Часть 39 «Цена лжи»

“Stay” - Rihanna feat. Mikky Ekko

Pov Chris: Мы лежали на постели. Голые. Её спина прижата к моей груди, моя рука перебирает её волосы, вторая — крепко держит за талию. Я вдыхаю запах её кожи. Она улыбается — неосознанно, но искренне. Я чувствую, как это тепло проникает в меня. И в этот момент я понимаю: всё. Хватит лжи. — Нам нужно поговорить о том, кто ты на самом деле, Ева, — тихо, почти шёпотом говорю ей в ухо. Я не хочу её спугнуть. Она — не враг. Она — мой свет в этом дерьмовом доме. Ева резко садится, прикрывая грудь простынёй. Глаза в глаза. — Сколько ты знаешь? Я тоже сажусь. Медленно, как будто каждое слово — нож, что воткнётся в нас обоих. — Я знаю, что это была ты в той комнате отеля. В ту ночь. Ты стояла у алтаря. Это ты преследуешь меня в снах, Ева. Не Никки. Я беру её лицо в ладони. Хочу поцеловать. Хочу успокоить, удержать. — Прости. Я никогда не хотела тебе лгать, — она почти шепчет, кладёт свою руку на мою. Ту, что держит её щёку. Я сжимаю пальцы. Всё горит внутри. — Почему они заставили тебя это сделать? Как они, чёрт возьми, смогли? Она опускает глаза. Дыхание сбивается. Я глажу её шею, чтобы она не замкнулась. Я знаю, что больно. Но мне нужна правда. — Моя мама… в больнице. У неё почечная недостаточность. Дженкинсы платят за её лечение. И… они поставили её первой в список на донорство. Я не подхожу. А у неё нет времени. Всё внутри меня будто рушится. Я сглатываю. Пазл складывается. Вот почему ты позволяла им обращаться с тобой как с вещью. Как с куклой. Не потому что ты слабая. — Значит, они использовали твою больную мать, чтобы втянуть тебя в это? Чтобы заставить выйти за меня? Я злой. Не на неё. На них. Эти ублюдки. Сволочи в костюмах. Они играют людьми, как марионетками. Я бы убил за свою мать. И она бы тоже. Я понимаю. И всё равно бесит. Ева снова начинает говорить, быстро, тревожно, её голос дрожит: — Что ты собираешься делать? Если они узнают, что я рассказала… они всё прекратят. Деньги. Лечение. Мама… она не выдержит… Я кладу палец на её губы. Тихо, но твёрдо: — Прежде всего… я хочу, чтобы ты отвела меня к своей матери. — Смотрю прямо ей в глаза. Без страха. Без сомнений. Я рядом. До конца. Она улыбается, будто впервые за долгое время не чувствует себя одна. Целует меня — нежно. Без слов. Как будто благодарит. Как будто в этом поцелуе — спасение. Она засыпает в моих руках. Я прижимаю её крепче, насколько позволяет тело. Пусть знает. Пока она со мной — она в безопасности. Ни один сукин сын не тронет её. Я — её защита. Я — её дом. 21.03.2018 Утро было серым. Грязным. Как и вся эта ситуация. Мы с Евой шли по больничному коридору, полы скользили, в воздухе пахло лекарствами и тревогой. Она сжимала мою руку, взгляд был напряжённый, губы — сжаты. Я молчал. Просто был рядом. Иногда — этого достаточно. — Палата 251, — прошептала Ева, как будто боялась сглазить. Мы свернули за угол. Пусто. Я сразу понял — что-то не так. Ева застыла, глаза расширились. — Её здесь нет, — едва слышно. Я подошёл ближе, обнял её за талию, прижал к себе, провёл ладонью по спине. Хотел хоть как-то укротить её панику, хоть на мгновение забрать её страх на себя. — Пойдём, найдём кого-нибудь. — Я повёл её в сторону стойки регистрации. Она первая подошла к женщине за компьютером. Голос дрожал, но говорила чётко: — Я пришла навестить Анну-Марит Мун. Я проверила её палату, но она пуста… Секретарша не ответила сразу. Что-то печатала. Мы стояли, я чувствовал, как напрягается Ева под моей рукой. Она ждала, сжав кулаки. — Следуйте за мной, — наконец произнесла женщина и встала. Мы пошли за ней. Длинный коридор. Линолеум, лампы на потолке. И вот, она остановилась. Перед нами — больничная койка. Прямо в коридоре. Холодно. Грязно. Без занавески. Старая, худая женщина с кислородной маской, укрытая тонким одеялом. — Это что, шутка? — сжал я зубы. Ева подбежала вперёд. — Почему моя мама лежит в коридоре? — голос Евы дрожал, но в нём появилась сталь. Женщина пожала плечами, повернулась и ушла. Просто так. Как будто ничего не произошло. Как будто человек — это просто тело. — Похоже, Дженкинсы лгали тебе, — сказал я, тихо, чтобы не ранить, но достаточно, чтобы она поняла: теперь я знаю, как глубоко это дерьмо. Ева начала паниковать, голос её метался: — Что делать? Что если… Она простудится, она не выдержит… Я наклонился к ней, посмотрел в глаза. — Иди, принеси нам воды. Просто на пару минут. Мне нужно уладить это. Она колебалась, но кивнула. Как только она скрылась, я резко развернулся и направился к главврачу. Меня не интересовали очереди, приём, записи. Я зашёл в кабинет, хлопнув дверью. — Кто тут отвечает за размещение Анны-Марит Мун? — Доктор поднял на меня глаза, что-то забормотал про счета, неоплаты, политику. — Счета? Я покрою всё. Сейчас. Немедленно. Не хочу видеть, как она лежит в чёртовом коридоре, понял? Он понял. Быстро. Деньги решают многое. Особенно, когда поданы в правильном тоне. Я подписал всё, что нужно. Перевёл сумму. Без вопросов. Когда вернулся, Ева уже была у палаты. Настоящей палаты. Комната, капельницы, тишина. Мама лежала на нормальной кровати, дышала ровнее. А Ева — сидела рядом, держала её за руку. Я вошёл, тихо. Я и присел рядом, обняв Еву за плечи. Она посмотрела на меня, в глазах — облегчение. И благодарность. Я просто поцеловал её в висок. Теперь ты не одна. И никто больше не сделает тебе больно. Ни мать, ни ты не останетесь в этом аду без защиты. Обещаю.