колыбелньая для двоих

Выписка из венской клиники проходила в атмосфере странного, почти пугающего затишья. Утау сидела на краю уже заправленной кровати, глядя на свои бледные руки. Синяки от капельниц на локтевых сгибах постепенно желтели — немые свидетели трёх дней борьбы за жизнь, которую она едва не погубила своим упрямством.Эти три дня под надзором врачей и датчиков КТГ стали для неё временем горького протрезвления. Каждый глухой удар маленького сердца на мониторе, напоминающий топот крохотных копыт, отдавался в её душе колокольным звоном вины. Она вспомнила, как еще неделю назад стягивала живот корсетами, чтобы отработать концерт, как игнорировала головокружение ради идеального высокого «до». В стенах корпорации «Пасха» её с детства учили, что слабость — это грех, а личные чувства — лишь мусор, мешающий добыче Эмбриона. Но сейчас, глядя на стерильно-белые стены, она понимала: «Пасха» забрала у неё детство, но она не позволит им забрать это крошечное будущее.Юкари Санджо, как всегда безупречная, в строгом сером костюме, заканчивала собирать документы. Она была на стороне Утау с тех самых пор, когда та ещё была инструментом в руках лабораторий «Пасха». Юкари знала цену успеха в этой компании — она сама годами выжигала в себе человечность ради карьеры. Но вид Утау, упавшей в обморок прямо на сцене, что-то надломил даже в ней. — Ты вернешься на сцену, когда будешь готова, Утау, — твердо сказала Юкари, поправляя очки. — Я уже переговорила с лейблом и юристами. Мы подаем это как «творческий отпуск по состоянию здоровья». Я сохранила твои контракты и рекламные обязательства, переведя их в режим ожидания. Твое имя останется в топах, я об этом позабочусь. А теперь — пора домой. Хватит с нас этой австрийской стерильности. Утау кивнула, но её мысли были далеко. Она взяла телефон. Экран обжег глаза яркостью. Она знала, что этот шаг отрежет ей путь назад, к той безупречной и холодной «черной алмазной» диве, которой её хотели видеть фанаты и продюсеры. «Я всегда пела о том, что нужно быть сильными. Я строила из себя ледяную королеву, для которой карьера и сцена — это всё. Но пришло время спеть песню, в которой не будет фальшивых нот.Мой недавний обморок в Вене и внезапная пауза в туре — это не просто усталость. Я долго скрывала это, кутаясь в тяжелые сценические наряды и корсеты, потому что боялась. Боялась за него, боялась за свою свободу, боялась разрушить чью-то идеальную мечту.Я беременна. Идет пятый месяц.Всё это время я называла любовь «балластом», чтобы не мешать дорогому мне человеку сиять в его деле. Я хотела, чтобы он летел высоко, не зная, что я ношу под сердцем наше общее продолжение. Я лгала себе и вам, пытаясь доказать, что справлюсь сама. Но те дни, что я провела в клинике, слушая стук крошечного сердца на мониторе, изменили всё.Этот ребенок — не ошибка и не препятствие. Это моя самая главная мелодия.Я возвращаюсь домой к человеку, которого люблю. Его имя останется тайной — мы слишком долго жили под светом софитов, и теперь я хочу защитить ту тишину, которая у нас осталась.» Частный джет плавно шел на снижение, но Утау казалось, что она падает в бездну. В салоне, пахнущем дорогой кожей и антисептиком, она была заперта наедине с миллионами голосов, которые кричали из её смартфона.Экран обжигал пальцы. Лента новостей превратилась в поле боя. Хэштег #UtauSecret возглавил мировые тренды, и то, что там писали, заставляло волосы на затылке шевелиться. «Пятый месяц? Пять месяцев назад Утау и Икуто выступали на одном закрытом вечере в Вене!» — гласил пост в популярном блоге «Eye on Stars». — «Корпорация «Пасха» годами лепила из них идеальных сирот-родственников, но посмотрите на эти кадры. Между ними никогда не было братской любви. Это страсть, которую скрывали за семейными узами. Ребенок — от Икуто! Она назвала любовь «балластом», потому что их связь — это табу, которое разрушит его репутацию скрипача с мировым именем!» Утау горько усмехнулась, чувствуя, как внутри всё сжимается от абсурдности ситуации. Эти люди не знали ничего. Они не знали, что Икуто и Аму женаты уже семь лет. Они не видели, как Икуто укачивает своего двухлетнего сына Харуто, когда тот капризничает по ночам. Для всего мира Икуто был «таинственным братом», а для неё — единственным человеком, который знал, чью именно фамилию должен носить её ребенок. «Если это не Икуто, то кто? — бесновались комментаторы. — Кто тот счастливчик, ради которого «Черный Алмаз» готова погубить карьеру? Или «Пасха» просто заметает следы очередного скандала с продюсером?»Утау отшвырнула телефон на соседнее кресло. Она знала, что «Пасха» — корпорация, которая когда-то сделала её имя брендом, а потом стала клеткой — сейчас в ярости. Они вложили миллионы в её «одинокий и недоступный» образ, а теперь она сама, одним постом, разрушила их бизнес-план. Но ей было плевать. После трех дней в венской клинике, слушая стук маленького сердца на КТГ, она поняла: больше никакой лжи.Телефон коротко вибрировал. Уведомление от Кукай: «Слушай, Утау… Икуто сейчас — это нечто. Он прочитал статью, где вас называют любовниками и пишут, что он «скрывал инцест ради карьеры». Ты же знаешь его: он не орет, не бьет кулаками по капоту. Он просто стоит и молчит. Но у него такой взгляд… холодный, пустой, как перед бурей. Мне, честно, не по себе. Даже когда он был в «Пасхе» под полным контролем, я не видел его таким. Он злой, Утау. По-настоящему. Но эта злость тихая, и от этого мне в сто раз страшнее, чем если бы он кричал. Поторопись, сестренка, только ты сможешь его «отморозить». Утау сглотнула. Она слишком хорошо знала это состояние брата. Икуто всегда был её защитником, и теперь, когда его собственная идеальная жизнь — семь лет брака с Аму, их маленький сын Харуто — оказалась под прицелом грязных сплетен из-за её тайны, его ярость была оправдана. Он не боялся за свою репутацию, он ненавидел то, что мир пачкает их семейные узы своими домыслами. Аэропорт Нарита напоминал растревоженный улей. После того как Утау опубликовала свой пост из венской клиники, мир шоу-бизнеса сошел с ума. Корпорация «Пасха», с которой Утау со скандалом разорвала отношения несколько лет назад, теперь не имела над ней власти, но именно их былая скрытность подлила масла в огонь. Годами они лепили из Утау и Икуто «загадочный дуэт», заставляя её использовать псевдоним Хошина, чтобы никто не догадался о их кровном родстве. И теперь эта ложь обернулась против них.Когда Утау вышла в терминал, её ослепила стена фотовспышек. Сотни журналистов и блогеров, вооруженных камерами, перекрыли проход. — Утау-сан! Пятый месяц — это значит, вы забеременели в туре? — Ваше родство с Тсукиёми — это миф? Признайтесь, вы любовники! — «Пасха» скрывала инцест ради рейтингов?! Утау пошатнулась, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Но в этот момент толпу буквально раздвинул Кукай Сома. Он действовал жестко: его широкие плечи служили щитом, а суровый взгляд отбивал охоту подходить ближе. — Назад! — рявкал он, расчищая путь. — Имейте совесть, она только из больницы! В десяти метрах, у черного тонированного седана, стоял Икуто. Он выглядел пугающе спокойным. Он не прятал лицо, не надевал темных очков — он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел сквозь толпу. В его взгляде, истинно Тсукиёми, было столько ледяного презрения, что воздух вокруг него словно застывал. Кукай позже признался, что от этого тихого бешенства Икуто ему самому хотелось спрятаться — Тсукиёми не кричал, но его аура обещала расправу любому, кто перейдет черту.Икуто шагнул вперед, отстранил Кукая и крепко, по-братски, прижал Утау к себе. Его ладонь легла ей на затылок, укрывая её лицо от наглых объективов. — Главное, что с тобой всё хорошо, — прошептал он, и его голос, обычно холодный, сейчас вибрировал от подавляемой нежности. — Дыши. Я здесь.Утау вцепилась в его пальто, и по её щекам потекли слезы, которые она так долго сдерживала. — Икуто… Прости меня, — выдохнула она, содрогаясь от рыданий. — Прости за этот кошмар. Из-за моего признания они топчут нашу фамилию. Из-за того, что в «Пасхе» меня знали как Хошину, эти люди решили, что наше родство — просто имидж. Теперь они травят тебя и Аму… Прости, что я вылила на вас всю эту грязь. Икуто чуть отстранился, его глаза сверкнули сталью. Он посмотрел прямо в объективы ближайших камер, и журналисты невольно попятились от этого взгляда. — Не извиняйся перед ними, Утау, — отчетливо произнес он. — На больных не обижаются. А они и так безнадежно больны своей жаждой грязного белья. Пусть захлебываются своими теориями, пока мы знаем правду. Тсукиёми — это мы, и никакая «Пасха» не изменит нашу кровь.Утау вытерла слезы, выпрямилась и обернулась к прессе. Она положила руку на плечо брата, глядя в камеры с вызовом: — Послушайте! Икуто Тсукиёми — мой реальный, родной брат. У нас одна кровь и одни родители. То, что вы пытаетесь превратить нашу близость в грязный заголовок — это ваше уродство, а не наше. У Икуто есть жена Аму и сын Харуто, и они — его жизнь. Отец моего ребенка — другой человек. Его имя я утаю, чтобы спасти его от вашего безумия, но запомните: мой брат здесь сегодня как моя единственная опора! Кукай быстро открыл дверь машины, буквально заталкивая Утау и Икуто внутрь. — Всё, шоу окончено! — рявкнул он, захлопывая дверь перед носом оператора.Машина с визгом шин сорвалась с места. В салоне Икуто снова обнял сестру за плечи, давая ей наконец-то расслабиться. — Едем домой, — коротко бросил он Кукаю. — Аму уже всё приготовила. Харуто заждался своей тёти и обещанного австрийского шоколада. Автомобиль Икуто медленно заехал на гравийную дорожку перед домом в Сэтагае — одном из самых спокойных и престижных районов Токио. Здесь, за высоким забором, обвитым плющом, ночной воздух казался прохладным и чистым, а назойливые вспышки камер остались лишь неприятным воспоминанием где-то на задворках сознания.Как только двигатель заглох, входная дверь дома распахнулась. На порог вышла Аму, одетая в уютный домашний кардиган поверх пижамы. Рядом с ней, отчаянно борясь со сном, стоял маленький Харуто. Двухлетний карапуз, унаследовавший от отца пронзительный взгляд, наотрез отказался идти в кровать, пока не убедится, что «тётя Утау» действительно приехала.Икуто первым вышел из машины. Его лицо, до этого напоминавшее суровую маску, мгновенно смягчилось при виде жены и сына. Он подошел к задней двери и осторожно открыл её. Утау спала настолько глубоко, что казалась почти невесомой тенью самой себя. Икуто аккуратно просунул руки ей под спину и колени, вынося сестру из салона. — Давай я перехвачу, — негромко предложил Кукай, обходя машину. — Тебе нужно обнять своих. Икуто на секунду замешкался, глядя на бледное лицо сестры, но затем кивнул. Он осторожно передал Утау на руки Кукаю. Тренер национальной сборной, привыкший к нагрузкам, принял её бережно, как хрупкий фарфор. Харуто, увидев дядю Кукая с «ношей», восторженно зашептал: «Тётя! Мама, тётя приехала!», но Аму вовремя прижала палец к губам, призывая к тишине. Они быстро прошли в дом. Кукай, сопровождаемый обеспокоенной Аму, поднялся на второй этаж в гостевую комнату. Здесь всё уже было готово: мягкий свет ночника, свежее белье с ароматом лаванды и включенный обогреватель. Кукай осторожно опустил Утау на кровать. Аму ловко, стараясь не разбудить подругу, стянула с неё ботинки и накрыла тяжелым пушистым одеялом. Утау лишь на мгновение приоткрыла глаза, увидела родные лица и, едва слышно выдохнув «дома…», окончательно провалилась в целебный сон.Харуто стоял в дверях комнаты, во все глаза глядя на спящую тётю. Его детское любопытство боролось с усталостью. Аму подошла к сыну и взяла его на руки. — Всё, маленький мой, миссия выполнена, — прошептала она, целуя его в макушку. — Тётя Утау теперь в безопасности. А теперь идем спать, иначе завтра у тебя не будет сил с ней играть. Пока Аму уводила Харуто в детскую, чтобы наконец уложить его в кроватку и спеть колыбельную, мужчины спустились вниз. Кукай и Икуто зашли на кухню, где в окнах отражалась тишина Сэтагаи. Икуто нажал кнопку на кофемашине — он знал, что эта ночь будет долгой. — Ну что, тренер-капитан, — негромко произнес Икуто, облокотившись на столешницу. — Аму сейчас уложит мелкого и спустится. Давай начистоту: завтра утром твой телефон раскалится от звонков из Федерации футбола. Ты понимаешь, что как медийное лицо сборной, ты теперь в самом центре этого шторма? Ты готов взять ответственность за то, что тебя официально назовут «тем самым отцом», учитывая, как ты её защищал в аэропорту? Кукай сел за стол, устало потирая лицо. — Я готов к любому давлению, Икуто. В футболе всё решается на поле, а в жизни — здесь, в этом доме. Если ради её покоя мне нужно стать «главным подозреваемым» страны — пусть будет так.