Часть 12 «Моя девочка среди змей»

“Burning Down” – Alex Warren & Joe Jonas

Pov Chris: Я смотрю ей в глаза. Глубокие, пронзительные, полные того, чего она боится сказать вслух. Мои руки — уже на её заднице, сжимаю крепко, будто боюсь, что она снова исчезнет. А она… она, наконец, осмелилась. Обняла меня. Без страха. Я едва сдерживаюсь, чтобы не застонать от этого прикосновения — оно греет до костей. Я чувствую себя, как мальчишка, которому впервые дали что-то по-настоящему ценное. — Ты могла бы уйти сейчас со мной… — прошептал я, не приказывая, не настаивая — умоляя. Это её выбор. Её бой. Я — только руки, в которые она может упасть, если захочет. Я тянусь к её губам снова. Хочу почувствовать этот вкус, это дыхание, эту нежность, которая сводит меня с ума. И тут, будто ножом по горлу: — Ева! Сейчас же! — орёт старая ведьма. Эта мерзкая Дженкинс, с голосом как ржавый гвоздь по стеклу. Я вздрагиваю, сжимаю зубы, но… при Еве даже ярость теряет вкус. Она гасит её одним взглядом. Одной дрожью ресниц. Я не отпускаю. Сжимаю её сильнее. Хочу, чтобы почувствовала — я никуда не уйду. Я здесь. С ней. До конца. — Мне нужно вернуться. И тебе тоже. — бросает тихо, но решительно. И уходит. Как ветер. Как шёпот. Оставляя после себя только запах вишни и проклятую тесноту в брюках. Я остаюсь стоять. Один. С пульсирующим желанием и злостью на весь этот мир. Но я знаю. Я клянусь себе: «Я спасу тебя, Ева. Даже если придётся сжечь этот дом до чёртовой земли.» — Ты такой смешной, — хихикает Никки, хлопая ресницами и пялясь на меня, как будто я здесь для её цирк. Смеётся над собственными тупыми шутками, вино льётся в неё третьим бокалом подряд, а я стою, как придурок, вынужденный терпеть её «общество». Терраса, бассейн, фальшивые улыбки и её липкие пальцы на моём рукаве. Единственное, что держит меня от того, чтобы послать всех к чёрту — это Ева. Я вижу её. Как она дрожит. Как будто сама себя не чувствует в этом теле. Она подаёт десерт Вильяму, тот, по крайней мере, не мразь — вежливо кивает: — Большое спасибо. Старая ведьма Дженкинс, с лицом, как у пересушенной ящерицы, бросает фальшивое: — Спасибо. —И снова цепляется взглядом в бедную девочку, как будто может прожечь её насквозь. — Очень ценю это, — добавляет Вильям. А Ева, даже извинившись, уходит почти бегом, выдыхая: — Общайтесь. Я вижу, как её трясёт. Она идет к нам. Никки что-то лепечет, щупает меня, как будто я её собственность. Но мне всё равно. Я вижу только одну. Я беру её за руку. Мою девочку. Её ладонь почти тонет в моей. Я сжимаю её чуть крепче. Она всё ещё дрожит — но уже меньше. Потому что я здесь. Потому что ей не надо бояться, пока я рядом. Никки сразу замечает. Её взгляд может убивать, но мне плевать. Я смотрю только на Евy. — Ты присоединишься к нам на ужин завтра? — спрашиваю её. Спокойно. Но с надеждой. Мне нужно, чтобы она была там. Рядом со мной. — Фу! — резко выкрикивает Никки, и, как всегда, всё внимание — на неё. — Ты хочешь, чтобы мы ужинали с прислугой? — плюёт в мою сторону. — Это было бы так некомфортно для Евы… — встревает миссис Дженкинс, явно боясь, что её дочка скажет что-то не по сценарию. — У неё нет манер. Чушь. Гнилые слова гнилых людей. Мне уже тошнит от их лицемерия. Но я не спорю. Я просто смотрю на Еву. — И нечего надеть, — добавляет Никки, пытаясь добить её насмешкой. Я вижу, как Ева опускает взгляд. Её дыхание сбивается. Щёки бледнеют. А потом… — Они правы. У меня действительно нечего надеть, — шепчет она, едва слышно. Но я слышу. Я улыбаюсь мягко — только для неё. — Я пришлю тебе платье. Ты наденешь его. — И вот в этот момент я слышу, как у старой Дженкинс будто лопается мозг. Я почти слышу, как у неё хрустит челюсть. А мне — плевать. Пусть знают: она будет со мной. — Зачем? — спрашивает Ева. Её глаза удивлены. Она не верит. — Потому что я хочу, чтобы ты была рядом со мной завтра вечером, — отвечаю, не сводя с неё взгляда. Пусть слышат. Пусть беснуются. Пусть тонут в своём дерьме. Мне всё равно, что они думают. Она — важнее. Я улыбаюсь снова. Еле заметно. Она придёт. Потому что она — моя девочка. Моя храбрая, дрожащая, сильная девочка. И если они тронут её хоть словом — клянусь, я спалю весь этот грёбаный дом.