Под кожей

«Час между ночью и днём

Холод стелется за окном,

а мы плывём в тёплый сон

Знай, без тебя нет меня.

Жизнь у нас на двоих одна

Разлука нам не страшна»

Ария — Живой.

***

Утро началось с солнца. Такого редкого для февраля — мягкого, щедрого, почти весеннего. Лучи просачивались сквозь небольшое мансардное окно, ложились на подушки, на кружку с недопитым чаем, на складки платья, аккуратно разложенного на стуле. Воздух пах привычно выпечкой и детством. Сегодняшнюю ночь Маринетт пришлось провести в своем родном доме, в старой комнате. Джулека с Адрианом захватили «Либерти», превращая его вместо проведения праздника в честь ее малыша. Маринетт проснулась сегодня слишком рано, хотя почти не спала. Внутри все дрожало. тихо, настойчиво, как будто сердце шептало: сегодня. Сегодня. ты узнаешь. Она стояла у зеркала, поправляя волосы, и никак не могла привыкнуть к отражению. Живот заметно сильнее округлился. Шла уже 25 неделя беременности. Ее лицо словно сияло, кожа на щеках казалась светлее, глаза мягче, глубже. Когда она улыбнулась себе, в отражении вдруг промелькнула новая женщина, спокойная, теплая, настоящая. Словно она, наконец, разрешила себе быть такой, какой создала ее природа. Часы на стене показывали чуть больше семи утра. Родители во всю уже трудились в пекарне, и Маринетт хотела было спуститься к ним, как вдруг вспомнила недавний разговор с Лукой. Парень очень хотел поговорить с ней по видео и сильно расстроился, когда она протараторила какую-то нелепую отмазку и отказала ему в этом небольшом желании. На самом деле она и сама этого безумно хотела и даже достала Адриана с расспросами о том, как она выглядит через экран телефона, не заметен ли живот или что-то еще, что могло ее выдать. Парень посмеивался над ней и советовал все же поговорить с Куффеном, и все в разы станет легче, но тем не менее, успокоил ее панику. Вообще, Дюпен-чен относилась к числу тех счастливец, что с беременностью становились только краше. Она не располнела, не опухла, и даже лицо осталось таким же изящным, с немного детскими чертами. Гладя на нее, никто бы и не подумал, что она совсем скоро станет матерью, если бы не опустил взгляд к ее округлому животу. Тем не менее, находясь постоянно на «Либерти», метиска не могла позволить, чтобы Лука увидел ее там. Тем более, что чаще всего они общались либо поздним вечером, либо ранним утром, и объяснить свое нахождение в его доме в такое время было крайне сложно. И вот сегодня ей предстала прекрасная возможность порадовать своего возлюбленного и наконец-то воочию увидеть его сверкающие лазурью глаза и широкую счастливую улыбку. Вернувшись на свою кровать, Мари зашла в чат и зависла, глядя в одну точку, размышляя, что же ей написать. Она сидела, покусывая губу, то набирая сообщение, то стирая его. Сердце билось неровно. Казалось, стоит только нажать на кнопку, и весь привычный мир дрогнет, чуть сместится, впуская Луку ближе, чем когда-либо. Не усложняя, метиска написала лишь один вопрос, в надежде получить быстрый ответ.

Маринетт:

“Ты занят?”

Спустя несколько секунд пришел ответный вопрос. Лука: “Нет, хочешь почитать?” Не долго думая, брюнетка нажала на значок видеозвонка и, поудобнее устроившись в подушках, положив на животик большого плюшевого медведя, затаив дыхание, ждала, когда он примет входящий вызов. На экране мелькнуло изображение, чуть размытое. Дрожащие огни лампы, а потом и он сам. Свет пробегал по его лицу, выхватывая то ресницы, то контур скулы, и от этого он казался почти нереальным, словно был соткан из того самого света, что только что падал в окно ее комнаты. В груди Маринетт что-то болезненно сжалось. Слишком давно она не видела его таким живым. Ее взгляд зацепился сначала только за глаза. Лазурные, до боли родные. Та самая глубина, в которой хотелось утонуть и никогда не выбираться из нее. Он улыбнулся, немного неровно, устало, но так искренне, явив ей свои обворожительные ямочки на щеках, что у нее перехватило дыхание. — …Маринетт? — Его голос дрогнул, будто он не поверил своим глазам. Она чуть смущенно махнула рукой, поправляя выбившуюся прядь. — Сюрприз, — улыбнулась она. — Подожди… то есть ты не случайно нажала на видео? — Куффен провел ладонью по лицу, потом рассмеялся коротко, с каким-то почти растерянным восторгом. — А что, не похоже на то, что я тоже могу хотеть видеть тебя? — она машинально пригладила волосы, немного нервничая. — Прости. Просто в последний наш разговор ты твердо дала понять, что не хочешь… — проговорил он чуть тише, чтобы не показаться обиженным на ее слова. Маринетт покачала головой, будто отметая все прошлое от себя, и с легкой улыбкой заговорила. — Нет, это ты прости. Я просто испугалась. Одно дело общаться, слыша только твой голос, но видеть тебя… твою улыбку и все эти эмоции, которые раньше я совсем не замечала… Но это ново для меня, и если честно, немного пугающе… Лука понимающе улыбнулся и кивнул. Он так долго ждал взаимности от девушки, что совсем не подумал, что ей может быть куда труднее справляться со своими чувствами. В отличие от нее, он то привык уже к ним и даже больше, они стали неотъемлемой частью его самого. — Маринетт, все хорошо. И я рад, что ты оказалась сильнее своего страха. А еще я рад, что ты говоришь мне все это, а не держишь в себе. Я не могу подобрать слов, чтобы выразить, как я счастлив видеть тебя. Неожиданно что-то зашуршало, и уже в следующую секунду Дюпен-Чен увидела Луку сидящего на диване. Парень выглядел расслабленно, почти по-домашнему: освещенный мягким теплым светом лампы, с чуть растрепанными волосами неизменно яркого небесно-голубого цвета. Маринетт на миг застыла. Кажется, ее голос и вовсе пропал. Он же улыбнулся своей ленивой искренней улыбкой, и в этом было столько обаяния, что у нее внутри все потеплело и сжалось сразу. Она даже не сразу поняла, что именно выбило у нее почву из-под ног. Может свет, упавший на его широкие плечи, может спокойствие, с которым он сидел, Как будто весь мир вокруг перестал существовать. В ее ушах гулко звенел пульс, а сердце билось, словно хотело вырваться наружу. Куффен чуть откинулся назад, убрал непослушные волосы с лица, и только тогда она осознала — он без рубашки. Она не могла отвести от него глаз, рассматривала его обнаженный торс. Нет, она буквально таращилась на него во все глаза, а ее щеки пылали и приобрели ярко-розовый оттенок. Ее смущал и одновременно волновал вид парня. Она, конечно, знала, что Лука привлекательный и спортивный, но она никогда раньше не задумывалась о том, как выглядит его тело под одеждой. Последний раз, когда она видела его на пляже, он был несколько другим. Да что там, совсем другим: высоким, можно даже сказать долговязым. Да, у него и тогда были широкие плечи, но он явно не был качком... А теперь она видела перед собой молодого мужчину с красивым рельефным торсом. Она даже не подозревала, что у человека может быть столько мышц и что они могут выглядеть так волнующе. Но это не самое удивительное. Его тату. Почему их стало так много? И почему они так шли ему? Она с любопытством переводила взгляд с одного рисунка на другой, даже не замечая, с каким интересом сам Лука рассматривал ее. На груди парня, под самой ключицей, чуть смещаясь к сердцу, сворачивался в кольцо уроборос. Мифический змей, кусающий собственный хвост, был выполнен с такой филигранной точностью, будто каждая чешуйка дышала, двигалась, жила. Линии: тонкие, резкие, как штрихи тушью. Внутри контуров мерцала тень, создавая ощущение движения: стоило Луке вдохнуть, и казалось, чешуя чуть вздрагивает, а кольцо будто сжимается, охраняя что-то важное внутри: сердце, жизнь, музыку. Голова змея была больше похожа на драконью. Изящная, почти благородная, с вытянутыми рогами, внимательными глазами и намеком на силу. Сдержанную, но ощутимую. Силу без излишней агрессии, но с тем внутренним напряжением, что всегда жило в нем самом. Крылья не были нарисованы полностью, только контур, намек. Будто он готов расправить их в любой момент. Эта татуировка не кричала, не бросалась в глаза, но в ней было нечто гипнотическое, как в символе бесконечности, заключенной в плоть. На теле Луки она выглядела не как украшение, а как обет: замкнутый цикл, где все возвращается: жизнь, боль, любовь. Она почувствовала, как в груди все медленно сжалось. Художница в ней трепетала от восторга, от точности линий, от баланса формы, от того, что сам узор говорил. Но, как влюбленная в него девушка, она терялась. Потому что в этой татуировке было слишком много правды о нем. Замкнутость и бесконечность. Боль, которая возвращается по кругу, как ноты, как музыка, что звучит снова, даже когда песня уже закончена. Сила, спрятанная под кожей, и уязвимость - прямо под ней. Когда свет падал под углом, змей будто оживал. Чешуйки переливались серебром, кольцо мерцало легким блеском, словно под кожей действительно двигалась древняя магия. И если долго смотреть, можно было поверить, что он и вправду хранит его сердце. Не как символ, а буквально. — Это уроборос… — прошептала она. — Цикл. Начало и конец в одном. — Лука кивнул отвечая. — Замкнутый круг. Моя вечная история, — ответил он просто, с едва заметной улыбкой, будто говорил о чем-то обыденном. Ее взгляд задержался дольше, чем стоило. Она видела в этой татуировке не просто символ, она видела его. И вдруг ощутила, как где-то глубоко внутри просыпается страх. А что если и она часть этого круга? Что, если они оба две половины одного целого, обреченные снова и снова находить и терять друг друга? Маринетт моргнула, словно возвращаясь к реальности. Нет, сейчас точно не стоило думать об этом. Ее взгляд нечаянно зацепился за другое темное пятно. и только потом она поняла, что уставилась на руку парня, которой он подпирал голову, оперевшись локтем на диванную подушку. На внутренней стороне предплечья начиналась другая татуировка. Странно красивая, будто вырезанная из музыки и чего-то слишком сокровенного. Сердце превращалось в гитару, а гитара в сердце. Не милое розовое сердечко, что пришло бы каждому первому в голову, а настоящее анатомическое человеческое сердце. Оно сливалось с гитарой в единое целое: корпус инструмента словно вырос из живых тканей, струны тянулись от артерий, превращаясь в ноты, едва заметные, как шрамы света, поднимались, растворяясь в воздухе. Все это было исполнено тончайшими штрихами: дым, легкая тень, ритм, будто пульс под кожей. Когда он двигал рукой, казалось, что струны тихо дрожат. Сердце-гитара жило, повторяя сокращениями кожи его пульс, дышало вместе с ним, как память о чем-то неотделимом: о любви, что стала песней, и песни, что стала частью его самого. Она смотрела, не в силах отвести взгляд. Это было слишком откровенно — не физически, а душой. Так, как будто он вывернул себя наружу и не заметил, как будто Лука однажды решил показать миру то, что другие обычно прячут за семью замками в самом отдаленном уголке души. Музыка, боль, нежность — все переплелось в ней, как линии артерий под кожей. Сейчас, рассматривая его Маринетт показалось, что он буквально носит сердце на руке — открытое, беззащитное, звучащее каждой струной чисто и доверчиво. — Это… твое сердце? — спросила она едва слышно. Он усмехнулся, чуть наклоняя голову: — Музыка. А где-то рядом — да, мое сердце. — Он провел пальцем вдоль струны, словно проверяя звук. Мари сжала свободную руку в кулак, чтобы не выдать дрожи. Ей вдруг захотелось прикоснуться — не к его теплой коже, а к смыслу, к той глубине, что была заложена в этом рисунке. Понять, что чувствует человек, у которого даже сердце звучит по особенному. — Она красивая, — сказала она тихо и вкрадчиво. — И немного страшная… — Как и все живое, — ответил непринужденно Лука. Маринетт кивнула, не сводя с него внимательных глаз. На торсе были и другие узоры, несколько мелких символов: ноты, строки, почти незаметные фразы. Каждая выглядела не как украшение, а как часть дыхания. И она точно знала, что за каждой скрывалась какая-то история или воспоминание. Куффен заметил ее изучающий взгляд, скользящий по его телу, и не смог сдержать эмоций: уголки губ чуть дрогнули. — Нравится? — спросил Лука тихо, чтобы не спугнуть ее. Маринетт вспыхнула и, кажется, покраснела еще сильнее, если это вообще возможно. — Нет… То есть да… Я… просто… ты… без рубашки… и я только поняла это… — Виноват, — он поднял руки в притворной капитуляции. — Но клянусь, это не было преднамеренно. Я просто не успел переодеться в домашнее. Она опустила глаза, но улыбнулась. Немного скромно, но от этого милого зрелища сердце парня забилось сильнее. — Ну, для видеозвонка с девушкой все-таки наверное стоит надеть что-то приличное, — протараторила метиска, бегая глазами, не зная, на что смотреть, чтобы не выдать своего несколько возбужденного состояния. Лука рассмеялся низко, тепло и игривым голосом, включившись в игру. — Так значит, я все-таки твой парень? — Я… — Маринетт застыла, пытаясь подобрать слова. По телу пробежал рой мурашек, а широко раскрытые глаза смотрели прямо в лазурные, в которых загорались яркие искры. — Не отвечай, — мягко перебил он. — Просто знай, что тебе разрешено смотреть сколько угодно. И даже больше. — Лукаво подмигнул он и растянулся в широкой улыбке, смотря на нее прямым взглядом, в котором было столько любви и желания… Девушка фыркнула, смущенно покачала головой, но глаза от него не отвела. — Лука! — Что? — он приподнял бровь. — Это научный факт: девушке полезно иногда любоваться своим парнем. Для вдохновения. Он приблизился. Она почувствовала, как расстояние между ними будто растворяется. Экран перестал быть преградой. Осталось только дыхание, только взгляды, только эта странная близость, в которой можно потеряться, не желая возвращаться. Ей открылся заманчивый вид на его ключицы, и она смогла более детально разглядеть часть его татуировки змея. И снова восхититься искусной работой и завороженно наблюдать за чешуйками, которые приходили в движение от его дыхания. Куффен же продолжал смотреть на теперь уже точно свою девушку. В этом у него больше не было никаких сомнений. В его взгляде не было самодовольства, только нежное веселье и тихая радость от того, что она сейчас здесь, перед ним. И ему приносило невероятное удовольствие считывать в ее эмоциях, мимике, жестах факт того, что он ее волнует, что заставляет ее неловко краснеть и прикусывать задумчиво губы. Этот вид сводил его просто с ума, и как бы это сейчас было неуместно. В паху становилось невыносимо тесно. Маринетт все еще была смущена, но уже смеялась. Ей постыдно хотелось прикоснуться к его груди, провести пальчиком по каждой чернильной линии, уткнуться носиком в его шею и вдохнуть его запах глубоко в легкие. Хотелось почувствовать жар его тела. Так много всего хотелось, что она терялась в своих мыслях и боялась, что Лука видит насквозь все ее желания. — Лука Куффен… ты невозможен… — Возможно, — ответил он, прищурившись, — и однажды тебе придется увидеть меня не столь одетым. Тогда посмотрим, кто из нас смутится первым, если на это вообще будет время. Маринетт закрыла пылающее лицо руками, тихо смеясь: — Ты неисправим! — Зато я честный, — сказал он, и в его голосе слышалось тепло, от которого даже воздух казался стал плотнее и горячее. — Если бы ты знала, как ты сейчас смотришь на меня, то поняла бы меня, — продолжил он тихо, и у Мари вырвался из груди неровный вдох. — Как?— спросила она едва слышно, немного заикаясь от волнения. — Ровно так, как я всегда мечтал. — Слова, сказанные полушепотом с небольшой хрипотцой и немного сбитым дыханием, окончательно пробили ее оборону. Мари опустила глаза, чувствуя, как сердце стучит слишком быстро. Тепло медленно поднималось изнутри, будто от света, который не гаснет даже за закрытыми веками. Лука продолжал смотреть на нее с той самой улыбкой, в которой всегда было что-то между нежностью и шуткой, но теперь в ней улавливалось еще и нечто первобытное, отчего колени подрагивали, ноги становились ватными, и между ними болезненно тянуло, требуя его присутствия. Все выходило из-под контроля. Маринетт не хотела открыто принимать его флирт и тем более отвечать на него, но у ее сердца и тела, видимо, были свои планы на этот счет. — Иногда я думаю, что ты специально ищешь способы заставить меня теряться и краснеть. — Может быть. Просто приятно видеть, что я вызываю в тебе разные... чувства. Но ты слишком серьезно реагируешь на мои эксперименты. Маринетт качнула головой, стараясь не улыбаться: — Эксперименты? Это ты про свой флирт? — Ага, — ответил он, мягко улыбаясь. — Куффен... Когда ты стал таким несносным, взбалмошным и неприлично обольстительным? — Наклонив немного голову с улыбкой спросила Мари. — Дай-ка подумать, — он театрально постучал указательным пальцем по виску, стрельнул в нее любоввеобильным взглядом и прошептал: — Когда понял, что могу себе это позволить, что мне больше не нужно держать себя в руках, чтобы не выдать истинных чувств и желаний. И... Тебя это не пугает. Она перестала смеяться, ее губы приоткрылись от немого шока, но ей нужно было что-то ответить. — И мне это правда нравится, кажется… — Голос чуть дрогнул. Лука уселся поудобнее, он уже полулежал, смотрел в камеру снизу вверх. Свет падал на его лицо неровно, освещая то глаза, то губы. — Ладно, — сказал он после недолгой паузы. — Давай немного понизим градус и я расскажу, как прошел мой день. Он стал говорить о записи песни, о суете на студии, об интервью, где в очередной раз задавали дурацкие вопросы про вдохновение. Его рассказ был настолько ярким и эмоциональным, что хотелось слушать, не перебивая. — Даже фотосессия была, — добавил Лука с усталой улыбкой. — А еще у меня теперь есть официальный повод гордиться собой: завтра выйдет новый трек, а послезавтра меня позвали в утреннее радиошоу. Представляешь? Он говорил просто, без пафоса, но в каждом слове чувствовалось, как он живет музыкой, как горит своим делом. Маринетт слушала, и в груди у нее поднималось что-то теплое, как волна. Она смотрела на него и не могла понять, он изменился или просто это она впервые видит его настоящего. Теперь он был другим: увереннее, свободнее, но при этом все тот же Лука, ее Лука... С этим смешным прищуром, с мягкими движениями, с руками музыканта, что вечно были в мозолях от игры на гитаре, с бархатным голосом, от которого по телу пробегал табун мурашек. Он что-то рассказывал дальше о своем звукорежиссере, о новом альбоме, о том, как пахнет студия смесью кофе, пыли и электричества. Его голос был как теплый дождь: мягкий, убаюкивающий, но в нем слышалась энергия, от которой хотелось улыбаться. Маринетт поймала себя на том, что уже не слушает содержание его речи. Только звук, только дыхание между словами. Она понимала, что влюбляется в эти паузы, интонации, дыхание, легкие движения плеч, в тишину, что живет между ними. И каждый его вздох будто отзывался внутри нее легким током. Когда он замолчал, Маринетт тихо сказала: — Я тобой горжусь. И обязательно послушаю эфир, во сколько бы он ни был. Куффен поднял глаза, и в них мелькнуло то самое выражение — мягкое, чуть неуверенное, как будто он не привык слышать похвалу. Похвалу от нее. — Правда? — Конечно, правда. Они еще долго обсуждали музыкальную карьеру Луки, предстоящее открытие нового молодежного бренда одежды во главе с Дюпен-Чен. Они смеялись и ловили каждое слово друг друга, поддерживая и вдохновляя. Лука был живой, настоящий, уставший, но сияющий изнутри, и это наполняло ее какой-то тихой гордостью. — Ты правда молодец, — не выдержав сказала она просто. — И ты достоин всех эфиров мира и даже больше. Он на мгновение застыл, потом откинулся на подушки, провел рукой по волосам. — Я скучал, — произнес негромко. — Даже не думал, что просто видеть тебя вот так — может столько значить. Ее дыхание сбилось. Все вокруг стало тише, интимнее: его легкий вздох и свет, падающий на его губы цвета нежной розы. Мари кивнула, не зная, что ответить. Она скромно улыбнулась. — Я тоже, — прошептала она. Лука улыбнулся в ответ устало, но счастливо. — Теперь я могу спать спокойно, — сказал он, уже чуть тише. — Только не отключайся пока. Мне надо перебраться в другую комнату. Изображение скакнуло, и Маринетт снова увидела его лицо, освещенное лишь светом от экрана. Слышно было шаги, скрип половиц, как открылась и закрылась дверь, какая-то возня, кажется звук расстегивающейся молнии, а потом шелест ткани. Еще мгновение – и Лука вновь, освещенный тусклым светом торшера, уже лежал в кровати, укрытый и в обнимку с тем самым змеем, что она подарила ему на Рождество. — Это слишком мило... — захлебываясь нежностью, сказала она. Он сделал глубокий вдох, глаза потяжелели. — Прости, я, кажется, отключаюсь, — прошептал Лука, зевая. — Устал. Но этот вечер стоил того. — Я рада, что позвонила, — ответила она. — Я тоже, — тихо сказал он. — И не выключайся пока, ладно? Пусть будет так. Хочу знать, что ты рядом. — Отдыхай, — прошептала она. — Я бы почитала, но наша книга осталась внизу… — Ничего, просто поделись мыслями о прочитанном или о чем хочешь… Дюпен-Чен кивнула и начала тихо и размеренно рассказывать, что не ожидала получить столько эмоций от прочтения этого романа. Она говорила открыто и с абсолютным доверием к Луке, не боясь показаться глупой или слишком наивной. Лука медленно закрыл глаза, и на лице его осталась легкая, почти детская улыбка. Он продолжал ее слышать, но чувствовал, как Морфей затягивает его в свое царство все глубже. Какое-то время она просто смотрела на его лицо, мягкое в полумраке, на волосы, упавшие на лоб. Он выглядел таким уставшим, но спокойным, будто наконец-то нашел покой, которого так долго искал. Она не удержалась от улыбки, нежной и чуть грустной. — Я люблю тебя Лука… — уже по привычке сказала Маринетт, тайно надеясь, что он может ее услышать. Когда она нажала на сброс вызова, экран телефона погас, но образ его улыбки будто еще оставался перед глазами. Маринетт какое-то время просто сидела, держа телефон в руках, словно он все еще говорил с ней. Все вокруг казалось таким уютным, теплым, тихим. Утро разливалось золотом по шторам, в окне блестела Сена, и все казалось странно нереальным. Она легла на спину, просто стараясь успокоить сбившееся дыхание. Но стоило закрыть глаза, перед ней вновь возник его образ, словно видение: как он поправлял волосы, как наклонял голову, как говорил тихо, будто боялся спугнуть ее. Мысли тянулись к нему, к его голосу, к теплу, что оставалось внутри, как отдаленное эхо. И от этого становилось невыносимо. От невозможности дотронуться, от того, что расстояние превращалось в стену, за которой все еще бьется сердце синхронно с ее собственным. Она вздохнула, коснулась ладонью горячей щеки, как будто он только что провел по ней пальцами. — Лука… Имя отозвалось внутри, как тихая струна. Она провела рукой ниже по шее, вдоль ключиц, очертив каждую пальцами, еще ниже к груди, которая вздымалась от частого дыхания. Тут же перед глазами возникла картинка, что будоражила ее с первой секунды, как только она увидела полуобнаженного Луку. «Почему же ты так действуешь на меня?» — подумала она, чувствуя, как между вдохом и выдохом рождается его имя. — Лука… Все, что было в нем: музыка, голос, движение рук, будто проникло под кожу. Она не знала, когда именно случилось это превращение, когда воспоминание о нем стало ее собственным дыханием. — Лука… Пальцы легко сжались на горошинке соска, Мари заскулила от напряжения. Все внутри отзывалось тихим током, звенящей теплотой. Казалось, весь ее организм вдруг стал инструментом, настроенным на его частоту. Она вспомнила, как он улыбался, как говорил: «Просто приятно видеть, как ты краснеешь». И сердце дрогнуло, будто кто-то тронул невидимую струну. В груди стало тесно от любви, от тоски, от чего-то слишком настоящего. Она прижала руку к губам, словно могла удержать этот прилив. Не боль, не страсть, просто непереносимая нежность. Облизав палец, она обвела им вокруг возбужденного соска, продолжая сжимать вторую, представляя, что это мог быть его язык, и тихонько застонала. Сколько раз она представляла его, Но сейчас все было иначе. Живой образ не отпускал, не растворялся в памяти, а будто жил внутри, под кожей. Он смотрел на нее из темноты, касался взглядом, дышал рядом. Она почти ощущала, как от этого взгляда теплеет воздух. Метиска играла с чувствительной набухшей грудью, закрыв глаза, думая о том, какие бы невероятные вещи делал бы с ней Лука. Сама не заметив, как ее рука оказалась в трусиках, нежно поглаживая влажные складочки. Когда она надавила на клитор, по телу прошелся разряд электричества. Она выгнула спину и громким стон заполнил комнату. Маринетт ласкала себя, видя перед глазами его рельефную грудь, мощные руки со вздутыми от напряжения на предплечьях венами, его пальцы... Боже... на что интересно, были способны его пальцы, такие длинные, такие сильные и ловкие... Она задыхалась в своем возбуждении. С губ слетало его имя, пока ее пальчики кружила невообразимые узоры в ее трусиках. Представив, как она впивается своими губами в кожу на его шее, как проводит языком по ключицам, чувствую солоноватый вкус его кожи, она резко вошла в себя сразу двумя пальчика и невероятной скоростью начала двигать рукой. — Лука… Лука… Лука… С каждой секундой она дышала чаще, будто пыталась догнать его. И где-то внутри, между сердцем и горлом, рождались новые стоны, превращающиеся в его имя. Она кричала, звала его, металась по смятым простыням, пока ее не накрыл сокрушительный оргазм, и она не протянула в последний раз: — Лука… От звука своего голоса стало больно и сладко одновременно. Будто вся ее тоска превратилась в музыку, ту самую, что он писал, в ноты, которые вибрируют на грани молчания. Она не знала, сколько прошло времени. Может минута. Может целая вечность. Потом волна спала, и осталась только тишина. Чистая, глубокая, в которой было все: и любовь, и усталость, и тихое послевкусие счастья. Интересно, чтобы сказал Лука, увидев, насколько его девушка вдохновилась им? Переведя дыхание, она усмехнулась своим мыслям и решила, что ему точно не стоит знать, по крайней мере, пока, какое влияние он на нее оказывает. Нужно привести себя в порядок и ничем не выдать настолько доброе утро своим слишком проницательным друзьям. Через несколько часов на «Либерти» должно было начаться особенное мероприятие. то самое, о котором она мечтала и боялась одновременно. Гендер-пати. За окном стояло необычное февральское утро. В воздухе чувствовался легкий запах весны, будто сама природа решила подыграть ее счастью. Голоса с улицы звучали особенно радостно: смех детей, шелест ветра, отдаленные звуки пекарни внизу - все сливалось в один добрый светлый шум жизни. Все вокруг словно говорило: сегодня особенный день. Она встала, прошлась по комнате, не зная, с чего начать. В голове был полнейший сумбур. То ей хотелось смеяться, то вдруг к горлу подкатывал ком. “Как же жаль, что его не будет рядом…” — крутилась навязчивая мысль в ее голове. Маринетт закрыла глаза. Представила, как бы это выглядело: Лука на палубе, рядом с ней, в тех же мягких лучах солнца, с гитарой, с привычной легкой улыбкой. Он бы наверняка смеялся, делал ставки, спорил с Анаркой и Джулекой, притворялся, что уже все знает. Он бы касался ее плеча, чтобы успокоить, говорил бы что-то глупое, но теплое, и она не чувствовала бы себя такой одинокой в эту важную минуту. — Мне так хотелось, чтобы ты был там со мной, — прошептала она, глядя в окно. — Чтобы ты тоже ждал этот момент, тоже гадал — кто у нас... у меня... мальчик? Девочка? Мари слабо улыбнулась, но по щеке вдруг скользнула теплая слеза. — Прости, малыш… — прошептала она, положив ладонь на живот. — Я, наверное, слишком многого хочу. Просто хотела, чтобы он знал. Чтобы это был не только мой день… Я бы хотела, чтобы он был нашим… Слезы еще блестели, но голос стал ровнее. Она тихо смеялась сквозь слезы, чувствуя, как малыш словно шевельнулся в ответ, будто понимал каждое слово. Это крошечное движение под ладонью было для нее ответом, обещанием, что все будет хорошо. Сердце наполнилось теплом, а внутри родилось странное чувство уверенности в нем… в ней самой… в их развивающихся с ошеломительной скоростью отношениях. — Ты ведь чувствуешь, да? Он… особенный. По-настоящему особенный. И я верю, что когда придет время, он все поймет. И не отвернется от нас. Она провела пальцами по округлости живота, как будто могла успокоить не только ребенка, но и саму себя. — Мы справимся. Дюпен-Чен выдохнула, глядя на отражение в зеркале. В глазах все еще было волнение, но теперь оно смешалось с решимостью. — Сегодня самый главный праздник, — сказала она себе вслух. — И я буду счастлива. Ради тебя. Ради него. Ради себя.