Часть 14. На хрупкой грани

Тхурингветиль внимательно наблюдает за красивым, но уже далеко не юным мужчиной, хотя он до сих пор не утратил очарования своих черт. Его темные волосы ниспадают на плечи, закрывая большую часть лица. Он мрачно склонился над кружкой эля, пока один из солдатов пытается впопыхах за что-то оправдаться. Исильдур на взводе. В конечном счете он швыряет посудину об землю, не в силах сопротивляться бушующим внутри него эмоциям. – Я убью ее! – злобно рычит он и скрывается в ближайшей палатке. Вампир самодовольно улыбается. Значит, труп этого глупого мальчишки обнаружили. Она намеренно не стремилась замести следы своего маленького пиршества. Тхурингветиль незаметно скользит к укрытию, терпеливо прячась в темноте ночи. Ей нужно немного обождать, потомиться в предвкушении интересной забавы. Вампир с упоением облизывает губы, слушая гулкое биение беспокойного сердца по ту сторону шатра. Исильдур зол, но пара порций крепкого алкоголя делают свое дело, и нуменорец проваливается в тревожный сон. Тхурингветиль выжидает несколько минут и бесцеремонно проникает под полог его жилища, пока мужчина беспокойно ворочается из стороны в сторону. Вампир приваливается к нему под бок, проникая в его разум и сея смуту, сплетая из фрагментарных обрывков нужную ей картинку. Его сон об Эстрид. Она приходит к нему ночью, нарушая уединение его походной жизни. Исильдур выглядит искренне удивленным: «Неужели, Эру позволил вернуться и ей?» – Тише… – речь Эстрид ласковая и обжигающе манкая. Она садится на край постели нуменорца и неторопливо перебирает пальцами завязки его рубашки. – Ты устал, любимый? – она ловким движением склоняется над ним, обжигая поцелуем его скулу. – Откуда ты… – Исильдур пытается разобраться в происходящем, но его супруга напориста и решительна. Она с легкостью взбирается на постель с ногами, оседлав его как какую-то лошадь. Эстрид возбужденно тянет с него брюки, приговаривая своим мелодичным голосом: – Ты обрек меня на страдания, дорогой! Без тебя, без твоего тепла, без щедрости твоего тела… Эстрид задирает полы своего платья и лукаво проводит по себе рукой, демонстрируя намокшее белье. Если у Исильдура и были какие-то сомнения, то ее вид устраняет все уточняющие вопросы. Ловкие женские пальцы со знанием дела обхватывают его член у самого основания и начинают мучительно ленивые движения, вырывая из горла мужчины приглушенный стон. Он в блаженном смятении от неожиданного воссоединения с самым близким и любимым человеком. – Ты скучал по мне? – женщина хитро проводит языком по верхней губе, намекая на самую непристойную вещь в мире, и, прежде чем Исильдур успевает хоть что-то промычать в ответ, она опускает голову к его паху, даруя давно забытое блаженство. Руки нуменорца непроизвольно тянутся к ее волосам. – Эстрид… – он ласково поглаживает супругу, и тянет ее вверх, в неотвратимом желании поцеловать. Она покоряется его зову, освобождая его член из плена жаркого умелого рта. Мужчина тонет в ее близости, в чарующем и мятном вкусе ее дыхания. Он самозабвенно скользит языком по ее зубам, пока какая-то деталь не ломает эту идеальную картину. Клыки. Они неестественно длинные и острые. Это откровение вызывает дрожь по всему телу, и одним сильным взмахом руки Исильдур сбрасывает с себя лживую наездницу. Тхурингветиль с грохотом падает на земляной пол. Нуменорец подскакивает на своей лежанке, судорожно заправляя брюки и выискивая взглядом свой меч. – У тебя нет шансов! – спокойно заявляет вампир, поправляя сбившиеся пряди волос. – Если бы я хотела тебя убить, ты был бы уже мертв! Это заявление холодным душем проливается на Исильдура. Он мгновенно скукоживается, утрачивая боевой запал. Он узнает свою гостью. Ту, что лишила его друга, и так нагло вторглась в его фантазии. – Как того мальчика? – голос нуменорца звучит презрительно и гневно. – О! – Тхурингветиль театрально взмахивает руками. – Не будь идиотом! Этот наивный парнишка все равно не протянул бы достаточно долго, чтобы насладиться вашей возможной победой над Владыкой! Вы что? Совсем не обучаете своих бойцов? Раз они покидают лагерь по первому требованию красивой женщины! – Зачем ты явилась, ведьма?! – Исильдур оценивающе оглядывает пространство, пытаясь просчитать возможные исходы прямого столкновения с вампиром. – Все спят, дорогой! Не растрачивай свою энергию понапрасну! И, кстати, я до сих пор открыта для продолжения! – она лукаво подмигивает, высовывая кончик языка. Ее жесты не оставляют места для двусмысленности – Ну же, красавчик! Трахаться лучше, чем воевать! – Ты явно пришла сюда не за этим, – гневно выплёвывает Исильдур, встав с кровати и подойдя к ней вплотную. К ее удивлению, он протягивает руку, помогая подняться. – Ты прав, любезный! – она намеренно переходит на шепот. – Я пришла к тебе с предложением. Обоюдовыгодный союз, если хочешь! Нуменорец смотрит на нее с недоверием, но Тхурингветиль привыкла иметь дело с разными существами. Убеждать – один из ее талантов. – Если ты не возражаешь, – она медленно осматривает своего собеседника, – я озвучу тебе суть. Твое право решать, хочешь ты мне помочь или нет. В любом случае, я обещаю тебе, что не трону никого в этом лагере, пока речь не дойдет до прямого столкновения и угрозы… Тхурингветиль старается выглядеть искренней, она тщательно размазывает по своему лицу маску участия и заботы. – Почему я должен тебе верить? – Исильдур морщится, не скрывая презрения. – Я знаю, – вампир плетет свою ласковую паутину из слов, – что нас, искаженных тьмой, считают беспринципными, но это не правда. Мы, так же, как и вы отстаиваем свои интересы, дружим и помогаем друг другу. Что-то меняется в выражении лица нуменорца, как будто он действительно хочет ей поверить. – Мне нужно вернуть кое-кого домой! – с беспокойством продолжает вампир. – А вам – вашу леди. Поверь мне, с Майроном она не в безопасности, хоть он, наверняка, со мной и не согласится. Мелькор уже положил на нее глаз! Ничем хорошим это не закончится. Уверяю! Она делает намеренную паузу и заканчивает мысль: – Таким образом, ты поможешь мне, а я тебе… Исильдур кажется застывает на месте, оценивая ущерб слов. – Что я скажу отцу? – вдруг спрашивает он. – О, красавчик! Неужели тебе до сих пор нужно одобрение папеньки? Скажи, что хочешь прокатиться в Гондор. Я думаю, он растрогается от одного упоминания этого королевства. Что до меня, я дам тебе время подумать! Поразмысли хорошенько, хочешь ли ты навсегда остаться тем, кто потерпел неудачу в Ирисной низине или написать на странице своей истории новую главу? Упоминание о поражении что-то делает с лицом нуменорца, раскалывая его на множество морщинок-трещин. Он отчаянно зажмуривается, как будто сила слов возвращает его туда, – в тот тяжелый момент отчаянной борьбы, – к месту, где он проиграл битву. Тхурингветиль довольна собой и стремительно растворяется в ночи, не дав мужчине опомниться. Она знает, куда ударить больнее всего. Стыд и желание оправдаться – лучшие аргументы. Наивный человек уже ее, в ее власти, пусть даже он об этом еще не подозревает.

***

Ни одна крепость: будь то Ангбанд, Дол Гулдур или Барад-дур – не приносили ему такого ощущения безопасности, как каменные стены кузницы. Не важно: была ли она выстроена основательно или представляла из себя хлипкий каркас; какими инструментами и материалами была оснащена; где находилась – в оживлённых городах или в глухих деревнях – это не отменяло её благостного влияния на его настроение. Вот и теперь, укрывшись от прямого вопроса, Майрон топит все свои сомнения в формах для металла. По сути, ему были понятны опасения Галадриэли. Он бы и сам себе не доверял, зная все свои слабые места. Но эльф всегда неверно понимала его намерения. Он недоговаривал ей не из корыстного желания сокрыть, а только лишь по той причине, что правда была отравленным кусочком сахара, дарующим сладко-мучительную смерть. Было целых две вещи, о которых он ей не рассказывал. Не из вредности или злого нрава, а потому что не мог. Первая вещь обнажала его душу: она касалась власти. Майрон не знал, заметила ли Галадриэль, но власть неизменно развращала его. Он был похож на ребёнка, дорвавшегося до запретных леденцов. Всякий раз, как он говорил себе, что не позволит этому пороку завладеть им, он поддавался ему с удвоенным упоением, неизменно увеличивая масштабы ущерба для себя и окружающих. Власть даровала ему силу. Конечно, он мог бы попытаться отказаться от этой блажи навсегда. Однако, ирония заключалась в том, что себя слабого майа не любил. Как можно жить в мире, где каждый норовит тебя унизить без причины? Как можно нравится женщине, если ты не способен положить к её ногам весь мир? Любовь Галадриэли к жалкому оборванному королю Южных земель долгое время просто не укладывалась в его голове. Он искренне не понимал, что она разглядела в нём под слоем грязи и рваной одеждой. Будучи Аннатаром, он был подобен птице, тщательно чистящей пёрышки. Он блистал для неё. И ему было, что предложить. Однако, Галадриэль всё равно бы выбрала оборванца с плота. Даже в Дол Гулдуре, когда Майрон с трудом собрал себя по кусочкам и большую часть времени провёл в обезображенном состоянии, он, казалось, привлекал её куда больше. Она настойчиво следила за ним, намеренно выходя каждый вечер к реке. Она позволяла ему касаться себя, пусть не физически, но от этого их короткие встречи не стали менее чувственными. Галадриэль намеренно оголялась перед ним, вызывая в нём жгучее желание, и, казалось, только ради неё, он латал себя десятилетиями, находя в себе силы возвращать свою уничтоженную плоть. В какие-то моменты он стеснялся своего вида, но ей было всё равно. Даже под изуродованной кожей, она снова и снова видела своего короля, не обращая внимания на физические дефекты. Это было лучшее, что они могли подарить друг другу. И поэтому он никогда не нападал на Лориэн, а она смирилась с его соседством. Но это была только одна сторона его жизни. Все прочие всегда пользовались его слабостью, готовя против него военные походы, предавая и обманывая. Это дорого стоило ему каждый раз, потому его вера в возможность честных отношений трещала по швам. Галадриэль была единственной, в ком майа никогда не видел желания его по-настоящему уничтожить. Да, она плела козни, но скорее больше от желания скрыть свои чувства, чем от искренней веры в необходимости победы над ним. Поэтому, когда его в очередной раз лишили оболочки, она села на корабль. Она решила сбежать, пользуясь ослаблением нитей. Не от него, от себя. Сейчас эльф снова требовала от него честности, снова смотрела на него, как на своего короля, пусть и исподлобья, скрытно. Но этот взгляд он узнал бы из тысячи и миллионов. Так могла смотреть только она. С любовью, пусть даже опаленною пламенем лжи. Правда была горька на вкус. Он не мог ей сказать, что таинственный меч Амальды ему не по зубам без его силы. В Единое он вложил слишком много себя, практически превратив в простого смертного. Да, без сомнения Майрон был сильнее любого человека, проворнее. Какие-то зачатки магии всё ещё текли по его жилам, но их было недостаточно. Ему нужна была она вся! Поэтому он пошёл бы к Ородруину, даже не имея меча. Потому что видеть себя слабым было мучительно стыдно. Он напоминал себе уродливый обрубок, лишенный рук и ног. Жалкий, ни на что неспособный. Однако, майа знал, что эльфу не понравится это откровение. Потому что сила не только позволит ему выковать меч, она освободит его тщеславие, его эго. Майрон прекрасно помнил это пьянящее чувство контроля, когда ты можешь практически изменять реальность, плетя паутину иллюзий. Он хотел бы сказать Галадриэли, что не сорвётся, что в этот раз всё будет по-другому, но он не был в этом уверен. Он не позволил бы себе такого смелого заявления. Это было самонадеянно и глупо. Была и вторая вещь, ещё более неприятная. Майа знал обо всех планах Мелькора, и как его истинный слуга молчал об этом знании. Конечно, он всегда мог сказать Галадриэли, что она не спрашивала. Но они уже это проходили, и финал их истории был, очевидно, печальным. Он часто вспоминал тот странный разговор в кузнице, – момент, где он был максимально честен с ней, – но его честности оказалось недостаточно. И эта истина терзала его ещё больше. Она дала ему шанс, который он уже заранее провалил. Он бы с радостью отпустил её от себя, но наёмники Владыки, наверняка, не дремлют. Он не мог отправить её в неизвестность, зная, что с ней случится, как только она попадёт в лапы его хозяина. И это тоже было моментом лжи между ними. Да, он очень громко предлагал ей сегодня уйти. Тем не менее, правда была в том, что он не позволил бы ей этого сделать. Драуглуин со своей стаей уже караулили её недалеко от городских стен. У Галадриэли не было ни единого шанса. Даже если бы она так и не решилась признаться ему в своих и без того очевидных чувствах. Майрон знал, что она его любит ещё со времён Тирхарада, но Галадриэль имела несносный нрав. И, как только ей самой это стало очевидно, она потратила всю свою жизненную силу и энергию, чтобы доказать обратное. Не ему, нет. Он видел её насквозь. Себе. Вот с кем она боролась несколько тысячелетий. Исключительно с собой! Временами его это даже забавляло, но большую часть времени нестерпимо злило. Как она могла так настойчиво бежать от него, а потом проливать в подушку соль своих чувств? Больнее всего по нему ударило воссоединение с Келеборном. Он знал, что она это сделала не из любви к вернувшемуся мужу, а потому что отчаянно хотела выкинуть падшего майа из головы. Особенно жалящим был факт рождения дочери. Он понимал её мотивы, более того, сам он никогда не хотел наследников, но почему-то всё равно ее решение задело его за живое. Потому что ради нее он сделал бы исключение, он нарушил бы собственные обеты, если бы она хоть вскользь намекнула на это. Упрямый эльф никогда не узнает, как в тот день содрогнулась земля под его ногами от яростного, нечеловеческого крика. Майрон был раздавлен, раскалывая свои лёгкие в попытке осознать произошедшее. В отличие от него, Галадриэль всеми силами цеплялась за иллюзию нормальной жизни. Но они не были нормальными, они были раздробленными без друг друга, половинчатыми, изъеденными своим выбором и долгом перед другими. – Сбегаешь в работу? – ласковый голос нежно касается его уха, вырывая Майрона из тягостных дум. – Ты же меня знаешь? – он не поворачивается к ней, делая вид, что очень занят. Майа серьезно удивлен ее вторжением. Слишком быстро, учитывая недавние события. – Иногда, я думаю, что да, – она произносит это задумчиво. Шорох её платья не оставляет сомнений. Она сокращает дистанцию. – Мне показалось, тебе нужно побыть одной? – Майрон старается говорить буднично. – Я тоже так думала… – Галадриэль звучит загадочно. Он слишком хорошо её изучил. Её тон, её вкрадчивость сулит ему гору неприятностей. Но он принимает вызов и поворачивается к ней лицом. – Я так понимаю, тебя что-то тревожит? Что-то, что не может подождать до утра? Майа вытирает ветошью руки, предвкушая сложные вопросы. В прошлом у него было много времени для раздумий, и тогда он часто задавался вопросом, осознавала ли когда-нибудь Галадриэль степень своей власти над ним? Знала ли она, что способно сделать ее легкое прикосновение для судеб Средиземья? Сколько катастроф и трагедий можно было бы предотвратить, просто дав ему возможность вдыхать запах ее волос? Конечно, он никогда не признал бы ее превосходства открыто, но от многих своих планов он отказался бы без всякого сожаления в обмен на ее голубые океаны, смотрящие на него с любовью. – Есть один… – Галадриэль задумчиво касается его руки, словно не может контролировать свои порывы. Её пальцы теребят его закатанный рукав, как будто ей нужно за что-то держаться, чтобы не упасть от тяжести следующих слов: – Почему ты просто не уйдёшь от Моргота? Сражайся на моей стороне! Её голос звучит умоляюще и нежно. Она поднимает на него свои глаза, из которых лучится надежда. Майрон подозревал, что этот вопрос рано или поздно встанет между ними, поэтому нет смысла спасать умирающего. Нужно безжалостно рубить. Он с силой выдыхает: – Это невозможно! – Невозможно? – Галадриэль смакует это слово во рту, прощупывая его грани, как будто оно имеет вкус. – Почему? – она недоверчиво склоняет голову, ища в чертах его лица признаки обмана. – Я добровольно принес кровную клятву! Мой дух принадлежит ему! Если я осмелюсь выступить против его планов напрямую, я обреку себя на нескончаемые страдания… – Разве тебе привыкать? – она спрашивает об этом отрешённо, с неохотой. Как будто это не то, что она на самом деле хочет узнать. Ее пальцы между тем продолжают свое плавное движение, аккуратно следуя к его плечу. Майрон застывает на месте, сбитый с толку прямотой ее намерений, таких пленительно-медовых и сладких на вкус. – Конечно, я уже много раз подвергался разного рода наказаниям! – он медлит, пытаясь донести до нее очевидное. – Но у любого существа есть предел, и у меня тоже. Кроме того, если Мелькор пожелает, он сможет уничтожить меня окончательно. В его силах превратить меня не только в бесформенную, но, что гораздо ужаснее, в лишенную мысли массу. Я не знаю, что хуже, терпеть страшную боль и муки или окончательно сгинуть, без возможности вернуться. Он непроизвольно вздрагивает при этих словах, отчетливо осознавая, что не хочет умирать. – Валар могут тебя спасти? – Галадриэль ведет пальцами по его груди, подбираясь к шее. Он смотрит на эльфа как завороженный, как будто она на самом деле лесная колдунья, захватившая его разум в плен. Ее дыхание плывет по поверхности его кожи, соблазняя вкрадчивым цветочным ароматом. Майрон сглатывает, продолжая объяснения: – От клятвы меня может спасти только гибель моего господина. Могут ли Валар укрыть от его гнева? Возможно, но это будет временная мера. Я все равно не смогу открыто выступить против него, даже если его клинок будет направлен на мое горло! Поэтому я так свободен в своих перемещениях! Мелькор хорошо знает меня, и ему некуда торопиться. Галадриэль продолжает пытку своими касаниями, скользя по его шее, подбираясь к его подбородку: – А этот меч? На что он может повлиять? – ее голос падает на полтона, становясь тише, обнажая интимность в пляшущих на стене тенях. – Знаешь, кто мне его дал? – он отвечает вопросом на вопрос. – Амальда… – голос Галадриэли звучит неуверенно. – А кто она? Ты задумывалась над этим? – он почти не дышит, позволяя ее ладони ласкать его горящую от беспокойства кожу. Она неопределенно пожимает плечами, внимательно прослеживая нервные подергивания его кадыка: – У меня были к ней вопросы, но как-то не решилась их задать. А ты… Ты ее узнал? – Ее песню невозможно не узнать. Она может принять любой облик, но ее мелодии и мотивы слишком узнаваемы. Майрон горько вздыхает, позволяя проблеску правды укорениться между ними. – Йаванна? – имя тяжелым камнем падает в пространство. Галадриэль непроизвольно разрывает контакт, слишком ошеломленная этим откровением. – Именно. Валар просят меня об услуге. И хоть я не питаю к ним большой любви, на этот раз я окажу им любезность. Не ради них! Я докажу этим высшим существам, – его губы кривятся в небрежной улыбке, – что они всегда заблуждались на мой счет, как и на счет моей роли в этом мире, которую они так заботливо определили для меня и для каждого живущего в Средиземье! Глаза Майрона пылают в отблесках огня, отражая тысячелетия накопленных противоречий. Он встревожен, а потому неосторожен. В поисках опоры майа нежным рывком притягивает эльфа к себе. Его губы тихонько касаются ее лба, замирая на нем в трепетном поцелуе. Он смотрит в далекое будущее, в котором для него определенно не найдется места, но Галадриэли об этом пока не нужно знать. Он хочет, чтобы она верила в них, пусть даже это продлится недолго, прежде чем пропасть пустоты окончательно поглотит его.