цена мечты

Ницца встретила Утау ослепительным, почти болезненным сиянием Лазурного берега. После серого, пропитанного тревогой Парижа, этот город казался слишком живым, слишком жизнерадостным для той драмы, что разыгрывалась в душе певицы. Утау стояла на открытой террасе отеля, вдыхая соленый воздух, смешанный с ароматом цветущих олеандров.Её рука, скрытая в складках широкого шелкового халата, непроизвольно легла на живот. Прямо сейчас там, в тишине и темноте, билось еще одно сердце. Крошечное, беззащитное, наполовину принадлежащее человеку, которого она заставила себя возненавидеть. «Тсукиёми всегда принимали решения за других», — слова Икуто, сказанные ночью по телефону, всё еще звенели в ушах, как пощечина. Утау закрыла глаза. Она вспомнила Кукая в том саду — его растерянное лицо, его «соринку в глазу» и то, как он пытался улыбнуться Харуто сквозь невыносимую боль. Она поняла, что если сейчас уничтожит этого ребенка, она окончательно уничтожит и ту часть себя, которая умеет любить.Она взяла телефон. Пальцы больше не дрожали. Она набрала короткое сообщение Икуто: «Икуто, ты победил. Я не смогу этого сделать. Я оставлю ребенка. Но мое условие остается в силе: Кукай не должен знать. Совсем. Пожалуйста, брат... будь на моей стороне. Помоги мне сохранить это в тайне, пока я не закончу тур». Ответ пришел почти мгновенно, словно Икуто всё это время сидел на том же балконе в Японии, глядя на рассвет. «Я знал, что ты примешь верное решение. Я рядом, Утау. Можешь на меня рассчитывать. С этого момента это наша общая тайна. Я ничего ему не скажу, даже если он будет требовать ответов. Береги себя и маленького Тсукиёми». Утау выдохнула, и этот вздох был похож на первый глоток воздуха после долгого погружения под воду. Тяжесть, давившая на грудь в Париже, немного отступила. Теперь она была не одна. У неё был Икуто. — Утау, ты здесь? — Юкари Санджо вошла на террасу, её каблуки сухо постукивали по плитке. Она выглядела безупречно, как и всегда, но в её глазах читалось скрытое беспокойство. — Ты приняла решение? Нам нужно подтверждать запись в клинику или...Утау повернулась к ней. На её лице впервые за долгое время появилась слабая, но настоящая улыбка — та самая, которую видела только семья. — Отменяйте запись, Юкари-сан. Я оставляю малыша. Юкари на мгновение замерла, её рука, поправляющая очки, дрогнула. Она медленно выдохнула, и напряжение в её плечах заметно спало. — Я рада это слышать, Утау, — серьезно произнесла она. — Это правильный выбор, хотя он и самый трудный. Твой брат... он знает? — Да. Икуто на моей стороне. Он обещал ничего не говорить Кукаю. Мы справимся. Юкари подошла ближе и оперлась на перила рядом с ней. Её профессиональный ум уже начал выстраивать сложную шахматную партию. — Хорошо. Слушай меня внимательно, — тон Санджо снова стал деловым. — Раз мы идем по этому пути, нам нужно быть в два раза осторожнее. С сегодняшнего дня я полностью меняю твой райдер. Никакого алкоголя на приемах, больше белка, дневной сон в обязательном порядке. Я договорюсь с костюмерами в Ницце: мы скажем, что твоя кожа стала слишком чувствительной, поэтому нам нужны только натуральные, летящие ткани и никаких тугих корсетов. Мы назовем это «возвращением к истокам» или «эфирным образом». Утау слушала её, чувствуя странную благодарность. Юкари-сан была готова пойти на обман всего мира шоу-бизнеса ради неё. — А Кукай? — тихо спросила Утау, глядя на море. — Он ведь может увидеть фото в прессе... — Я буду лично одобрять каждый снимок, — отрезала Юкари. — Ретушь, правильный ракурс, свет. Для него ты останешься недосягаемой, холодной Утау Хошиной, которая покоряет мир. Он будет видеть только твой успех и свою «вину» перед тобой. Это жестоко, но это единственный способ дать ему спокойно работать в сборной. Утау кивнула. Она знала, что за эту тайну придется платить одиночеством, но теперь внутри неё был смысл, ради которого стоило терпеть. «Да вру я, Кукай, что не люблю тебя», — подумала она, поглаживая живот. — «Я люблю тебя так сильно, что готова позволить тебе ненавидеть меня, лишь бы ты стал тем, кем мечтал. И однажды я расскажу нашему ребенку, какой у него замечательный и сильный отец». Икуто сидел в глубоком кресле на балконе, и только тусклый свет смартфона выхватывал из темноты его застывшее, словно высеченное из камня, лицо. На его коленях, завернутый в мягкий плед, крепко спал Харуто, уткнувшись носом в домашнюю футболку отца. Малыш изредка причмокивал во сне, не подозревая, что прямо сейчас в Вене его тетя ведет свою самую отчаянную битву.Икуто не отрывал взгляда от экрана. Он видел, как Утау вышла на сцену — величественная, пугающе прекрасная в этом тяжелом изумрудном бархате. Для миллионов фанатов это был «эфирный образ», но Икуто, знавший правду, видел каждый миллиметр фальши. Он видел, как она осторожно распределяет вес, как бережет дыхание, как её пальцы в кружевной перчатке то и дело ищут опору в микрофонной стойке. «Ты играешь с огнем, Утау...» — пронеслось в его голове. — «Твой голос звенит не от силы, а от чистого упрямства Тсукиёми». Когда зазвучали финальные аккорды баллады, Икуто невольно подался вперед. Он заметил, как побледнело лицо сестры, как её рука непроизвольно легла на живот под складками пышной юбки — инстинктивный, защитный жест, который выдал её с головой. На самой высокой ноте звук внезапно оборвался. Микрофон с грохотом упал на пол, а Утау медленно, почти грациозно, начала оседать, утопая в метрах бархата. — Утау! — хрипло выдохнул Икуто, и его пальцы до хруста сжали корпус телефона. Харуто вздрогнул от резкого звука, заворочался, и Икуто тут же замер, инстинктивно прижимая сына к себе, стараясь не выдать своей паники.Трансляция превратилась в хаос: крики в зале, бегущие тени охраны, а затем — черный экран.Он мгновенно набрал номер Юкари, но в трубке звучали лишь длинные, издевательские гудки. Икуто чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Он обещал сестре молчать, но сейчас, глядя на этот черный экран, он понимал, что её ложь чуть не стоила ей жизни.В этот момент за его спиной открылась дверь балкона. Аму стояла в проеме, кутаясь в теплый халат. Её лицо было белее мела, а в руках она сжимала свой телефон, где лента новостей уже взрывалась заголовками о падении Хошины. — Икуто... — прошептала она, глядя на его застывшую фигуру. — Я видела эфир. Врачи говорят... говорят, что она потеряла сознание от переутомления. Икуто, почему она была в таком странном платье? Она... она ведь скрывает что-то серьезное, да? Икуто молча смотрел на жену. Он видел в её глазах ту же тревогу, что терзала его самого. Он знал: сейчас на базе сборной Кукай сходит с ума от такой же неизвестности, строя догадки о болезнях и истощении. — Она скрывает правду, Аму, — негромко ответил Икуто, и в его голосе прорезалась опасная сталь. — И эта правда только что чуть не убила её на глазах у всего мира. Он поднялся, осторожно перекладывая спящего Харуто на руки подошедшей Аму. — Мне нужно позвонить Юкари еще раз. Если она не ответит через пять минут, я лечу в Вену. И плевать на все её клятвы о секретности. Юкари Санджо сидела на пластиковом стуле в стерильно-белом коридоре венской клиники. Она всё ещё была в том же строгом костюме, но её идеальная укладка слегка растрепалась, а очки сползли на переносицу. На её коленях лежал смартфон, который вибрировал, не умолкая, последние двадцать минут.Когда на экране снова высветилось имя «Икуто», Юкари глубоко вздохнула, потирая виски. Она знала, что этот разговор будет самым тяжелым за всю её карьеру. Она нажала на кнопку приема и прижала трубку к уху, не дожидаясь вопроса. — Она жива, Икуто, — голос Юкари прозвучал глухо, с хрипотцой от усталости. — И с ребёнком всё в порядке. На том конце провода повисла тяжелая, звенящая тишина. Юкари почти физически чувствовала, как Икуто в Японии медленно выдыхает скопившееся в легких напряжение. — Что произошло? — наконец спросил он, и его голос был пугающе тихим. — Я видел эфир. Она рухнула как подкошенная. — Организм не обманешь, — Юкари горько усмехнулась, глядя на закрытую дверь палаты. — Пятый месяц, Икуто. Она работает на износ, таскает на себе эти пятикилограммовые платья-коконы, дышит сценическим дымом и почти не ест из-за токсикоза, который так и не прошел. В зале было душно, корсет — хоть я и просила сделать его свободнее — всё равно давил. Давление упало, и она просто отключилась. — Юкари, это безумие, — в голосе Икуто прорезалась сталь. — Вы обе сошли с ума. Она могла потерять его прямо там, на сцене. — Ты думаешь, я этого не знаю?! — Юкари внезапно сорвалась на шепот, полный ярости. — Я менеджер, а не тюремщик! Она упрямая, как сто чертей. Она Тсукиёми, Икуто! Она твердит, что должна допеть тур, чтобы у Кукая не было повода сомневаться в её «холодности». Она хочет, чтобы он видел её успех, а не её живот. Юкари замолчала, поправляя очки дрожащей рукой. — Послушай, — продолжила она тише. — Врачи настаивают на госпитализации. Я отменила следующие два концерта, официально списав всё на «острую анемию и физическое истощение». Пресса уже роет землю. Кукай... он звонил? — Нет, — коротко ответил Икуто. — Но я знаю его. Он видел, как она схватилась за живот. Он думает, что она смертельно больна. Он уже, скорее всего, в пути к аэропорту. Юкари закрыла глаза, прислонившись затылком к холодной стене клиники. — Если он приедет сюда и увидит её в этой палате... наша легенда о «независимой Хошине» рассыплется в прах. Икуто, что мне делать?