Часть 15. Такая горькая ложь

Ар-Фаразон выглядит решительным и непринужденным посреди тронного зала перед небольшим числом рохиррим, собравшихся здесь и сейчас исключительно ради него. Он намеренно с вызовом обводит глазами людей, демонстрируя срочность и неотложность его миссии. – Признаться, я удивлен этим визитом! Высокий светловолосый человек с интересом разглядывает нуменорца и его незначительный отряд, состоящий из достаточно беспечных и любопытных солдат. – На все воля Эру! – многозначительно отвечает Ар-Фаразон, приглаживая бороду в жесте почтительного смирения. – Странно слышать это от вас! – не может удержаться от колкости его собеседник. По залу, в котором присутствует больше воинов, нежели дипломатов, проносится легкий смешок. – Что привело вас в наше многострадальное королевство? – лицо человека, называющего себя Фортхиром, последним королем Рохана, становится серьезным. – Просьба королевы Тар-Мириэль, ее надежда на верного союзника в нашей борьбе против вернувшегося врага, – нуменорец старается звучать пафосно, подчеркивая серьезность обстоятельств. Человек напротив целую минуту задумчив и молчалив, словно ему нужно взвесить в руке тяжесть этих слов: – Не уверен, осведомлены ли вы, сколько крови уже пролили наши предки в борьбе со злом? Однако, нам отлично известно, что были времена, когда вы с упоением приветствовали тьму, позволив ей пустить корни в ваших сердцах. Легкий ропот проносится между людей, вызывая смятение. Ар-Фаразон знает, что его проверяют на прочность, как будто он кусок глины, не прошедший очищающий обжиг огня. – Я оступился и заплатил за свои заблуждения огромную цену… – А другие? Их цена тоже была соразмерна масштабам их прегрешений? – король Рохана даже не пытается быть любезным. Его брови хмурятся, вычерчивая на красивом лице борозды презрения. – Вы не знаете, как сладки были уста обманщика, – пытается оправдаться Ар-Фаразон, – какую прекрасную песню они сплетали из лжи… – Эта песня была вам хорошо знакома! Вот почему она так легко проникла в ваш разум! – человек перед ним непреклонен. Нуменорец чувствует, как внутри него закипает злость, потому что он вынужден унижаться перед этими жалкими людьми, не имеющими и половины достоинств его народа. Это заставляет гордую часть его духа воскреснуть, восстать из темноты в стремлении доказать свое превосходство. Похороненные амбиции хитрой лисой оплетают ноги Ар-Фаразона, начиная свой путь наверх. В его глазах появляется недобрый свет. – Мы можем сколько угодно беседовать о прошлом, – заносчиво начинает он, – но не пора ли переключить внимание на будущее? Я пришел сюда с одной единственной целью: узнать, будет ли Рохан стоять рядом с Нуменором, когда придет время принять вызов Черного Врага мира? По мере того, как он говорит, его голос обретает мощь, заглушая бесконечный раздражающий гул собравшихся. Кажется, его речь производит впечатление на присутствующих, по крайней мере, в их глазах нуменорец замечает проблески заинтересованности. – Ты красиво говоришь, – Фортхир не сдается в своих подозрениях, – только знаешь, что странно? Твое прибытие удивительным образом совпало с появлением в окрестностях нашего королевства слуг тьмы. Мне не кажется это случайным совпадением! Он мучительно долго сверлит взглядом своего незваного гостя, не в силах принять какое-либо решение. – Вот как мы поступим, – решает он наконец, – ваша делегация останется в стенах Рохана до выяснения двух обстоятельств. Первым делом я отправлю гонца к королеве Тар-Мириэль, чтобы уточнить ваш статус и ваши полномочия. Во-вторых, я бы хотел узнать причину появления орков и волков так близко к людям. Не удивлюсь, если ваше прибытие как-то с этим связано. Ар-Фаразон с любопытством щурится, осматривая короля и его стражу: – Значит, я пленник? Такой исход не кажется нелогичным, учитывая уровень недоверия и крайне холодный прием, оказанный ему этими людьми. Однако, король Рохана удивляет его: – Неужели, мы кажемся такими варварами? Вы гость в наших землях! С одной единственной оговоркой: у вас нет права уйти! Пока нет! Фортхир жестом дает понять всем собравшимся, что аудиенция окончена и покидает зал. Королевская стража и пара советников молча провожают нуменорцев до выделенных им покоев. Ар-Фаразон принимает решение короля с некоторой долей заинтересованности. В конце концов, его путь никогда не был прямым и ровным. Сглаживание углов для собственной выгоды – вот его главный талант. Он самодовольно приглаживает бороду, оглядывая окрестности Рохана из окна своей комнаты. Простое согласие могло бы закончить его дипломатическую миссию слишком быстро, не дав почувствовать давно забытый вкус дворцовых интриг. Появление слуг Моргота на пороге дома рохиррим не могло быть так кстати. Это его шанс доказать свою полезность и эффективность. Мысли хороводом кружатся в голове нуменорца, рисуя такое возможное и близкое будущее, в котором у него снова есть поданные, есть королевство и, самое главное, есть власть!

***

Дни устанавливают долгожданное перемирие и что-то еще, неизведанное. Оно робко проскальзывает в осторожном касании рук, в долгих изучающих взглядах, в игривых подмигиваниях, в непринужденных разговорах. Стежок за стежком эльф и майа сшиваются в единый лоскут. У них даже появляются правила и свои маленькие ритуалы, которые Галадриэль втайне начинает обожать, даже если некоторые вольности заставляют ее нос морщится от раздражения. Например, прогулки. Саурон специально задерживается после обеда, чтобы разделить с ней тихий час изучения чужой жизни. Он с интересом разглядывает разнообразный декор домов, проходящих мимо них людей и самозабвенно спорит о преимуществах разного вида оружия. Они гуляют, сцепившись локтями, как какая-то пара безотчетно влюбленных, но еще не осознавших глубину своих чувств. Он таскает ее по земляным укреплениям, по дозорным башням, по зеленым лугам на окраинах королевства. Они осматривают трещины в каменной кладке, загорают под палящим солнцем и с тоской приглядываются к пасущимся лошадям, соглашаясь, что их наличие могло бы существенно сократить маршрут. – Жаль, что тебе приходиться прятать свои шикарные волосы под повязкой! – театрально вздыхает майа, когда они в очередной раз любуются издалека статными скакунами. – Есть какие-то предложения? – она игриво вздергивает подбородок, заинтригованная неожиданной темой разговора. – Половина рохиррим отдали бы нам своих скакунов, не глядя, только за возможность узреть их красоту! – он лукаво щурится, одаривая Галадриэль теплотой своих глаз. Она чувствует, как слегка краснеет от такого неприкрытого комплимента. Ее инстинкты берут верх, и она привычно бросается в словесную атаку. – Уверена, что милости этого королевства мгновенно исчерпались бы, узнай они, кого я привела в их владения! – она говорит это без злости, только чтобы остудить жар, поднимающийся по ее груди, стремящийся завладеть ее дыханием и взять его под свой контроль. – Неужели не нашлось бы ни одного честного человека, готового обменять меня на лошадь? – Саурон гулко смеется, получая в ответ расчетливый удар в плечо и злобную гримасу. Он лежит на спине, подложив руки под голову, дурачась как какой-то мальчишка, а не древнее злобное существо. Галадриэль ощущает его едва уловимые вибрации, парящие в знойном воздухе. Они манят своим мерцанием. Кажется, никогда раньше не было так легко перейти назначенную черту, но эльф не спешит, потому что за чертой притаилась неизвестность. Даже когда все закончится и Средиземье очистится от тьмы Моргота, нельзя будет сделать вид, что ничего не произошло, или, наоборот, пойти до конца и вернуться в Аман с ним. Майа никогда туда не пойдет, даже за ней. Даже ради нее. Галадриэль ложится рядом, переворачиваясь на живот. Ее спутник в прекрасном настроении и строит забавные планы на предстоящее путешествие, как будто они не два врага, направляющиеся к Роковой горе, а реальные супруги, едущие погостить в дружелюбное королевство людей. Они больше не поднимают темы войны, кровных клятв и планов Валар, как будто, если об этом не говорить, то можно притвориться, что ничего из этого не существует. Вместо этого Саурон смеется над докучливостью Этель, восхищается терпением Эовига и делится разными курьезными случаями в кузнице. Еще один неизменный ритуал – вылазки на рынок. Саурон тщательно высматривает старьевщиков или тех торговцев, что могут продать испорченный товар за бесценок. – Неужели наши мечи требуют стольких усилий? – Галадриэль нетерпелива в отношении его дотошности к их будущему оружию. – Тссс… – он лукаво прикладывает палец к ее губам и озорно подмигивает. – Кто знает, скольких орков тебе придется изрубить, пока мы доберёмся до цели? Эльф устало закатывает глаза: – Мой предыдущий меч неплохо справлялся с этой задачей. Сомневаюсь, что его творец был хотя бы в половину так придирчив! Он весело ухмыляется, но не отступает в своих намерениях. Он никогда не уступает. Однажды Саурон удивляет ее, когда подолгу задерживается у прилавков с тканями, ощупывая текстуру и рьяно торгуясь с продавцами. – Что это? – Галадриэль не может сдержаться от насмешливого выдоха. – Ты решил вновь явить миру Аннатара? Эти слова вызывают в ее спутнике опасный блеск в глазах: – Ты играешь с огнем, эльф! Он намеренно томно скользит по ее фигуре, оценивая форму бедер и узость талии. Он выглядит голодным, как истекающий слюной оборванец при виде вожделенного деликатеса. Галадриэль краснеет, пойманная в ловушку его аппетитов. – Я думал про тебя… – наконец он смягчает свой взгляд, снова возвращая своему лицу деловое выражение. – Твое платье, – он со скепсисом указывает на порванный подол, – выглядит крайне непрактичным. Галадриэль краснеет еще больше, не в силах совладать с жаром, закручивающимся в болезненный вихрь внизу ее живота. Он самодовольно ухмыляется, продолжая уничтожать ее своей заботой: – Кроме того, Этель подсказала мне имена нескольких отличных портных, способных сделать свою работу в максимально сжатые сроки. Майа что-то обдумывает, словно не знает, стоит ли словам укорениться между ними. Он прикусывает губу, очевидно, решаясь. – У нас мало времени, – тон его голоса неожиданно меняется, привнося в него отчётливые ноты беспокойства. Его заявление мгновенно успокаивает ноющее нутро эльфа, словно прохладная вода, выплеснутая на раскаленный камень. Похоже, он замечает перемену, снова ухмыляясь ей волчьим оскалом. Она понимающе кивает и покоряется его желаниям, не углубляясь в дальнейшие уточнения, позволяя выбору ткани стать главным вопросом сегодняшнего дня, дозволяя иллюзии мирной жизни завладеть их вниманием еще на какое-то время. Ночью держать границы труднее, потому что ночь – территория Саурона. Чаще его нет. Тогда Галадриэль с облегчением выдыхает, с блаженством погружаясь в объятия сна. Когда же он рядом, близость его тела обжигает. Майа привычно держит дистанцию, оставляя между ними спасительные сантиметры кислорода. Но, по правде, ее раздражает его педантичность. Она старательно зажмуривает глаза, призывая исцеляющие от похоти грезы, но это не помогает. Она мечтает о непозволительных вещах: чтобы ее спутник нарушил собственные обеты, свою принципиальность и любовь к порядку, чтобы он позволил хаосу поглотить их сомнения в ткани измятых простыней, чтобы его руки нарисовали на ней тысячи узоров, заклеймили каждый сантиметр ее тела, сделали своим. Она хочет, чтобы он был тем, кто нарушит их шаткое перемирие, заявив на нее права. И, поэтому, стыдясь своих желаний, она ищет спасение в сновидениях, но они предают ее каждую ночь. В них он хищник – тот, кто нападает и лишает воли, скручивая ее тело в крепкие узлы в жестоком стремлении подчинить, пока он вбивается в нее в карающем ритме, – или ласковый зверь, чья голова томно покачивается между ее ног, служа наслаждению своей королевы, доводя ее до блаженной эйфории. Он уступает ей – ее прихотям, ее касаниям – пока она рассыпается в пульсации оргазма. Иногда ей кажется, что у ее беспокойства есть причины. Наверняка, это проказы Саурона, намеренно проникающего в ее разум и посылающего эти постыдные импульсы. Его ухмылка по утрам – яркое доказательство правоты ее доводов. Но затем он нежно касается ее лица своими мозолистыми пальцами, заправляет за уши выбившиеся из косы пряди волос, и наваждение проходит. Его глаза лучатся любовью, ранимой и честной, такой, которая не способна на подлость. – Счастливого дня… – говорит он полушëпотом, обжигая кончик ее носа, намеренно делая рутинное прощание интимным жестом. Дни, действительно, счастливые. Галадриэль вначале робко, а потом более раскованно примеряет на себя новую роль – быть с ним, жить с ним, без боя, без необходимости противостоять, без власти, без королевств, без поданных… К сожалению, безмятежность длится недолго. Реальность неумолимо вторгается в их маленький, едва выстроенный уютный мирок, вновь призывая к борьбе. Очередным утром покой Галадриэли разрушается требовательным стуком в дверь. Этель влетает в комнату юркой птичкой, лепеча благожелательные приветствия. Она падает на стул и хватает со стола спелое яблоко. Хруст сочной мякоти наполняет комнату насыщенным фруктовым ароматом. – Представляешь, – тараторит она с набитым ртом, не в силах удержать поток информации, – в Рохан прибыли мертвецы! При этих словах ее глаза округляются, а голос переходит на заговорщический шепот: – С затонувшего острова… – Нуменорцы… – Галадриэль вдруг осекается, боясь сказать лишнего. Но, кажется, Этель не обращает на комментарий никакого внимания. – Говорят, их вернул сам Эру для борьбы с тенью Моргота! – девчушка театрально прикрывает рот рукой, как будто одно только это имя способно осквернить комнату. – Кто возглавляет покойников? – Галадриэль не может сдержаться от легкого смешка. Она отчетливо представляет себе, что это может быть Элендиль или Исильдур, а, возможно, и сама Мириэль. Однако, ответ обжигает. – Какой-то напыщенный мужик с бородой! Важный как болотная жаба! – Этель не скупиться в комплиментах незнакомцу. – Говорят, это он пошел против самих Валар… Имя мятежника умирает на губах эльфа, мгновенно вытаскивая из самых далеких уголков ее памяти давно пережитые страхи и тревоги. Ноги каменеют, придавленные тяжестью воспоминаний. Рохан больше небезопасен для Саурона. Может, и для нее. Этель продолжает что-то говорить, но Галадриэль ее не слышит, как будто ее только что погрузили под воду. Она беззвучно кричит, ощущая невидимые путы на своих ногах. Келеборн находит ее у окна. Она стоит, облокотившись на спинку стула, безвольно глядя в одну точку. – Любимая? – он вкрадчиво зовет ее, пытаясь вырвать из плена гнетущих раздумий. – Ты слышала новости? – настойчивее продолжает он, подходя к ней почти вплотную. Галадриэль прячет от него лицо. Оно заплаканное и слегка припухшее от горечи пролитых слез. Ее нижняя губа дрожит, едва ли скрывая страшную бурю, происходящую внутри. – Саурон сдался… – слова проливаются из губ Келеборна грибным дождем, который должен принести благодать иссохшей земле. Должен напитать душу Галадриэли силой, но этого не происходит. Эльф крепче сжимает руками спинку стула, боясь упасть. Ее пальцы белеют от усилий, которые требуются для такого простого действия – стоять на месте. – Ты в порядке? – Келеборн выглядит обеспокоенным. Нет! Конечно, она не в порядке! Это должно быть очевидно каждому! Она с усилием отрывает руку от спасительной деревяшки и кладет себе на грудь. Шрам нестерпимо ноет. Это не физическая боль, ее как раз-таки можно перетерпеть. Это плачет ее сердце. Нуменор! Его отвезут в Нуменор! В место, которое отзывается в каждой частичке ее плоти! На остров-призрак, где она разделила судьбу с никогда не существовавшим человеком! С королем! Ее королем! Воспоминания застревают в разуме тысячей осколков. Она помнит каждый его жест, ухмылку, пристальное внимание наблюдательных глаз. Ложь разбилась стеклом, порезав ее, оставив ей на память уродливый рубец на ключице. Война с эльфами. Хотела ли она когда-нибудь его поражения? Жаждала ли она его восхождения? Не важно! Все скрылось в тумане предопределённости. Она с готовностью отвергла бы все, что так услужливо принесла ей жизнь. Муж! Его счастливое возвращение. Победа, должная обеспечить покой! Сила, ненароком украденная у майа! Мудрость, в качестве компенсация за разбитое сердце! Галадриэль стоит у окна, отчаянно нуждаясь в опоре, которой у нее больше нет. Не в силах пошевелиться! Она онемела, заморозилась, выстудилась на ветру своих тайных нег. Она отчетливо видит его! Грязного, избитого, в кандалах на руках и большом ошейнике на шее. Он смеется. Над ней, над собой, над ними. Отчаянно, безудержно, горько. Нуменор станет могилой их надежд. Так завершится естественный цикл. После недолгого периода цветения дерево утратит листву, потеряет корни и будет подхвачено неистовым морем, которое, конечно, всегда право! – Я хочу ребенка! – эти слова вылетают из ее груди непрошено. Галадриэль снова на плоту во время яростного шторма. Ей нужно за что-то привязать себя, чтобы ее не унесло силой волны, не сбило окончательно разбушевавшейся стихией. – Ты уверена? – голос ее мужа звучит настороженно. Они ни разу не лежали вместе с момента его возвращения. Она не уверена! Но иначе она не может! Руки Галадриэли в отчаянии угрожают сломать сопротивление хрупкой мебели, она кусает губу до крови, не зная, как пережить этот страшный момент падения. Она падает, она снова летит в пустоту. Келеборн подходит ближе, прижимая ее к себе, отрывая ее тело от злополучного стула, заменившего ей мачту на ее хлипком суденышке. Он согласен. Он всегда соглашается, поэтому Галадриэль так благодарна ему. Она позволяет себе минуту слабости, бросаясь в его объятия. Слезы прорываются сквозь оборону ее духа, накрывая ее, лишая возможности борьбы. Она рыдает, отчаянно и надрывно. – Ты слишком сильно этого хотела, – шепчет Келеборн, целуя ее в мокрые щеки. Она судорожно кивает в ответ. Она действительно слишком долго этого хотела: нелепых споров днем с обязательным примирительным пожиманием рук, неспешных прогулок по Арменелосу вечером, жарких ласк на наковальне темной кузницы ночью, доверительных разговоров в теплой постели ленивым утром. Всё пепел! Теперь она хочет дочь! Эгоистично! Как возможность пережить непогоду на непрочном шатком плоту. Жаль, что у малышки никогда не будет его цвета глаз – лукавых хамелеонов, навсегда затерянных во тьме Саурона!

***

Элендиль внимательно следит за сыном – за его нервными жестами, выдающими тревогу. – Тебя что-то беспокоит? Вопрос вырывает Исильдура из его размышлений. С тех пор как вампир вторглась в его палатку, он определенно утратил покой. Яд ее слов просочился ему под кожу, отравив сердце и рассудок. Он поневоле думает о своем месте во всей этой истории. Его отец – герой! Тот, кто одолел Саурона, пусть даже ценой своей жизни. Весь его род покрыт сиянием славы: потомки, разбивающие тьму, дарующие надежду. И только он стоит особняком: тот, кто потерял и звезду, и кольцо, став косвенной причиной продолжившихся бед Средиземья. Эта мысль грызет его изнутри. Он решается спросить: – Ты когда-нибудь задумывался о том, почему Саурон помог тебе в Тирхараде? Элендиль внимательно скользит по нему суровой лаской отчих глаз: – Это была его воля. Он говорит это протяжно, как будто не до конца уверен, что произнесённое может быть правдой. – Тогда он не выглядел злым… – рассуждает сам с собой Исильдур. – Ты уже имел неосторожность недооценить его, когда не послушался совета Элронда! – Элендиль не хочет звучать грубо, но слова все равно слишком резки, как брошенное впопыхах обвинение. – Я заплатил за свое заблуждение сполна, – Исильдур протяжно выдыхает, мысленно укореняясь в своем решении. – Тебе никогда не казалось, что это больше походит на тщательно поставленный спектакль? – он с вызовом смотрит на отца. – Саурон спасает тебя, чтобы пасть от твоей руки. Я спасаю его кольцо, чтобы быть убитым его слугами. Что дальше? Может, нет никакой свободной воли? Может, мы все тут только и делаем, что отыгрываем уготованные роли? Его голос распаляется, становясь громче. Исильдур начинает нервно ходить вокруг, не в силах совладать с нарастающим раздражением. Элендиль хочет возразить, но он не дает отцу это сделать. – Я хочу уехать! Я не чувствую себя полезным в этом лагере. Мой путь всегда был отличен от принятых общественностью правил, с самого детства… – он чувствует укол вины за то, что сейчас произойдет, но уже не может остановиться. – Я отправлюсь в Гондор, в Воссоединенное Королевство! Между мужчинами повисает недолгая пауза, пока Элендиль переваривает информацию. Ложь разливается по пространству вокруг сладким медом. Исильдур про себя даже удивляется: «Как легко, оказывается, врать!» Его отец выглядит растроганным. Они нуждаются в союзниках, потому желание сына не выглядит неразумным. Он кладет свою руку на плечо Исильдура, выказывая свое одобрение. – Когда ты хочешь выезжать? – только и спрашивает он, сдерживая слезу сентиментальности. – Сейчас, – следует решительный ответ. Элендиль понимающе кивает. Он благословляет сына в путь слепой отцовской любовью, не зная о том, что за ближайшим поворотом уже притаилась тень и плотоядно облизывает острые клыки в волнительном предвкушении.