Часть 25. Слуга тьмы

Майрон тихонько напевает под нос, пока его руки услужливо колдуют над темным металлом. Меч притих, позволяя майа гнуть покорное железо. Оружие озаряет пропитанное потом замкнутое пространство кузницы красными и белыми всполохами, словно не может решить, какую роль выбрать для своего возвращения. Майрон хмурится, чувствуя шипение покойника, заточившего в эту вещь часть своей черной души. Она похожа на червяка, скользкого и слизкого, не имеющего достаточно сил для борьбы, но упорно продолжающего бессмысленную возню. Майа препарирует ее, убаюкивая песней мертвых, внимательно рассматривая в слабом блеске пламени. Злорадная улыбка замирает на его лице, когда он блаженно вдыхает в нее боль – самую честную эмоцию. Осколок души визжит, вызывая непроизвольный спазм на лице Майрона от оглушительной громкости звука, но он продолжает свою песню, напитывая сущность жаждой мести. В какой-то момент уровень звука зашкаливает, разрывая тонкую оболочку между миром живых и мертвых. Крещендо достигает апогея, вызывая пульсирующий дискомфорт в барабанных перепонках, заставляя их исторгнуть плотные сгустки черной крови. Густые струйки неуклюже стекают по шее, но майа даже не обращает на них внимания. Некромант наконец доволен результатом и с силой обрушивает на истерзанную плоть меча молот. Он снова визжит, искря красным и белым, но это не те цвета, что нужны Майрону. Едва шевеля губами, он плетет магию холодного моря, превращая бледные искры в голубое свечение. Красные всполохи не сдаются, они вплетаются в музыку синевы, перемешиваясь, будто разбушевавшийся огонь достиг морских глубин и навеки остался в этой бездне, растворившись в страстном любовном поцелуе. Ородруин улавливает усиление вибраций, пронзающих его сердце острыми лучами – плодами борьбы железа и стали. Он откликается на призыв, увеличивая давление подземных сплавов. В момент, когда меч с шипением опускается в емкость с водой, вулкан исторгает свое семя, проливая ядовитые всходы на уже обожжённые смертельной похотью склоны. Лава жадно течет по жерлу и каменным желобам в кузницу, грозясь затопить царство Некроманта, но тот готов к буйству огня, выставив защитные щиты на пути оранжевого потока. Майа смахивает липкие мокрые пряди со лба и удовлетворенно улыбается. Он снова обладает властью. Его глаза наливаются тьмой, затопляя радужку глаз, когда он рассматривает свое творение. Оружие готово и услужливо восхваляет труды кузнеца, заманивая оценить результат. Майрон плотоядно улыбается, обещая мечу скорое насыщение. Поначалу сила воспринималась странно, как будто он надел на себя рубаху с чужого плеча. Хотя это было знакомое ощущение! За то долгое время, что майа пробыл в качестве жалкого духа, он отвык от тела. Возвращение костей и кожи так же тяготило его разум. Однако, привыкнуть к плоти было несомненно легче. Она ничего не весила, ни несла никакой пользы, будучи источником исключительно горестных воспоминаний, подчеркивая всем своим видом масштаб его неудач. Он много раз украдкой осматривал себя, не понимая, какое очарование может быть закреплено в этом слабом смертном сосуде. Со временем он привык и примирился с обременением тела, но тело его предало. Он клялся, что больше не позволит себе этой слабости, не поддастся искушению близости Галадриэли, не даст слабину! Напрасно! Это была медленная и мучительная пытка, словно его растаскивали по частям, отрывая куски от его контроля и самообладания. Крушение началось с ее робких взглядов, с затаенным трепетом задерживающихся на нем. Майрон получал знаки внимание и раньше от разных существ, но это никогда не вызывало в нем ответной реакции, за исключением Мелькора, в тот короткий период, когда он самонадеянно жаждал признания Вала. К счастью, эта потребность быстро прошла, оставив привкус разочарования. Мелькору никогда не был интересен сам Майрон, его не заботили его мечты или желания. Роль майа в замысле Вала была до приторности проста – быть послушной плетью, знающей свое место и следующую цель, на которую должно обрушиться. Галадриэль изменила все! Ее любовь была сродни мощному водяному потоку – она сбивала с толку, но она же дарила спасительную прохладу, остужая его ненависть к миру. В ней была заключена сама жизнь, упорно возрождающаяся из пепла, она заставляла его хвататься за каждый самый незначительный шанс, затягивая в пропасть своих самых сокровенных мечтаний. Галадриэль никогда бы не сказала ему это прямо, но возвращение способностей повлияло и на нее. Он почувствовал этот комочек страха, почти затерянный в уголке ее разума, и теперь с помпой выдернутый на свет. Майрон увидел тысячи фрагментарных осколков, закружившихся в ее голове роем пчел. В каждом из них он был воплощением зла – утратив всякое чувство меры, он стремился к власти и господству, походя убивая и уничтожая любого, кто пытался ему помешать. Это подсмотренное откровение раскололо дух майа, вызвав одновременно и чувство вины, и ехидное удовлетворение. Галадриэль подсознательно опасалась его силы, именно поэтому она сбежала из кузницы. Однако, он не стал бы ее винить. Вместо этого Майрон позволил себе это маленькое торжество, этот лакомый кусочек удовольствия, потому что хорошо знал цену. Мелькор не даст Галадриэли уйти! Неважно, на чьей стороне будет победа в предстоящей битве. Неважно, скольких майа убьет ради призрачного милосердия Владыки. Он отнимет у него эльфа, потому что это в природе Вала – уничтожать. Даже с силой и магией за плечами Майрон беспомощен в этом вопросе. Любой его протест будет тщательно растоптан, веские доводы – с презрением отвергнуты. Как бы он ни хотел соврать ей – только возвращение в Аман было способно защитить ее, отсрочить попадание в лапы к его хозяину. А, самое главное, это защитит Галадриэль и от него самого – от тех худших сторон, что дает ему сила! Майрон еще раз осматривает свои руки – те, что могли создавать прекрасное и, с той же непоколебимой верой, это прекрасное душить. Он чувствует легкую дрожь под кожей – несомненный признак душевного волнения. Мысль о том, чтобы последовать опыту Мелиан и привязать себя к какой-либо оболочке, долгое время пугала майа. Он считал свою «сестру» недалёкой, позволившей страсти взять верх над здравым смыслом. Был ли он умнее ее? Как оказалось, нет! Кольцо так же привязало его к Средиземью, как Мелиан – рождение дочери. И все же, он видел красоту этого создания, и, что еще более важно, он на себе испытал ярость и силу этого существа. Он был потрясен! Теперь, вспоминая о своей истории с кольцом, он справедливо нарекает себя безумцем. Кто бы знал, что зачатие пошатнет привычные устои законов мироустройства. Да, оно безусловно усилило его связь с плотью, но оно же вернуло ему силу, пробудив давно утерянный вкус жизни. Майрон внимательно осматривает меч на предмет самых незначительных изъянов, прежде чем перейти к полированию клинка. Он догадывается, для какой цели может послужить этот темный артефакт, поэтому невольно снова начинает напевать, вливая в металл все свои знания и защитные чары. Он не может использовать магию против хозяина, но может усилить оградительные барьеры, дав шанс тому, кому он принадлежит, нанести сокрушительный удар.

***

Мелькор очень давно не чувствовал себя уязвленным. Сейчас он именно такой. Его тайная обитель надежно защищена от любопытных глаз. Его расчеты во многом оказались верны – действия людей предсказуемы, а равнодушие Валар ожидаемо – он мог бы насладиться этой маленькой победой, если бы ни одна переменная. Своевольная и упрямая переменная! Мелькор закрывает глаза, пытаясь разглядеть в незримом мире пламя своего слуги. Он похож на путника, перемещающегося на ощупь в песчаной буре – видимость почти нулевая – но все же его зрение достаточно остро, чтобы увидеть главное. Его лейтенант вновь обрел облик в царстве теней. Он ощущает его обжигающее присутствие, несмотря на разделяющее их расстояние. Вала тянется к майа, чувствуя мелочную зависть перед непоколебимым упорством Майрона. Там, где другие уже давно бы сдались, он всегда продолжает настойчиво идти к цели, не зная усталости, скрупулёзно и методично. Когда Вала только вернулся из пустоты, он ощутил, какого это – лишиться своей правой руки. Работа Майрона в Ангбанде зачастую была незаметна, но она же была незаменима. Каким-то непостижимым образом майа умел заставлять раздробленные части механизма работать как единое целое. Там, где Мелькор сеял хаос, Майрон склеивал и собирал. Там, где Вала опустошал, майа находил, чем заполнить. Это было похоже на качели. Чем больше Мелькор применял давление, тем выше поднимался Майрон в своих честолюбивых планах. Поэтому такая очевидная глупость, как разделение своей сущности для создания кольца, невольно разочаровала Мелькора. Он больше не видел перед собой ту силу, которая могла сокрушать. Перед ним была бледная жалкая тень. Слабая и опустошенная. Однако, Вала не потребовалось много времени, чтобы дознаться до сути. Он явственно увидел то, что пробило брешь в безупречной броне лейтенанта, что сделало его опрометчивым и импульсивным. Это было странное, непостижимое ему чувство. Мелькор знал, что такое алчность и амбиции, ревность или зависть. Но то, что он прочел в сердце своего самого преданного слуги, вызвало откровенное недоумение. Он помнил, с каким равнодушием Майрон смотрел на Сильмарили, с каким безразличием взирал на женщин выдающейся внешности. Разве это не противоречило естественной реакции всего живого? Красота всегда была главной причиной воин и раздоров, сталкивая похоть, жажду и стремление обладать! Казалось, его лейтенант был непробиваем. И вот, что-то сдвинулось в этих вековых пластах убеждений. Мелькор видел лишь смутные образы, которые Майрон так старательно охранял в своем сердце. Поначалу такая уклончивость даже разозлила Вала. Как смеет Майрон что-то от него скрывать?! Однако, позже пришло осознание: майа прятал эти образы не от других, он прятал их от самого себя, пытаясь изгнать их из своей головы и памяти. Это были фрагментарные вспышки, но их было вполне достаточно, чтобы сложить из обломков целое. Он видел тонкую нежную ладонь, протянутую под натиском шторма; волосы, искрящиеся светом двух древ; кинжал из валинорской стали; он видел белую лошадь, скачущую галопом по безбрежным полям – все эти обрывочные осколки не могли скрыть облик того, кто ослепил Майрона, лишив его безупречной выдержки и холодной расчетливости. Мелькор явственно разглядел, из-за кого майа пошел на этот глупый самонадеянный шаг, истощив себя, а значит, ослабив и мощь Вала! Мелькор презренно фыркает и с нетерпением вновь погружается в незримый мир. Возвращение силы его лейтенанта произошло очень вовремя. Как раз в тот момент, когда Вала восстановился и подготовился к финальной части своего плана. Если бы Валар были мудрее, они бы без труда обнаружили, что все его создания – будь то орки или балроги – были всего лишь тонкой ширмой, призванной отвлечь глаза свободных народов Средиземья от главного блюда, старательно обдуманного Мелькором в тысячелетних объятиях пустоты. Он откидывается на свой импровизированный трон, высеченный из огромного цельного камня, и с удовлетворением скользит по пещеристому потолку своего укрытия. Скоро Майрон снова вернется к нему, озлобленный и жестокий. Власть затмит его разум, и разбитое сердце не окажет никакого сопротивления. Он прилежно позаботится об этом. Мелькор самодовольно улыбается своим сладким фантазиям. Он мог бы отправится за эльфийкой сам, раз уж его слуги оказались такими никчемными, он даже всерьез раздумывал над этим, но прямое вмешательство не пошло бы на пользу его отношениям с Майроном. Это ни к чему. Вала хищно улыбается в темноту пространства. У него остался еще один козырь в рукаве. Ревность! Идеальная пища для эгоистичных умов, которую он щедро приправит траурной музыкой боли. Остается дождаться последнего аккорда его бесхитростной мелодии – вынужденного расставания Майрона с его эльфом. Мелькор не может сдержать ликования. Семя уже посеяно в благодатную почву и вскоре даст всходы. Он позволяет себе еще секунду блаженного удовлетворения от собственной хитрости, прежде чем его лицо принимает серьезное выражение. Вала поднимается с каменного пьедестала и следует в другое помещение. Там, в кромешной темноте, его губы начинают плести тягучую липкую песню. Она отзывается от каменных стен шипением, формируя плотный клубок энергии. С каждой новой пропетой нотой этот сгусток обрастает плотью, формируя длинные мохнатые ноги. Мелькор облизывает губы, чувствуя, как его силы медленно и кропотливо вливаются в существо перед ним. Оно восстаёт из тени, впитывая в себя темноту закрытого подземелья. Кажется, что сам воздух стал светлее, отдав черную краску тьме. Вала ослаблено приваливается к сырой стене, ощущая тяжелые удары сердца, как будто ему пришлось преодолеть огромное расстояние, но он удовлетворен и спокоен. – Ты?! – раздраженно хрипит паучиха из угла. – Осмеливаешься снова обратиться ко мне? Мелькор хрипло смеется в темноте пещеры: – Ты пока слишком слаба, чтобы навредить мне, поэтому лучше бы нам поладить! Его слова звучат как угроза, хоть он и пытается выглядеть любезным. – Ты уже обманул меня один раз, – резонно замечает чудовище, скрываясь во тьме. Она еще достаточно мала, но уже хищно оглядывает обстановку, ища возможность удовлетворить свои аппетиты. – На сей раз никаких сделок! – елейно шепчет Мелькор. – Я не приду к тебе, чтобы остановить или как-то помешать твоим намерениям в обмен на маленькую услугу. – Ты же сказал – никаких сделок, – сдавленно рычит существо из тени. – Это не сделка! – вальяжно замечает Мелькор. – Это просьба того, кто вернул тебя к жизни. Маленькое одолжение, которое не потребует от тебя многих усилий. Многочисленные паучьи глаза с любопытством вглядываются в Вала, ожидая продолжения. – Озвучь свои желания, и я подумаю, – самонадеянно отвечает паучиха. Мелькор улыбается, чувствуя невысказанное удовлетворение. – Мне нужно, чтобы ты уничтожила свет Ариэн и Тилиона, – он говорит это буднично, стараясь не выглядеть заинтересованным. Паучиха не сводит с него глаз, испытывая терпение Вала на прочность. – Слишком мало информации, – презрительно выдыхает она, подумав, – я не обещаю. Но Вала не может скрыть своего тайного ликования. Унголиант ненавидит свет, так же, как и жаждет его. Он просто дает ей ориентир, указав нужное ему направление. – Я голодна, – заявляет чудовище, крадучись приближаясь к Мелькору. – Не смею задерживать! – смеется Вала в ответ, указывая паучихе на выход. Никаких сделок, никаких обещаний – только хаос и разрушения! Все, как он и мечтал!

***

Майрон с грустью оглядывает свою мастерскую, то место, куда он больше не вернется. Он с нежностью проводит пальцами по инструментам, с любовью разложенным на рабочем столе. Перекованный меч майа заблаговременно переместил в ножны за спину – лучшее место в ожидании появления таинственного владельца. Признаться, этот вопрос ни разу не волновал его по-настоящему. Будущее было слишком туманно и неопределенно, чтобы всерьез задуматься о личности незнакомца. Он выполнил просьбу Йаванны не из любви к Валар или веры в их правоту, а только лишь из своего тщеславного стремления к порядку. Все сломанное должно быть починено, не работающее – исправлено. Он всегда обожал кузнечное дело как самое честное ремесло, полезное и прекрасное. Но теперь, в тишине мастерской, он ощущает невероятное опустошение. В этом приступе меланхолии он позволяет себе на краткий миг провалиться в бездну незримого мира из эгоистичного желания посмотреть на Галадриэль, убедиться, что она в порядке, что еще не сбежала из Мордора, осознав глубину своего падения. Мига всегда достаточно. Прежде чем Майрон успевает дотянуться до нее в царстве теней, он ощущает хорошо знакомый пристальный взгляд. Это не похоже на глаза в привычном смысле, они холодным огнем обжигают дух, опустошая, разбирая на крупинки, заставляя распасться до состояния пустоты. Майрон выныривает с глубоким вдохом, как будто он провел долгое время под водой. Он не может отдышаться, чувствуя, как бешеный ритм сердца диссонирует с легкими, обожжёнными нехваткой кислорода. Он хватается за верстак, почти падая на его гладкую поверхность, и затравленно замирает на несколько минут. Ему пора возвращаться! Как можно скорее! Мысль приходит мгновенно: он оставит таинственный меч Галадриэли. Валар найдут способ его забрать и передать в нужные руки. Ей больше небезопасно рядом с ним. Особенно сейчас! Он судорожно обходит помещение, словно хочет запечатать свой запах в этом уютном рабочем пространстве, оставить едва различимые следы своего присутствия. Ородруин ощущает это настроение и начинает бесноваться – он сотрясает землю, увеличивая амплитуду подземных толчков, выдыхая на поверхность мощные столбы пепла и камней. Майрон подходит к двери и ласково проводит ладонью по причудливому орнаменту. Скоро это место исчезнет с лица земли навсегда. Он с грустной улыбкой плетет магию, запечатывая мастерскую и все, что хранит память о нем: его кузнечные инструменты, его сборники по древней магии, его любимые кресла, сидя в которых он любил предаваться сладостным размышлениям. Он оставляет за дверью не только предметы, но и кое-что еще – маленькую тайну, которую он бережно сохранит от любого вторжения. Здесь родилась его сила, здесь же она нашла свою смерть. Здесь он позволил себе слабость быть уязвимым, чтобы оставить после себя гораздо нечто гораздо более ценное, чем золотая побрякушка. Он создал жизнь, могучую как сами основы земли! Майрон медленно бредет по темному туннелю, ощущая, как каждый шаг приближает его к неизбежному. Он всегда знал, что это произойдет, но теперь он бы отдал все на свете, чтобы снова быть проколотым пикой на том поле под Энедвайтом. Он был бы рад заново вытерпеть и боль, и унижение от собственной слабости, лишь бы знать, что теплые мягкие знакомые руки снова коснутся его с любовью. Выйдя на уступ, Майрон свистит, призывая Драуглуина. Темно-серый волк откликается протяжным воем, сообщая о госте. Майа с любопытством идет в нужную сторону, недоумевая, кого могло занести в эти края во время извержения вулкана. К счастью, его сомнения быстро развеиваются, когда он узнает фигуру, застывшую рядом с Галадриэлью. Они оба напряженно вглядываются в клубы черного дыма, опускающиеся к подножию Роковой горы. – Не слишком ли часто наши пути сходятся? – Майрон улыбается, протягивая Нейтану руку для приветствия. Мужчины обнимаются как старые друзья, ободрительно похлопывая друг друга по плечу. Однако, радость майа длится недолго, потому что он замечает напряженное выражение лица Галадриэли. – Что-то случилось? – он деликатно притягивает ее к себе, как будто его медвежье объятие способно ее защитить. – Ты закончил? – она поджимает нижнюю губу, избегая заглянуть ему в глаза. Майрон лишь сильнее прижимает к себе эльфа и выдыхает: – Да! Удивительно, но Нейтан при этих словах мгновенно расслабляется и обменивается с Галадриэлью многозначительным взглядом. – Я думала, это продлится дольше, – с грустью произносит она, – я надеялась, что поиски хозяина меча займут еще какое-то время, прежде чем все закончится. Она безотчетно утыкается Майрону в грудь, крепко сжимая в кулаке ткань его туники у горла, как будто хочет удержать его возле себя таким наивным способом. Майа внимательно смотрит на Нейтана и без слов вынимает из-за спины оружие. – Твой? – Майрон указывает в сторону клинка, после чего с интересом прислушивается к пению меча. Мелодия определенно стала громче, выразительнее, изменив тональность с грусти на предвкушение. Нейтан осторожно касается оружия и проводит по нему кончиками пальцев. Майрон видит, что прикосновение не вызывает у человека никаких неприятных ощущений. Меч позволяет эту ласку, приветливо переливаясь красными и голубыми всполохами. – Ты изменил формулу? – Нейтан с восторгом наблюдает за переливами, которые попеременно озаряют его лицо. – Немного, – довольно хмыкает Майрон, – я подумал, его владельцу потребуется больше силы… Надеюсь, ты не против? Человек одобрительно кивает, примериваясь к мечу, аккуратно вращая его в руке, делая осторожные выпады в сторону. – Ты со мной? – словно невзначай интересуется Нейтан, продолжая разрезать пространство точными и выверенными взмахами. – Я не могу, ты должен это понимать, – майа пытливо щурится, оценивая вес своих слов. – Я знаю, – с пониманием в голосе подтверждает мужчина, – мы все – пленники своих обязательств. Но хотя бы направление укажешь? Нейтан проверяет границы, и Майрон это прекрасно осознает. Он сглатывает от этого жуткого чувства, накатывающего волнами скорби. Предательство! Он обещает себе, что больше никогда никого не предаст, не изменит ни своим принципам, ни себе. Мелькор был ужасным выбором, но этот выбор был сделан добровольно. И теперь, помогая его уничтожению, он словно отрезает от себя кусок плоти, словно отрекается от своего прошлого и себя самого. Он может все переиграть – забрать меч себе, убить Нейтана и вернуться к Вала послушным псом. К презрению Галадриэли ему не привыкать, как и к ее ненависти. Эльф ему не ровня и не помеха. Пару взмахов его руки обездвижит ее и лишит возможности к сопротивлению. Однако, он смотрит на ее лицо, застывшее в ожидании, в нем столько света, столько надежд. Майрон не может снова ее разочаровать. Он вдыхает аромат ее волос, с нежностью проводит по плечу рукой и принимает решение. – Отойдем? – он отзывает Нейтана, не потому что не доверяет Галадриэли. Зная упрямый характер эльфа и склонность к импульсивным поступкам, майа решает, что ей лучше не знать, где находится логово Мелькора. Возможно, она сама понимает это, потому что совсем не возражает, позволяя оставить себя в одиночестве. Нейтан внимательно слушает, впитывая каждое слово. За короткое мгновение с его лица сходит весь цвет, делая его покойницким. Имя Мелькора вызывает кипение крови в жилах человека, и Майрон видит, как набухают вены сжатых кулаков у мужчины перед ним. Майа не может удержаться от того, чтобы не высказать сомнений: – Неужели Валар рассчитывают, что доблести простого смертного и ярости магического меча достаточно, чтобы сразить Владыку? Выражение лица Нейтана снова меняется, становясь лукавым: – С чего ты решил, что я буду один? Он дерзко подмигивает Майрону и, не прощаясь, идет в сторону своей лошади. – Это все? Никаких подробностей? – майа провожает взглядом своего странного напарника, явившегося из пустоты, чтобы вновь быть поглощенным бездной. Сидя верхом на своем скакуне, Нейтан почтительно склоняет голову, обращаясь к Галадриэли: – Был рад знакомству, леди! Затем его глаза устремляются в сторону Ородруина: – Это наша последняя встреча, Халбранд! Надеюсь, что не пожалею о времени, проведенном рядом с тобой! Он наконец оглядывается на Майрона, пытливо всматриваясь в последнего, словно хочет вывернуть его намерения наружу силой своего острого взгляда. Майрон лишь неопределенно пожимает плечами: – Какая разница, Нейтан? Прошлого все равно не изменить! Всадник согласно кивает и через секунду скрывается в облаке пыли, поднятом бойкими копытами его скакуна. Майрон и Галадриэль остаются стоять. Теперь, без постороннего присутствия, будущее представляется особенно тревожным. Майа видит, как эльф неуверенно переминается с ноги на ногу. Ее тревога сочится ядом на высохшую обезвоженную почву. – Галадриэль? – Майрон ласково зовет ее, не наседая, позволяя намерению сформироваться под успокаивающим потоком слов. – У нас есть еще немного времени! Он улыбается, пока осторожными шагами крадется к ней, словно она дикий зверь, которого он боится спугнуть, а затем возвращает ее в плен своих рук, нежно целуя в макушку. Галадриэль сдается: – Ко мне приходил Моргот, когда мы были на болотах! Имя хозяина бьет невидимым кнутом по лицу, вызывая у майа непроизвольный спазм. Он чувствует, как его челюсти с силой сжимаются, принося успокаивающую вспышку боли. Майрон хочет закричать на эльфа, тряхнуть ее за хрупкие плечи, потому что такие вещи нельзя скрывать, но вместо этого он крепче прижимает ее к себе, продолжая целовать ее испуганное лицо. – Все хорошо! – он старается звучать убедительно и спокойно, лаская пальцами кончики ее волос. Он знает, что их время закончилось, ему нужно ее отпустить, но пока слова не сказаны вслух, а, значит, не имеют силу, и Майрон предательски цепляется за любую возможность отсрочить неизбежную разлуку. – Послушай меня, – он мягко берет лицо Галадриэли в свои большие широкие ладони, поглаживая ее скулы подушечками больших пальцев, – тебе больше не следует быть рядом со мной! У меня есть поручение от Мелькора, которое я должен исполнить. Чем быстрее я вернусь к нему, тем больше вероятности, что ты успеешь вернуться в Аман… При этих словах глаза эльфа широко распахиваются, ее ресницы начинают отчаянно трепетать, как крылья огромной испуганной бабочки. Она непроизвольно ахает, обхватывая его руки своими, словно хочет прикрыть уши, чтобы не услышать продолжения. – Аман… – Галадриэль произносит это слово с тревогой, как будто речь идет о чем-то ужасном. – Ты хочешь сослать меня в Аман? Ярость! Майрон видит, как под тонкой кожей эльфа закипает гнев. Она с силой сбрасывает его руки, разрывая объятия, отшатываясь от него назад. – Ты ведь не придешь за мной туда? – губы Галадриэли предательски дрожат, а глаза застилают капли бесцветной горькой соли, майа неопределенно качает головой в ответ, не в силах произнести отрицание вслух. – Так ты поступишь со мной? Отправишь на всеобщее порицание в бессмертные земли? – она толкает его в грудь, ища возможность выплеснуть бурю, бушующую в ее сердце. – Тебя никто не осудит… – пытается возразить Майрон, но Галадриэль перебивает его. – Именно поэтому ты выбрал своим домом Средиземье и отказался от предложения Эонвэ? – она выплевывает эти слова с презрением. – Я беременна, Халбранд! Полагаешь, этот факт не вызовет вопросов? Думаешь, моим супругу и дочери не будет любопытно узнать, как это произошло? Она замолкает, всем своим видом требуя от него ответа. – Конечно, у них не будет вопросов! – Майрон чувствует, как теряет контроль над ситуацией. Он из последних сил старается говорить спокойно, не позволяя эмоциям взять верх. – Это благословенные Валар втянули тебя в это! Неужели ты не видишь, что все случившееся было их хитрым планом, разыгранным как по нотам? Он произносит это в качестве логического довода, но слишком поздно понимает, как безобразно это звучит. Галадриэль мгновенно вспыхивает, набрасываясь на него с кулаками: – Вот как?! Значит, произошедшее между нами… Майа не дает ей договорить, накрывая ее гневный рот поцелуем. Он хватает ее за руки, притягивая к себе, не оставляя ей ни малейшего шанса к сопротивлению, но Галадриэль не сдается без боя. Она кусает его за губу, бормоча проклятия, захлебываясь от ярости и неожиданно нахлынувшего желания. Майрон смиренно терпит боль, наслаждаясь свирепостью Галадриэли, крепче сплетая их языки в бешеном танце. – Между нами никогда не было лжи… – он выдыхает ей слова в губы, борясь с гипнотической силой влечения к этому упрямому эльфу. – Ты всегда это чувствовала… знала… Галадриэль наконец смиряется, оставив попытки причинить ему хоть какой-то вред. Она пылко целует его в ответ, притягивая к себе, сталкивая их тела в неуëмном желании поглотить друг друга. Майрон наслаждается этим моментом – этой неукротимой стихией, перед которой он никогда не может устоять. Они сплетены как два могучих дерева широкой корневой системой, берущей свое начало в недрах Арды, одинаково отчаянно тянущиеся к свету и невольно заслоняющие его друг от друга зеленой шапкой буйной листвы – эта борьба бессмысленна, их уже нельзя разделить – но они продолжают этот неистовый поединок, граничащий с безрассудством, навсегда затянутые в крепкие сети рока, не в силах высвободиться из них! Позволив себе этот краткий миг слабости, майа с горечью отстраняется, снова возвращая их к предмету разговора. Теперь он прижимает ее голову к своей груди, надеясь, что неровный ритм его сердца скажет ей больше, чем любые слова, легкомысленно брошенные на ветер. – Я отправлю с тобой Драуглуина. Он проводит тебя до лагеря Нуменора! – Майрон усиливает хватку своих рук, стараясь удержать эльфа от импульсивных действий. – Я не могу ничего обещать, но ты должна мне поверить! Я сделаю все возможное, чтобы вернуться к тебе. – Даже в Аман? – Галадриэль не сдается. Майрон молча кивает в ответ. – Мне нужна моя сила, Галадриэль, понимаешь? Если с тобой что-то случится – я снова утрачу ее. Он чувствует, как эти слова вызывают напряжение в обмякшей фигуре эльфа и, предупреждая любые возражения, продолжает: – Дело не в ней, глупышка! Точнее, не только в ней! Я не смогу победить тьму внутри себя, если потеряю единственный источник света! Ты должна позаботиться о себе, должна пережить последнюю битву! Галадриэль сникает в его хватке, устало качая головой. Майрон с нежностью берет ее за запястье, на котором красуется браслет и подносит к своим губам. Это не просто его подарок ей, теперь он станет оберегом от дурных намерений. Он тихонько поет защитное заклинание, вливая в серебро тонкие нити магии. Галадриэль завороженно подсматривает за ритуалом, боясь разрушить момент любым неосторожным движением. Серебро переливается бледными всполохами, втягивая в себя волны невидимой энергии. Закончив с браслетом, Майрон осторожно отталкивает эльфа от себя, не в силах больше выносить это затяжные проводы. Он хочет отвернуться и быстрее пойти прочь, когда мягкая эльфийская ладонь касается его руки и тянет к талии. Майрон невольно улыбается, трепетно касаясь маленькой жизни, отделенной от него тонким барьером из кожи. – Я боюсь! – честно признается Галадриэль. – Сила дает власть, а власть развращает. Она с нежностью проводит его ладонью по своему животу, чувствуя, как крохотное существо внутри нее отзывается на эту ласку. Майрон не знает, что ответить на это. Он слишком хорошо знает себя и подозревает, что, как только он вкусит в полной мере дары своих вернувшихся возможностей, его благодетель подвергнется страшному испытанию. Все его честолюбивые надежды, растоптанные гибелью Единого, вновь обретут крылья. Этот великий соблазн – быть королем Средиземья – никуда не ушел. Тем более теперь! В мире, где магия утеряна безвозвратно, предоставляя ему неоспоримое преимущество перед другими. Однако, он помнит гнев Эру, который был обрушен на него за его мятежные думы. Это отрезвляет, но не мешает алчному червю сомнений терзать его разум, нашептывая тщеславные желания. Ища последнее убежище от темных мыслей, Майрон опускается перед эльфом на колени, утыкаясь лицом в ее теплую плоть, пульсирующую мелкой дрожью под тонким слоем ткани. Галадриэль зарывает ладони в его спутанные волосы, замирая рядом с ним в трепетном молчании. Они закрывают глаза, позволяя всему внешнему, наносному ненадолго раствориться в окружающем пространстве. Даже Ородруин почтительно затихает, наблюдая за этим своеобразным обрядом прощания. Фигуры эльфа и майа почти сливаются в одну на фоне надвигающихся сумерек. Это выглядит как обещание, как немая клятва среди бушующего мира, постепенно тонущего в темноте.