позвонишь. — Лука Куффен! — воскликнула она, делая вид, что сердится. — А ну немедленно ляг в постель! — Хм… быстро мы перешли на новый уровень отношений, — протянул он лениво слегка посмеиваясь. — Уже приказываешь мне в спальне. Маринетт прикусила губу. Щеки запылали огнем. — Дурак. — на выдохе пробормотала она, пытаясь скрыть улыбку. — Прости, — поспешно добавил он, — это была неуместная шутка. — Ложись уже шутник, — велела она, делая вид, что и вправду сердится. — Уже… Уже бегу... — В трубке послышалась возня, потом шаги, скрип двери и наконец шорох ткани. — Лег? — Почти… — Что значит почти Куффен? Быстро лег на кровать! — Скомандовала девушка. — А если я все еще в джинсах? — проворчал он в ответ, голосом усталым, но лукавым. — Это считается саботажем твоего приказа? — Лука… — Ну а что? Спать в джинсах — это как акт агрессии. Я просто уточняю: тебе надо, чтобы я просто лег, или чтобы я еще и… ну… разделся? Мне же должно быть комфортно… Ты же не хочешь чтобы я страдал во сне? Маринетт тут же ощутила, как в комнате стало невыносимо жарко. Словно ее только что переместили под палящее солнце в летний зной. Она уткнулась лицом в ладонь и сквозь нее невнятно спросила: — Ты специально, да? — Не-е-ет, — слишком невинно и театрально протянул он. Она зажмурилась, пытаясь не рассмеяться, понимая, что его флирт висит буквально на грани… и признаться честно ей это нравилось. Ей нравилось каким открывался перед ней повзрослевший Лука. Такой прямолинейный, раскрепощенный, игривый и… пылкий… Мари ощутила как волна мурашек прошла по ее телу и не сумев сдержать эмоций шепотом выдохнула: — Ты невозможный… Он чуть посерьезнел уловив новые интонации в ее голосе, прислушиваясь. — Мне нужно продолжить, а для этого тебе нужно начать вести себя прилично. — протараторила она. — Ну… я не думаю, что приличие — моя сильная сторона, — пробормотал он с улыбкой, и в его голосе что-то мягко дрогнуло, укололо. Маринетт вспыхнула, ощущая жар на теле, как будто кто-то полоснул кожу огнем. — Ну вот зачем ты… — Потому что мне страшно. — Неожиданно сказал Куффен. — И хорошо одновременно. Так, как никогда не было. И я не знаю, что с этим делать. Поэтому и шучу так глупо. Прости. Маринетт на мгновение замолчала и их снова окутала уютная тишина смешанная со звуками их дыхания. — Тогда просто… лежи и... слушай... — Ее голос стал мягче, нежнее. И снова шелест движущейся ткани, его дыхание, звук, как будто он перевалился с бока на бок устраиваясь удобнее в подушках. — Продолжай, — спокойно ответил он. — Только не дыши так громко. Маринетт едва не уронила книгу. Фыркнула, потом что-то пискнула. Сердце сбилось с ритма. Лука рассмеялся тихо, низко, беззлобно. На этот раз она ничего не ответила. Просто раскрыла книгу и продолжила читать дальше стараясь сохранять ровное дыхание, чтобы не выдать свое состояние. Она читала строчку за строчкой, а он терпеливо слушал ее не смея более перебивать. Но неожиданно для обоих следующие слова оказались слишком понятны… слишком близко подобрались к самому сердцу, отзываясь дрожью в теле и мурашками. — «Хитклифф стоял у двери, слушая, и в глазах его была такая боль, будто он видел не дом, а место, где его сердце осталось чужим.» — прочла метиска сбиваясь в нескольких местах. Девичьи пальчики перевернули страницу. Она продолжила чуть медленнее, будто каждая строка проживалась в этот момент внутри нее: — «— Как вы смеете говорить, что я забываю Хитклиффа? — воскликнула Кэтрин. — Когда я перестану быть собой, только тогда перестану и любить его. Он — не просто любимый, он — я сама, во всем. Душа моя и душа его — одно и то же.» На том конце — шорох ткани, звук, похожий на движение ладони по лицу. Потом — тишина. Тишина, в которой слышно, как кто-то просто есть. Нет не просто кто-то, а по настоящему любимый человек. — Да… — неожиданно прозвучало всего одно слово. Почти выдох. Тихое. Почти случайное из уст парня. Маринетт опустила взгляд, сглотнула. Ей не нужно было сейчас видеть Лука, слышать его мысли, чтобы понимать, что он имел ввиду. — Я знаю, — только прошептала она. — Я тоже. — «Моя любовь к Линтону — как листья в лесу, я знаю, когда они опадут. А моя любовь к Хитклиффу — как вечные скалы под землей. Источник немного виден, но сила его бесконечна.» Слова застряли в горле. Маринетт прикрыла глаза, подумав о том, как верно эти строки легли на ее собственные чувства к Адриану и Луке. Конечно, она любила Агреста. Была влюблена в него. Но это была иная, мимолетная любовь, которая сейчас переросла в крепкую дружбу. Но чувства к Луке… Они вспыхнули ярко и неожиданно, пугая своей мощью и силой. Что бы она ни делала, как бы не пыталась их отрицать, они, как таран, пробивались сквозь стену ее сомнений. Проросли ярким, сильным цветком, скрасившим ее никчемную жизнь. Лука был светом, был солнцем и луной для нее. Был целым океаном, был воздухом и землей, окрыляя и заземляя ее одновременно. Был бушующим огнем, что разжигал в ней пламя, способное сжечь все дотла, и вместе с этим бережно согреть. Дюпен-Чен осторожно прочистила горло, стараясь проглотить комок, застрявший в нем. На секунду тишина стала абсолютной, а потом из динамика послышалось тихое: — Черт… — Что? — спросила она дрожащим голосом. — Просто... больно, — почти шепотом ответил Куффен. Она ничего не сказала. Только перелистнула страницу. Маринетт понимала, сколько боли было в этом единственном слове «Черт». Она тут же вспомнила его первые робкие признания, их непутевую попытку стать парой, глупое и болезненное расставание... а потом его взгляд, когда он узнал, что она стала девушкой Адриана… В его глазах было столько отчаянья и боли, несмотря на то как широко он пытался улыбаться. Она знала, что им предстоит еще испытать немало боли на своем пути. Понимала, что предстоящий разговор и открытие правды разобьет ему сердце, и возможно он больше не захочет чувствовать этого… Возможно ли устать от душевной боли? Этот вопрос терзал ее уже так давно. Что будет чувствовать Лука, глядя на ее ребенка, зная, что это плод надругательства над ней? Она шумно выдохнула, зажмурила на секунду глаза, вот-вот готовые извергнуть ниагарский водопад, и стараясь держать голос ровным, продолжила главу. — «Я не могу жить без души моей. И если она покинет меня — я все равно не оставлю ее. Где бы она ни была — я пойду за ней.» Маринетт все чаще начала делать паузы между строчек. Тишину нарушало только дыхание Луки. Иногда — короткое, неровное, будто он старался не выдать, как глубоко это попадает в него самого. Лука вообще был крайне удивлен литературным выбором девушки. Среди сотен, тысяч других книг — именно эта. Странный выбор. Для ночного чтения, для спокойствия, да вообще для нее. Он не озвучил ничего из того, что вертелось в его голове, но где-то внутри все странно сместилось, словно из под ног тихо уехала земля, и он завис в невесомости. Эта история никогда не была просто про любовь. Она слишком дикая, слишком настоящая и необузданная. В ней не спасают, а сгорают. И все же Лука гадал, почему она выбрала ее? Совпадение? Бессознательный зов? Интуиция? Или… то самое чувство, которое они оба пока боятся назвать вслух, но которое уже звучит где-то между словами в паузах, в тишине между вздохами?.. Все у нее как будто случайно, но в каждом таком “случайно” было нечто таинственное, почти преднамеренное. Если это и вправду случайность, то такая, которая случается только тогда, когда кто-то наверху решает, что пора. — «Если все остальное погибнет, а он останется — я все равно буду жить. Но если все останется, а он погибнет — мир станет для меня чужим.» Маринетт вздрогнула на последней строке. Слова ударили в грудь, те самые, которые всегда воспринимались слишком близко. Метиска взяла эту книгу с полки почти машинально. Она просто бросилась ей в глаза. Обложка потертая, края страниц распушились, корешок надломлен от множества прочтений. Изнутри торчали цветные закладки, какие-то мелкие бумажки, которые она обязательно изучит и прочтет. Не нужно было и гадать, чтобы понять, что именно эта книга была в любимчиках у хозяина комнаты. Именно поэтому она ее и выбрала. Хотела сделать приятное. А может, хотела и сама почитать что-то, что было близко именно Луке, чтобы быть хоть немного ближе к нему, разделить с ним то, что он когда-то чувствовал, читая этот роман. Но она и понятия не имела, что в этих страницах ее будет ждать не просто история, а портал в его душу. Да и в свою собственную, судя по всему тоже. С первых строк ее будто окатило холодным ветром, сырой колючей тоской, какой-то древней болью. И она сразу узнала это чувство, ведь совсем недавно оно правило в ее сердце и сознании. Она не успела подготовиться к этому. Каждая фраза словно находила дорогу прямо к ней, как будто кто-то приоткрывал старые, забытые двери в те комнаты, которые она боялась открывать, даже будучи наедине с собой. Вместе с этим она ощущала, как каждая вновь прочитанная строчка связывает ее еще крепче с Лукой. А в голове пульсировала и мигала, как сигнальный фонарь фраза из первой главы, не дававшая покоя: “Он был диким и печальным, словно человек из другой породы…” Где-то глубоко внутри кольнуло. Больно. Она подняла глаза от страницы и на мгновение перестала дышать. Точно эти слова не просто описывали какой-то литературный образ, не кого-то абстрактного, они звали конкретно по имени. Ее или Его… Она не знала… а может и их обоих? На том конце послышался снова звук. Не голос, не слова. Что-то вроде мягкого щелчка, будто кто-то прижал телефон к губам, чтобы не выдохнуть слишком громко. — Дальше не могу, — прошептала она. Дюпен-Чен не могла понять, почему ей так трудно читать вслух. Ее голос дрожал, дыхание сбивалось, а мысли так и кружили роем непрошенных пчел, что хотели ужалить побольнее. С каждой страницей ей становилось все понятнее, яснее, что она читает не просто роман, а мысли Луки, его чувства, те, что когда-то были ему близки и возможно все еще были таковыми. Она невольно принимала его боль в себя и в тоже время ощущала себя как никогда близко к нему. В воздухе повисла тишина, длинная. Потом раздался шепот: — Продолжай... — Лука… — Пожалуйста… Маринетт... Она снова начала читать. Голос стал почти не слышен: «Он был бы доволен, если бы мог навеки лежать с ней в одной могиле. Не от страсти, а потому что их души — одно дыхание.» Брюнетка закрыла книгу, громко хлопнув и замолчала. Ее ладонь лежала на обложке, будто на его вздымающейся груди. Она слышала, как он шевельнулся — едва, как тень. Потом снова глухое, почти неуловимое: — Не останавливайся... Пожалуйста... Она замерла. — Лука… — тихим, почти беззвучным шепотом слетело его имя с губ. — Просто продолжи… еще немножко… Для меня… Я прошу тебя… Дюпен-Чен не ответила. Но и отказаться не могла. Снова открыла книгу. — «Ты, Хитклифф... ты — моя душа. Все, что делаю, — делаю для тебя, даже если это больно.» И вот опять. Его дыхание, короткое, прерывистое. Потом — пауза. Их общая. И будто шепот, неосознанный, почти неотличимый от выдоха: — Это и есть любовь. — прозвучал хриплый полусонный голос Куффена. Тишина, как старая подруга окутала их, натянулась, как струна. Мари почувствовала, как напряжение между ними становится почти звуком. Лука же молчал, но дыхание его стало глубже, реже. И от этого ей казалось, что весь воздух в комнате стал плотнее. Она опустила взгляд на страницу исписанную его заметками. Пальцы чуть дрожали, но она сделала усилие над собой и продолжила читать главу. — «Он бы не вынес ни дня без нее. Хотя ненавидел ее, когда думал, что она его разлюбила.» — вполголоса, размеренно. — «Но любовь не исчезала. Она просто делала больнее.» С другой стороны провода было тихое молчание. Потом послышался легкий вдох, словно он хотел что-то сказать, но передумал. — Мари… — выдохнул он. — Это правда все сейчас происходит? — Да, Лука. Правда. Засыпай. — чуть слышно с принятием прошептала она. И вдруг резко ее тон изменился, и она строго произнесла: — Глаза закрыты и рот молчит. Тебе нужно отдохнуть. — Хм... — Усмехнулся он в трубку. — Так и запишем: романтическая диктатура основа наших отношений. Мне нравится. — Прекрати паясничать и засыпай. Куффен хотел было что-то еще ответить, но девушка шикнула на него, чем сильно позабавила. Ему нравилось это новое неизведанное противостояние между ними. Он смаковал каждое мгновение и позволял себе куда больше, нежели раньше. Лука мог бы даже сказать, что вел себя слегка нагло и местами его флирт был пропитан его страстным желанием, с нотками непотребства, но он старался все же не переборщить с этим, тонко прощупывая границы дозволенного. Маринетт продолжила читать через силу. Ей до безумия хотелось вступить с ним в словесную перепалку, показать, что она тоже может шутить так… на грани… что может также глубоко чувствовать и вообще ей хотелось обсудить сразу все. Но понимая, что сейчас не время и Луке действительно нужно поскорее уснуть, продолжала тихим мелодичным голосом читать снова и снова. Страницы шелестели мягко. Голос становился ниже обычного, чуть глуше, как будто обволакивал. — «Любовь не похожа на лист, что опадает по прихоти ветра. Она не знает конца, пока сердце живо.» Прозвучало, и он тихо выдохнул в трубку. Почти шепотом: — Вот и я так думаю… Она не прокомментировала. Не посмела. Постепенно его дыхание стало медленным, ровным. Он бормотал что-то несвязное, как уставший капризный ребенок: «не уходи», «еще чуть-чуть», «мне так хорошо». Маринетт замерла, услышав его ровное дыхание. Прислушалась. Лука крепко спал. Она улыбнулась, медленно перевела взгляд на окно. Снежинки медленно падали на тротуар. Тишина, смешанная с еле слышными звуками его дыхания, показалась оглушительной. В каюте стало так спокойно, что слышно было, как потрескивает древесина старого корабля и как снаружи мягко плещется волна. Этот покой был почти священным – редкий, хрупкий момент, когда все наконец встало на свои места. — Спи, — прошептала она, словно заклинание. — Добрых снов, Лука… Она сделала паузу, словно давая себе время передумать. Сердце стучало в горле, но она не могла не сказать. — …Я люблю тебя… Слова сорвались почти беззвучно, но в ту секунду она ощутила, как в груди что-то отпустило. Словно тайна, которую она носила под кожей, наконец вырвалась наружу, расправив крылья. Она нажала кнопку сброса и закрыла глаза, позволив этой тишине заполнить все вокруг. Сонная улыбка расплылась на его лице. Он, конечно, не услышал ее признания. Но точно почувствовал его.