Часть 27. Вкус пепла

Майрон похож на безжизненную восковую фигуру. Он застыл в коленопреклонённой позе, стараясь дышать через раз. Ему нужно, чтобы его голова была пустой, а сердце холодным как кусок льда. Всю обратную дорогу от Ородруина он не позволял себе такой слабости, как мысли о ней. Что с ней? Как она? Добралась ли до моря? Он не имеет право на ошибку. Его сила с ним, значит, она жива. Этого достаточно. Пока достаточно! – Я уже думал, ты примкнул к Нуменору? – громогласный голос раздается отовсюду и ниоткуда конкретно. Майрон не поднимает головы, смиренно ожидая своей участи. – Тебе не привыкать оставлять меня один на один с моими врагами! Не так ли!? – грохочущий голос становится тише, интимнее. Майрон знает, что этот упрек имеет определенные намерения: задеть гордость майа, всколыхнуть его душу к упрямой борьбе, но он лишь пригибается ниже в раболепном поклоне. – Что ты задумал? – теперь интонация выдает сомнение и легкую неуверенность. Мелькор не любит ощущение собственной беспомощности, поэтому майа мгновенно настигает справедливое наказание. Он чувствует, как вокруг его шеи сжимаются невидимые сильные пальцы. Его смертное тело легко отрывается от земли в немилосердном захвате, а легкие начинают гореть без полноценного доступа кислорода. В какой-то момент хватка настолько усиливается, что Майрон слышит хруст собственных позвонков, но он не сопротивляется, позволяя своему хозяину насытить свое тщеславие. – Жалкий трус!!! – с презрением выдыхает Вала и с силой бросает майа о землю. Хрупкая плоть стонет от боли, соприкоснувшись с немилосердной каменистой почвой укрытия Владыки. Однако, тело – всего лишь жалкий сосуд, тогда как его дух разгорается под тонкой пленкой израненной кожи. – Я ясно выразил свою просьбу к тебе, Майрон! – голос Мелькора смягчается. Майа чувствует его присутствие за спиной по яростному колебанию воздуха, а затем и по вполне осязаемым пальцам, которые небрежно скользят по изодранной ткани его туники, по его позвоночнику. – Ты так же сказал, что не тронешь ее, если я выполню твое поручение! – Майрон почти выплевывает эти слова, мало переживая о том, какое впечатление они произведут на Владыку. Майа педантично чтит клятвы, чтит договоры – это едва ли не единственный непреложный пункт его добродетели, который он никогда не нарушал. – Я и не тронул! Мой грозный пылающий дух! – Мелькор беззлобно смеется, позабавленный этой упрямой чертой своего слуги. – Я всего лишь хотел познакомиться с ней поближе. Мы бы чудесно провели время в ожидании твоего возвращения! Майа знает, как его Владыка проводит время с женщинами, подобными Галадриэли. Он чувствует, как глубокая ненависть жжет его язык, заставляя плеваться ядом. – Поэтому послал Глаурунга и Адара? – Майрон впервые поднимает голову и поворачивается лицом к своему хозяину, сбрасывая цепкие пальцы Вала со своей спины. – Если бы ты не позволял себе столько самовольства, мне бы не пришлось идти на эти крайние меры! – Мелькор позволяет себе снисходительно отчитывать майа, словно он суровый отец, поймавший за непристойными шалостями любимого сынишку. – Зачем она вообще отправилась за тобой? Снова доверилась тебе? Майрон видит, что этот вопрос терзает Вала и чувствует глубокое внутреннее удовлетворение от осознания, что их с Галадриэлью маленький секрет благополучно сокрыт от глаз посторонних. – А ты? Зачем тебе она? – Мелькор теряет свой кровожадный настрой и начинает ходить кругами вокруг майа, выглядя по-настоящему недоумевающим. – Я вернул Тхурингветиль в надежде, что ее навыки и умения способны удовлетворить любые, даже самые извращенные запросы плоти! Он презрительно фыркает, как будто одна только мысль о связи с эльфом марает Вала грязью. – Еще и одна из Нолдор!!! – он отстукивает стопой тяжелый однообразный ритм, призванный подчеркнуть крайнюю степень его негодования. – Эти мерзкие твари принесли мне достаточно проблем! А ты носишься с этой эльфийкой, словно она – величайшая драгоценность! Он вдруг зловеще улыбается, присаживаясь на корточки перед Майроном: – Разве не долг слуги поделиться своей находкой с хозяином? – У нас был уговор! – упрямо протестует Майрон. Внешне он абсолютно спокоен, тогда как внутри него бушует пламя от одной только мысли, что его хозяин может добраться до Галадриэли. Мелькор разочарованно выдыхает и встает, театрально махнув рукой, словно он утомился от неслыханной дерзости своего собеседника. – Надеюсь, Тхури меня не подведет! – он кидает эти слова небрежно, как будто невзначай, но они рассыпаются перед майа неприятными острыми шипами. – Что ты ей поручил? – Майрон вздрагивает и пытается подняться с холодного пола, словно одной силы мысли достаточно, чтобы преодолеть многие лиги, разделяющие его с эльфом. – Оставь это… – Мелькор щелкает пальцами, и Майрон чувствует, как невидимые путы пригвождают его обратно к земле. – У тебя есть более масштабные заботы! Тон Владыки приобретает деловую окраску. Он важно садится на трон и хлопком ладоней фиксирует взгляд майа на себе. Вала всем видом показывает, что больше не намерен тратить драгоценные секунды своего времени на обсуждение таких незначительных вещей, как жизнь одного упрямого эльфа. – Как ты мог заметить, если конечно эта пиявка не высосала тебе весь мозг, – он проводит языком по внутренней стороне щеки, недвусмысленно намекая на определенную форму досуга и самодовольно хихикает, удовлетворенный скабрёзной шуткой, – наши войска сейчас находятся в фазе активных столкновений с силами людей. И, в отличие от тебя, другие командиры не прохлаждаются в сторонке, верно служа моим замыслам. Майрон смотрит на Мелькора с легкой ухмылкой на лице. Они оба знают, что Вала не позволил бы отойти от себя ни на шаг, если бы это не было обоюдовыгодно для них. – Я вернул свою силу! – майа говорит это с вызовом, желая сломать сладостное выражение лица Мелькора. – Поэтому я и закрыл глаза на твои преступления! – угрожающе шепчет Владыка в ответ. – Преступления? – майа фыркает от явного преувеличения. – Как предлагаешь назвать смерть моего любимого дракона и гибель одного из лучших командиров орков? – Вала хитро прищуривается, едва ли выглядя огорченным этими потерями. – Я не убивал… – Майрон пытается возразить, но невидимый удар в живот заставляет его лишь громко застонать от боли. – Именно ты убил их! Только чужими руками! – Мелькор почти кричит, еле сдерживая ярость негодования на своенравность лейтенанта. – Ты выполнишь, что должно, а потом я решу, как поступить с тобой! – Ты же понимаешь, что отправляешь меня на смерть? – Майрон чувствует, как его предательски душат слезы. Он давно не питает иллюзий о личности своего хозяина, но мысль о том, что он без всякого сожаления готов пожертвовать им, все равно приносит боль. – Что такое гибель плоти перед лицом грандиозных планов, Майрон! Наконец-то мы достаточно всколыхнем этот мир! Я давно не чувствовал себя таким счастливым, таким живым! – он говорит это с нескрываемым упоением, тогда как на лице его слуги расцветает гримаса глубокого презрения. Страдания ради страданий никогда не были главной целью Майрона. Он хотел сделать мир лучше, чище, светлее, лишив его элементов хаоса и беспорядка. Капелька боли ради общего процветания всегда виделась ему разумной ценой. Похоже, пришло время проверить ценность собственных убеждений! Погруженный в свои восторженные мысли, Мелькор не замечает, как хитрая ухмылка скользит по лицу Майрона. Воодушевленный своей речью, Вала ослабляет хватку и отпускает майа. – Ступай уже, пока эта прожорливая тварь не спутала мои планы! – он озадаченно хмурится при упоминании Унголиант и ее непокорного нрава. Майрон послушно кивает головой: – Как скажешь, мой господин! – Ты же помнишь о силе добровольной клятвы? – вдруг спрашивает Мелькор, одаривая слугу тонкой ухмылкой. – Конечно, Владыка! – так же лукаво отвечает майа. – Никто не может ее нарушить без последствий! Вала удовлетворенно выдыхает: Ты мой, Майрон! Помни об этом!

***

Мелькор никогда не был наивным. Он был разным: мятежным, злым, честолюбивым, льстивым, обидчивым, эгоистичным, но наивным – никогда! Вернувшись из Пустоты, он долгое время провел в раздумьях, укрывшись от мира в глубокой безжизненной пещере. Его думы были просты и тем не менее являли собой фундаментальные вопросы. Эру даровал ему жизнь, наделил силой, но зачем? Песня была задумана задолго до сотворения материи и его самого. Она была готовым творением, расписанным до мельчайших деталей. Ему и другим Айнур досталась банальная роль исполнителей, не создателей, хотя Эру назвал это именно так – но послушных рабов чужой воли. Все должно было быть пропето в нужных тонах, на необходимых аккордах, согласованно, сдержанно, упорядоченно – одним словом, без всякой внутренней свободы. Мелькор мог бы сравнить себя с художником, которому дали холст с уже очерченными пунктирной линией набросками. Его работа – раскрасить! И, подобно злому художнику, Мелькор с особым ожесточением этот холст разорвал! Он разрушил стройность песни, он извратил мелодию, потому что именно в этом была его независимость. Однако, правда была еще горше на вкус. Оказалось, что за пределами замысла Единого, Мелькор мало что мог. Он подолгу лежал, закрыв глаза, в тщетной попытке представить себе тот мир, который он хотел бы сотворить. Такого мира не существовало! Он видел только пепел, реки крови и нескончаемый хаос отчаяния. Он не знал, что хотел бы увидеть на месте уже существующих констант. Он пробовал, подобно Аулэ, сделать своих собственных существ, наделенных волей и талантами. Вышли орки. Жуткие и страшные существа, которые стали наглядным доказательством немощи Вала. Красота была более недоступна Мелькору, как будто она осталась где-то за горизонтом. Даже близость прекрасного приносила лишь боль и страдания, обжигая плоть подобно Сильмарилям. Он завидовал всем и каждому, потому что у всех и каждого было что-то особое – талант, вера, дружба, сила, любовь – все, что осталось за далекой недостижимой чертой. У Мелькора была только ненависть! Даже Майрон, погрузившись во тьму разложения, не утратил способности создавать. Почему же Эру так несправедливо обошелся именно с ним? Эта мысль всегда наполняет сердце Вала праведным гневом, лишь подтверждая правоту собственных убеждений. Если талант Мелькора разрушать, пусть будет так! Он явит миру свои способности в полной мере! Он уничтожит все, что успеет, пока недалекие Айнур наконец решат вмешаться в судьбу детей Илуватара. Мелькор не наивен и хорошо понимает, что его остановят, но мысль о страданиях, которые он успеет причинить, приятно греет душу. Если мир нельзя создать, значит, его нужно сокрушить. Вала знает, что его в очередной раз свергнут с пьедестала собственных амбиций, но он так же знает, что вернется, потому что в этом тоже есть воля Единого, в этом кроется его непостижимый замысел, уравнивающий чашу весов Средиземья. Теперь, когда его план сработал, он чувствует небывалое воодушевление. Такое сильное, что Мелькор даже готов проявить милосердие. Вала самодовольно потирает руки. Например, он милостиво позволит Майрону лишиться плоти, так и не увидев свою прекрасную эльфийку в потных объятиях своего господина. Это ли не акт его величайшей доброй воли? Он великодушно не будет вмешиваться в ход сражений, позволяя жалким людишкам проявить свою доблесть в борьбе с закаленными тьмой существами. Мелькор самодовольно хихикает. Благодаря воцарившейся ночи и последовавшим за этим похолоданием первые отряды людей, выставленные на защиту своих территорий, были сметены и уничтожены без должного сопротивления. Мелькор облокачивается на спинку трона и закрывает глаза. Его мысленный взор скользит по Средиземью, отмечая каждую деталь. Он видит перед собой Воссоединенное Королевство. Его король погиб несколько дней назад в схватке с Балрогами. Вала удовлетворенно поглаживает ладонью каменный подлокотник. «Людишки, должно быть, жутко растеряны и разбиты», – снисходительно размышляет он. Однако, Мелькор видит иную картину. Владение людей успешно держит осаду, оттеснив войско теней от крепостных стен. Какой-то нуменорец, судя по доспехам, взял на себя руководство осиротевшим королевством. Мелькор с удивлением отмечает, каким уважением и непререкаемым авторитетом пользуется этот чужак среди подданных. Вала сжимает кулаки до хруста: «Клятые утопленники!» Он протяжно выдыхает и открывает глаза. Никто не обещал ему быстрой победы. Этот нуменорец лишь продлит агонию смертных детей Эру. Он снова погружается в бесплотное созерцание, скользя своей тенью по горящему Средиземью. Он видит армию Рохана, во главе с королем Фортхиром, скачущих на помощь соседям. Другая часть войска осталась держать оборону собственных территорий, укрепив стены и защитные рвы. Дружба! Мелькор презрительно ухмыляется: «Что будет стоить эта дружба, когда у людей иссякнут запасы продовольствия, а хилая земля в отсутствии солнца не принесет новых всходов?» Его забавляет наивность Айнур, граничащая с равнодушием. Каждый день их блаженного промедления приближает верную смерть людей. Отчасти он даже встревожен отсутствием каких-либо новостей от них. Неужели в этот раз Манвэ не удостоит его своим отчаянным наставлением? А Варда? Неужели не захочет пронзить его остротой своей ненависти? Никаких угроз, уступок, разговоров по душам? Признаться, их молчание разочаровывает. Как будто он настолько незначителен, что не заслуживает даже упрека из их сладкоречивых уст! Желчь медленно разливается по венам Мелькора, он душит в себе растущую ярость, старательно примеряя на себя роль беспристрастного наблюдателя. Теперь он обращает свой взор в сторону лагеря нуменорцев. Людишки здесь, кажется, чувствуют себя гораздо комфортнее. Мелькор ударяет кулаком по столу: «Проклятые Эарендиль и его род!» Он жадно облизывает губы, при виде одного из Сильмарилей, который жалкий полуэльф водрузил себе на голову, чтобы освещать путь войску. Приободренные светом камня, нуменорцы не только удерживают рубежи, но и умудряются наносить сокрушительные удары по его армии. Мелькор соскакивает с трона, не в силах выносить эту пытку чужим успехом. Как назло, мерзкая Унголиант тоже оказалась там. Влекомая сиянием Сильмариля как единственного источника света, она пожирает все на своем пути в отчаянной попытке добраться до камня. Вала начинает ходить взад-вперед, досадливо покусывая нижнюю губу. Паучиха грозит стать серьезной проблемой, если Майрон вовремя не устранит ее. Мелькор непроизвольно вздрагивает, когда вспоминает свое позорное бегство от этой твари. Унголиант мстительна и кровожадна. Ее нельзя недооценивать. Она доберется и до него, желая отомстить за прошлое предательство. «С одной стороны, – рассуждает он сам с собой, – гибель Сильмариля была бы как нельзя кстати и своевременна, чтобы ослабить мощь Нуменора, но с другой…». Вала плотоядно облизывает губы, понимая, что гибель камня не входит в его планы. На какое-то время Мелькор погружается в странное состояние – что-то среднее между сном и грезами – и вспоминает свою корону, украшенную светящимися драгоценностями. Он представляет, как снова овладевает этим сокровищем, пусть даже два других утеряны безвозвратно. Даже один камень был бы способен озарить его жизнь своим блеском, стать символом его победы, наградой, знаменующей его возвращение. Слюна тонкой струйкой скатывается с уголка нижней губы Мелькора, вырывая его из блаженных фантазий. Он хмурится от собственной взбалмошности и стыдливо вытирает рот рукой, возвращая своим чертам сосредоточенность и собранность. Вала снова погружается в созерцательность, скользя по разнообразным территориям Средиземья, с удовлетворением отмечая царящие тут и там хаос и отчаяние – разграбленные дома и деревни, затоптанные тяжелыми сапогами поля, разрушенные переправы через реки – словом, идеальное видение отвергнувшего его мира. Он тихонько потряхивает пальцами в воздухе, и земля, от запада до востока, отвечает ему приветственной вибрацией. Он выдыхает с силой воздух из легких, и горы в ответ игриво сбрасывают с себя камни, заваливая тракты огромными валунами. Мелькор смеется над наивностью людей, бьющихся с ветряными мельницами. Его нельзя убить, не разрушив саму Арду до основания. Сам Эру никогда не посмеет сломать такой привычный и любимый им мир. Его смех эхом разносится по убежищу, сотрясая толстые стены пещеры. Вала садится на каменный пол и с удовлетворением поглаживает прохладную гладь горной породы под ним. Он чувствует этот сладкий вкус удовлетворения, который приторным медом наполняет его рот, забивая рецепторы патокой лживых иллюзий.

***

На поле боя царит страшная неразбериха. Почва взрыта тысячами ног, которые безуспешно пытаются втоптать противника в объятия холодной мертвой земли. – Доложите обстановку! – Майрон рявкает на Болдога, уже порядком устав от царящей вокруг вакханалии шума и беспорядков. – Почему мы отступаем? – он смотрит на орка с лихорадочным раздражением. Его рука, крепко сжимающая палаш, нещадно зудит, требуя крови. – Эта тварь… – стыдливо мямлит Болдог. – Она выползла в разгар битвы… Она не слушается приказов… Майрон смеется в ответ на эти лепечущие заявления: – Может, ты просто не внушаешь ей страха? Он игриво выгибает бровь и с нескрываемым отвращением отворачивается от орка: – Я разберусь! Он бросает слова через плечо так небрежно, как будто речь идет о чем-то незначительном. Болдог кивает головой, слишком расторопно, слишком энергично. – Отходим! Майа слышит голос орка за своей спиной, но его мысли уже очень далеко от этого места и проблем армии Мелькора. Он медленно идет вперед, наконец позволяя себе подумать о ней. Майрон представляет ее у моря, в светлом длинном платье, с небрежно собранными на затылке волосами, которые лениво ласкает легкий ветерок. Он видит, как лучи заходящего солнца золотят ее тонкие, выбившиеся из общей длины пряди. Никакого света в этом мире больше нет, но в его фантазиях закатный отблеск одаривает Галадриэль своим мягким теплом. Он внимательно вглядывается в ее фигуру, в прелестно округлившийся живот, в мягкость черт лица, которые характерны только для женщин, носящих под сердцем бесценный дар. Он мысленно тянет к ней руку, в глупом желании коснуться ее, провести пальцем по ее губам, запечатлеть ее контуры мозолистыми подушечками, впитать ее образ через кожу, но, конечно, это невозможно. В реальном мире Галадриэль, наверняка, пробирается сквозь полчища разнообразных тварей, едва ли давая отдых своему мечу. Майрон вновь представляет ее, но уже бледную, уставшую, грязную, со спутанными волосами. Однако, непреклонная ярость ее лица приятно согревает его сердце. Он улыбается про себя, любуясь своим свирепым упрямым эльфом. Неожиданно он вспоминает Мелькора. Мысль о нем вызывает привкус пепла во рту. Когда-то Майрон опрометчиво сказал Галадриэли, что не способен предать того, кому принес клятву. Он помнит, как нахмурились ее брови от горького осознания этой истины. Однако, теперь клятва приобрела иной смысл. Разве не примечательно, что иногда, чтобы разорвать узы и стать свободным, нужно лишь крепче затянуть поводок вокруг шеи? Пока он идет по беснующемуся полю, он едва ли замечает изменения, происходящие с его телом. Кажется, что его кожа с каждым шагом становится все прозрачнее. Она истончается под давлением его духа, страстно рвущегося наружу. Его палаш выглядит ненужной детской игрушкой по сравнению с силой, заключенной в кости и кожу смертной плоти. Майа лукаво оглядывает свое оружие и беззастенчиво бросает его на землю, чувствуя, что оно больше ему никогда не пригодится. Одежда на нем начинает тихонько тлеть, оголяя жар плоти, но Майрона это уже мало заботит. Он концентрирует всю свою энергию в руках – в его творцах прекрасного – чтобы сделать последнее достойное деяние, не изменив своему Владыке и не предав самого себя. У Ариэн и Тилиона не было ни единого шанса перед Унголиант, потому что они не знали главного. Чтобы увидеть свет, нужно сначала коснуться тьмы. Не избегать ее, не бороться с ней, а позволить ей заполнить себя – дать этой тьме увлечь душу в самую темную бездну, чтобы потом оттолкнуться ото дна и снова выплыть на свет. Он ухмыляется довольный собственным каламбуром, пока его кожа начинает отчаянно трескаться рваными неровными краями. Его рот наполняется горячей кровью, он вытирает губы тыльной стороной ладони и с удивлением обнаруживает, что она красная. Он жмурится, думая, что это мгла крадет цвет, но он сам стал почти как пламя, его света достаточно, чтобы разглядеть оттенки. Кровь красная. Эта деталь что-то ломает в его хладнокровном настрое. Он вдруг ощущает себя безмерно старым, каким и является на самом деле, но груз прожитых тысячелетий никогда так сильно не давил на его плечи, как в это короткое мгновение перед схваткой. Майрон напрягает голосовые связки, пока они еще не развалились на куски бесформенного мяса под гнетом его неукротимого духа. – Эй ты? – он лукаво щурится, поравнявшись с гигантской паучихой. Признаться, он никогда прежде не видел существо подобных размеров. Она кажется огромной. Ее гигантские мохнатые ноги и брюхо заслоняют собой другую половину поля. Он знает, что за ней находится войско Нуменора, или то, что от него осталось. Он также знает, что как только Унголиант закончит здесь, ее голод не притупится, а только возрастет. Чем больше пищи она поглощает, тем сильнее растет ее аппетит, который не может умерить даже свет. – Оглянись, обжора! – смеется Майрон. Он вздымает руки кверху, которые уже почти растаяли под воздействием внутреннего пламени, оставив лишь едва заметные очертания, и закручивает возле паучихи ветряные воронки. Они поднимают в воздух комья земли и обломки оружия, которые майа прицельно направляет в чудовище, стремясь привлечь к себе внимание. – Кто смеет меня отвлекать? – чудовище гортанно ревет и оборачивается на назойливый звук. Из ее пасти торчит обрубок руки – очевидное свидетельство прерванного пиршества. – За кем охотишься? – Майрон явно веселится. Небольшой просвет, вызванный движением Унголиант, открывает майа вид на положение противоборствующей стороны. Он видит людей, пытающихся безуспешно отойти от паучихи на безопасное расстояние, но тонкие нити сетей, наброшенные на них, не оставляют нуменорцам ни малейшего шанса – каждое движение только еще больше впутывает людей в ловкую паутину. Однако, его внимание привлекают не они. Майрон видит яркий свет, кажущийся почти чужеродным в этой кромешной тьме, он исходит от эльфа. Майа вглядывается в знакомые черты лица и признает в нем Элронда. Паучиха тоже заприметила сияющий камень и жадно хочет его себе. Она уже окрутила свою жертву липкой завесой и издает характерный шипящий звук в сладостном предвкушении. – Бегите! – Майрон действует скорее импульсивно, чем обдуманно. Он всегда недолюбливал Элронда. Если быть честным, то даже презирал, но перед ним единственный друг Галадриэли, и он знает, что скоро ей потребуется плечо, на которое она сможет опереться. Это его подарок ей! Последнее, что он может сделать. Майрон щелкает огненным пальцем, высекая нежную искру и отправляет ее в центр сплетённых цепей Унголиант. Паутина вспыхивает синим пламенем в месте, где ее коснулась искра, натяжение нитей ослабевает, давая пленникам сетей возможность подняться. Майа не приходится повторять дважды: люди пользуются этим шансом и начинают стремительно отступать. Майрон видит удивленное лицо Элронда, его легкое замешательство, но он лишь подмигивает ему в ответ, не желая отвлекаться на обмен любезностями. – Как ты смеешь! – взвизгивает паучиха и бросается на наглеца, разевая свои ненасытные челюсти. Ее мохнатые ноги тянутся к майа, стремясь схватить и притянуть ближе. Майрон не сопротивляется, позволяя плоти холодных конечностей обжечься его светом. Паучиха издает стон боли, но не бросает свою жертву, завороженная светом, который становится невыносимым в своей интенсивности. Весь смертный облик майа давно оплавился и сполз с него обугленными лохмотьями, оставив один непокоренный дух. Пламя нещадно выжигает глаза Унголиант, она ослеплена ненавистным потоком света, поэтому идет за своим базовым инстинктом – поглотить любое свечение, загасить, потушить, низвести. Майрон уже очень долго не чувствовал себя таким сильным и таким свободным, как в этот краткий миг господства его природы над бренной оболочкой. Он тянет к паучихе незримые руки, которые пылают смертельным огнем. Унголиант слишком поздно понимает, что это ловушка. Она не хищник, а очередная, обманутая собственной иллюзией жертва. Майрон не может не рассмеяться, празднуя успех своего подлога. Он с силой хватает паучиху за челюсти и разжимает их с характерным хрустом рвущейся плоти. Чудовище усиливает давление своих конечностей, стремясь раздавить искрящееся пламя перед ней. Ее челюсти тянутся к майа, в безумном желании проглотить. Майрон совсем не противится этому, вливая в громадное тело Унголиант потоки своего свирепого сияния, пока раздутое брюхо паука не лопается от силы натяжения. В этот момент долина Вестфолда озаряется гигантской вспышкой холодного голубоватого света. Она сотрясает землю с такой силой, что многочисленные войска Нуменора и Мелькора по обе стороны от взрыва бессильно падают на землю, словно они шахматные фигурки, сброшенные с доски разъяренной рукой. За всплеском энергии следует неестественная тишина. Кажется, что все живое вымерло за эти несколько секунд торжества обжигающего морозом света. И только далекий утробный крик эльфийки пронзает это пустынное пространство своей обреченной болью. А, может, это вовсе и не крик, а игра шаловливого ветра, прилетевшего в эти окутанные тьмой территории с моря, яростного и могучего в своей одинокой скорби…

***

Мелькор чувствует неестественную дрожь земли, вызванную мощным всплеском силы. Не его силы. В последние пару дней его мучают приступы удушающей злобы. Тхурингветиль пала от рук низкой эльфийки. Мелькор рычит в тишине укрытия, ощущая горькую желчь негодования на языке. Он искренне недоумевает, как его многочисленные, известные своей свирепостью слуги не смогли одолеть одну из Нолдор! Его собственное жалкое противостояние с Финголфином мгновенно всплывает в памяти, как будто это было вчера. Он гасит в себе болезненные воспоминания, но на место одних тревог приходят другие. Майрон… Он снова его подвел… Его лучший лейтенант… С упрямой гордостью… Мелькор сжимает ладони с такой злобой, что кости пальцев грозят раскрошиться от прилагаемых усилий. «Ничего страшного, – утешает себя Вала, – я верну майа плоть и доберусь до этой проклятой эльфийки! С него я сниму кожу, а ее доведу до исступления своим членом!» Мелькор ухмыляется этой маленькой мелочной мести: «Я заклеймлю каждую часть ее тела на глазах этого недоумка…» Мелькор слишком возбужден, чтобы думать о чем-то другом. Ему нужен этот эльф! Прямо сейчас! Вала закрывает глаза, чтобы поискать выжившую Нолдор, но его внимание привлекают двое странных путников. Два человека неспешно бредут по одному из хребтов Карадраса. Один из них почти старик с длинными седыми волосами и такой же бородой, другой – его полная противоположность – молодой и черноволосый. Они не выглядят сбившимися с пути, скорее, наоборот, это намеренный визит. Мелькор самодовольно ухмыляется: «Людишки пришли на переговоры». Он так сбит с толку этим визитом, что даже забывает о Майроне и своих недавних планах относительно Галадриэли. Обычно крайне осторожный, Вала проявляет непростительную беспечность. Он выходит из своего убежища на широкий уступ, чтобы злорадно поприветствовать наглецов. – Кто такие? – самодовольно произносит он, сквозь завывания ветра. Посох одного из них светится тусклым светом, освещая путникам дорогу. Мелькор прищуривается и ухмыляется своей догадке: – Волшебник, значит! Седой старец вежливо склоняет голову, представляясь: – Олорин! – А ты? – любопытствует Мелькор, оглядывая черноволосого спутника мага. –Я? – человек высокомерно вздергивает головой. – Турин, сын Хурина! Вала усмехается в ответ, а потом и вовсе начинает громко хохотать. – Я подумал, вы пришли договариваться, – он игриво подмигивает молодому, – а вы пришли мстить! Его голос тут же меняет тональность, становясь зловещим: – Или ты желаешь повторить судьбу отца? Вала подходит ближе, с интересом рассматривая визитера: – Я могу организовать тебе место в первом ряду. Ты сможешь увидеть падение Средиземья собственными глазами. – Я убью тебя! – холодно отвечает Турин. Ты? – бровь Мелькора выгибается в презрительной гримасе. – Стоит мне щелкнуть пальцами и все окрестности заполнятся моими слугами. Ты даже не успеешь взмахнуть мечом, как отправишься околевать в ущелье за своей спиной. – Щелкни! – дерзко фыркает Турин. В этот момент камни вокруг собеседников оживают, обнажая многочисленные топоры. – Выродки Аулэ пожаловали! – Мелькор оглядывает ряды гномов, злобно косящихся в его сторону из-под мохнатых бровей. – Думаете, мне стоит испугаться… – Вала намеренно говорит это жалобным голосом, пока осторожно пятится к своему логову. Собственная беспечность оставила его один на один с визитерами без всякого оружия, и теперь он намерен это исправить. Он аккуратно шевелит пальцами, призывая к уступу своих верных подданных – драконов. Протяжный характерный шелест не заставляет себя долго ждать. На выручку Мелькору уже спешат две крылатые туши, готовясь исторгнуть из себя огненные облака. Появление драконов отвлекает внимание пришельцев от Вала. Олорин крайне своевременно ударяет посохом по камню, выбрасывая пучок света, чтобы отразить атаку огнедышащих тварей. Его луч сталкивается с яростным пламенем в собственной неутомимой схватке. От усилия майа падает на колени, не в силах выдержать такое колоссальное давление энергии. Мелькор с лукавой улыбкой разворачивается ко входу в пещеру, в надежде укрыться от непрошеных гостей, но его движение встречает чья-то сильная ладонь. Глаза Мелькора расширяются от ужаса, когда он видит перед собой одного из Айнур. – Тулкас! – едва слышно выдыхает он, пока тяжелая рука берет его за грудки. – Давненько не виделись! – улыбается самый младший Вала, пока его сжатый кулак достигает лица Мелькора и одним мощным ударом разбивает ему губы и нос. Мелькор падает на землю, сбитый с толку этим неожиданным нападением. Удар его спины о твердую плиту уступа провоцирует камнепад. Огромные валуны начинают свое стремительное движение по хребту, грозясь раздавить все живое. Гномы кидаются в рассыпную, но голос Олорина останавливает их. – Проверьте гору, – кричит майа, заглушая рев и грохот булыжников. Он и Турин удерживают драконов, не давая им добраться до своего Владыки. Меж тем камнепад лишь усиливается. Угрюмая гора дрожит, словно ее бьет в ознобе. Кажется, что в этой тряске она скоро сползет со своих пиков, сровнявшись с землей. – Хочешь ударить еще? – самодовольно шепчет Мелькор. Он поднимается с земли, вытирая черную кровь с разбитого лица, а затем топает ногой, заставляя плиты под ним прийти в движение. Уступ больше не выглядит надёжным, он трескается и расползается по швам, будто ему тесно в этом замкнутой одежде скал. Тем временем гномы выстраиваются в цепочку, удерживая друг друга от неизбежного падения. Их нестройная линия уходит корнями в убежище Властелина. – Проверьте гору! – надрывается Олорин. Ответом на его наказ становится зыбкое эхо бесстрастной мелодии, которая резонирует с каменными плитами, выискивая их слабые места. – Скоро будет обвал! – встревоженно орёт Дурин VII. – Карадрас похоронит нас, если мы не уберемся отсюда! Мелькор слышит панику в голосах его противников. Сомнения и страхи других – музыка для его ушей. Он самодовольно оглядывается вокруг, с улыбкой наблюдая за созданным им хаосом. Один из драконов пробился через силовой луч Олорина и уже кружит над Мелькором, пытаясь забрать своего хозяина с уступа. Вала тянет руку к лапе чудовища, но другая рука, более сильная и мощная, опережает его и сжимает кулак вокруг чешуйчатой сухой кожи. Дракон ревет от боли и извергает из себя пламя, но Тулкас не оставляет ему ни малейшего шанса. Он удерживает монстра голыми руками, а затем бьет крылатое тело о камни. Огненное облако накрывает уступ своими испарениями и скрывает от глаз Мелькора противников. Он находит в этом подходящее время для незаметного отхода, но ему едва ли удается сделать хоть шаг. – Я не дам тебе уйти безнаказанно! Турин, сын Хурина, встает перед ним, злобно оглядывая Вала снизу-вверх. – Ты, жалкий человечишка, вряд ли сможешь мне помешать! – Мелькор снисходительно ухмыляется и вновь топает ногой. Плита на которой стоят Вала и человек раскалывается под ними надвое. Та часть, на которой стоит Мелькор, остается неподвижной, тогда как другая – та, на которой Турин, – начинает бессовестно сползать в ущелье. – Прощай, проклятый! – презрительно фыркает Вала в лицо мужчине. Глаза Турина округляются, когда он понимает, что сейчас упадет, но паника длится короткое мгновение. Его меч, приросший руке, теперь загорается странным красно-синем пламенем. Уже падая с дребезжащего уступа, человек швыряет свое оружие подобно копью. Острый клинок попадает прицельно в грудь Мелькору, но его инерции не хватает, чтобы серьезно ранить Владыку. Он лишь неглубоко царапает его кожу на груди, которую Вала опрометчиво не защитил никаким доспехом, будучи уверенным в безопасности своего убежища. Мелькор с любопытством смотрит на рану, не осознавая в полной степени произошедшей катастрофы. Меч жалобно звякает, падая на камень, и ломается пополам. Вала не может скрыть своей радости, наблюдая за тщетными попытками наивных существ остановить его. Мелькор ищет глазами Тулкаса, чтобы насладиться триумфом в полной мере. Карадрас жалобно стонет, постепенно сползая к земле. В поднятом облаке пыли почти невозможно нечего рассмотреть. Этим пользуется другой Вала. Он подкрадывается к Мелькору и вновь хватает его за грудки. Тулкас поднимает соперника над собой и держит в таком положении какое-то время, словно хочет его внимательно рассмотреть. Мелькор пытается высвободиться из хватки сильных рук, нелепо барахтаясь в воздухе, но этот Айну всегда славился физической силой. – Прощай! – весело подмигивает Тулкас и швыряет Вала с уступа. Мелькор летит в бездну ущелья. Он искренне недоумевает, как кто-то может наивно рассчитывать избавиться от него таким образом, пока его взгляд не падает на грудь. За несколько минут небольшая царапина порядком разрослась и успела загноиться. Ее темные рваные края похожи на ноги паука, они прядут паутину и ловко раскидывают свою сеть по всему телу. Он чувствует, как вся ненависть, вложенная им в проклятье рода Хурина, теперь растекается по нему, вызывая кипение черной крови. – Проклятый Гуртанг! – выдыхает Мелькор, когда фрагменты другой жизни, полной боли и страданий, наполняют его внутренний взор. Это выглядит странно, как будто чужое сознание вытесняет его собственное, замещая его воспоминания своими. Черные всполохи на коже между тем всё растут, пожирая ткани плоти Мелькора. Падение кажется неестественно долгим, намеренно растянутым во времени, пока Вала продолжают атаковать обрывки странных видений. Он видит, как чьи-то умелые руки латают обломки меча под спокойную тихую песню грез. Эта песня про клятву, что может разбить только смерть. Эта песня про долг, который необходимо исполнить. Эта песня про свободу, которую можно обрести. «Майрон…» – Мелькор выдыхает это имя, пузырящимся от темной крови ртом. Его собственное проклятие пульсирует под кожей, заполняя собой каждую пору, каждую клетку его истерзанной плоти. Тело Вала наконец достигает самого дна. Оно тяжело ударяется о камни и рассыпается на куски. Поверженный Властелин, зашитый в саму ткань Арды, торжественно возвращается домой. Раздробленный на части, он каменеет, застывает подобно булыжнику, источая бесплодные, не имеющие силу проклятия. Карадрас отдает ему последние почести, обваливаясь толстыми уродливыми глыбами, погребая Мелькора в холодной ласке земли. Последнее, что чувствует Вала, перед тем как сознание окончательно покидает его, горький вкус пепла на уже неподвижных, застывающих в немой злобе губах.