ты будто воздух

Она резко открыла глаза. Сначала — тишина. Потом — сердце, грохочущее где-то в ушах. Она лежала на спине, запутавшись в простынях, горячая, будто её только что вытащили из пламени. Сон… Сон был таким реальным, что кожа ещё помнила его руки, губы, вес его тела, запах его — чистый, немного солёный, такой до боли настоящий. Алана зажмурилась, пытаясь прогнать эти образы, но они, наоборот, вспыхнули ярче. Она снова ощущала, как Ваня держал её запястье, как его голос шёпотом разрывал воздух между ними. Она помнила, как его пальцы скользили по её талии, как она прижималась к нему, словно хотела раствориться. Тело отзывалось, каждая клетка пульсировала желанием, невысказанным, неизбывным. — Господи, что со мной… — простонала она и закрыла лицо руками. Рядом, на краю кровати, сидел Мартин, возмущённо глядя на хозяйку. Он слегка толкнул её лапой в бок, будто требуя внимания. Алана рассмеялась сквозь смущение и боль, прижала его к себе, уткнулась носом в его мягкую шерсть, но даже это не помогло забыть, не помогло стереть вкус его губ с её. Она встала резко, сбросила с себя одеяло и пошла в ванную. Холодная вода, ледяная, хлестала по лицу. Девушка смотрела в зеркало и не узнавала себя. Щёки — горящие. Глаза — глубокие, блестящие. Губы — припухшие, будто после настоящих поцелуев. "Что за чёрт… Что это было?" И главное — почему это было так хорошо? Она натянула на себя первый попавшийся домашний костюм — лёгкий, светло-серый, на котором Мартин сразу устроился, словно на троне. Алана не сопротивлялась, сидела на кухне, пила чёрный кофе, а мысли всё ещё возвращались к нему. Каждый раз она говорила себе: "Это просто сон, это пройдёт." Но когда закрывала глаза — снова видела его, снова чувствовала себя в его руках, защищённой, желанной и, чёрт возьми, ей хотелось туда вернуться. Она тронула губами край кружки и почти физически ощутила — он где-то рядом, где-то в этом городе, ходит по тем же улицам и, может быть… чувствует то же самое? Алана тяжело выдохнула, откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. Солнечные лучи разливали по стенам мягкий янтарный свет, но внутри неё всё было наоборот — будто буря. Слишком жарко, слишком много. Девушка подошла к шкафу, начала выбирать одежду — что-то простое, но красивое. Накинула лёгкие чёрные брюки, белую рубашку, завязала волосы в небрежный пучок. Хотелось выглядеть хорошо. Даже если не для кого-то — для себя. Хотя нет, она знала, для кого. Когда та выходила из квартиры, Мартина пришлось отодвинуть от двери — тот обиженно замяукал, она улыбнулась, закрыла за собой дверь и пошла вниз по лестнице, каждый шаг отдавался глухим эхом в груди. Сегодня… что-то должно было случиться. Она это чувствовала. Всем телом. Каждой прожжённой сном клеточкой и кто бы ни стоял на её пути — Ваня, Матвей или ещё кто-то — она была готова ко всему, к любви, к боли, к тому, что сегодня наконец что-то изменится и внутри неё было странное, пронзительное предчувствие: изменить может только он. Алана ехала в зал на автомате. Солнце уже поднималось выше, воздух был свежим, город медленно просыпался, а внутри неё всё ещё бушевало странное, горячее чувство после сна, но она его гнала прочь — сегодня нужно было собраться, держать лицо как всегда. Когда она вошла в зал, её сразу окутал знакомый запах: смеси резины, пота, магнезии. Высокие потолки, мягкий гул голосов, где-то хлопки мяча об пол — всё было таким привычным, почти успокаивающим. Совицкая надела форму, затянула волосы в тугий хвост и пошла к тренировочному залу и вот тогда… она его увидела. Ваня стоял у дальней стены, облокотившись на колонну, с телефоном в руке. Он был в чёрной футболке, широких серых шортах и выглядел чертовски спокойно, слишком спокойно, как будто весь мир для него сейчас был ничто. Он даже не взглянул на неё. Не кивнул. Не улыбнулся. Не подал ни одного проклятого знака, что вообще заметил её появление. Алана словно получила пощёчину. Откуда-то изнутри поднялось злое, обиженное чувство. Она почувствовала, как щеки мгновенно наливаются жаром, но сжала зубы и прошла мимо, делая вид, что тоже не замечает его. Пока она разминалась, она украдкой ловила на себе его взгляд. Он был тяжелый, ледяной, прожигающий насквозь, но стоило ей обернуться — он уже смотрел в другую сторону, как будто её здесь вовсе нет, а потом… началась тренировка и Ваня вдруг подошёл. Не сказал ни привет, ни доброго слова, просто бросил короткое: — Встань сюда. Голос был холодный, отстранённый, как будто он командует не человеком, а пустым местом. Девушка машинально подчинилась. Ноги сами поставили её в нужную позицию, спина выпрямилась, но внутри всё кипело, она не знала, чего ожидать дальше. Бессмертных подошёл ближе, слишком близко, её обдало его теплом, смешанным с запахом лёгкого парфюма и чего-то обжигающе мужского, но он стоял, как скала, абсолютно невозмутимый. Он смотрел на неё, изучающе, долго, жёстко, будто решал, что с ней делать и вдруг сухо бросил: — Работать будешь — останешься в команде. Будешь шастать по клубам даже к мячу не подпущу. Алана даже вздрогнула. Его слова были как выстрел прямо в грудь. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, оправдаться, объясниться, но Ваня уже отвернулся и ушёл к другим ребятам. Она стояла одна посреди зала, с пылающими щеками и сжатыми кулаками. Как же больно и как же чертовски несправедливо. Она сделала глубокий вдох, сжала зубы и пошла к тренажёру. С её лица исчезла вся мягкость. Больше никаких слёз. Больше никакой нежности. Если он хотел войны — он её получит. Она будет первой на паркете, быстрее всех, ловчее всех, безупречнее и она заставит его смотреть на неё не через ледяную стену, а через злую, дикую тоску, которую сам же и вызвал. Алана почувствовала, как внутри неё что-то расправляет крылья. Она сделала первый бросок и точно в кольцо и по залу прокатился чистый звук удачного попадания. Бессмертных повернул голову и посмотрел на неё краем глаза, с совсем чуть-чуть, едва заметно, но она это поймала и это было началом новой игры. Игры, где на кону стояло гораздо больше, чем просто тренировки. Девушка встала у линии, мяч был в её руках — тяжёлый, шероховатый, будто живой, в голове не осталось ни мыслей, ни чувств, только цель. Она сделала шаг. Бросок и чистый, безупречный «плюх» — мяч прошёл в кольцо, не задев ни одной кромки. Зал на секунду замер. Даже Ваня. Алана снова взяла мяч, не глядя на него. Шаг. Бросок. Точно. Её движения стали острыми, хищными. Каждое касание мяча — будто удар сердца. Она бежала в проход, прыгала, ловила, бросала — и снова попадание. Раз. Два. Три. Она больше не слышала ни шорохов, ни команд тренеров, ни стуков чужих кроссовок по паркету, только мяч, только кольцо, только тяжёлое, почти звериное дыхание в ушах и где-то на краю сознания — его взгляд. Жёсткий. Тяжёлый. Будто придавливающий её к полу, требующий: «Покажи мне, кто ты» и она показывала. Алана будто задыхалась от бешеной злости, но и от странного, горького наслаждения — она знала, он смотрит. Чувствовала это кожей, каждым нервом. Когда она сделала особенно сложный финт, нырнула под защиту и с разворота бросила в кольцо — мяч, описав идеальную дугу, ювелирно прошёл в сетку. В зале кто-то даже присвистнул, а Ваня… он стоял, сложив руки на груди, и смотрел. Холодно, без эмоций, но пальцы его чуть дрожали, почти незаметно. Он что-то сказал Данику, потом обошёл зал и встал ближе к ней, молча наблюдая, как она снова и снова забивает. Совицкая поймала его взгляд — тяжёлый, как свинец. Между ними мелькнула искра, как между оголёнными проводами и вдруг он резко бросил ей мяч. Сильно. Почти грубо. — Ещё пятнадцать бросков, — коротко сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Не попадёшь — можешь не приходить завтра. Его слова были как плеть, больные, унизительные и в то же время внутри неё вспыхнуло странное удовольствие. Вызов принят. — Без проблем, — бросила она в ответ, не отводя взгляда. И сделала первый бросок. Попала. Второй. Третий. Время будто застыло. Только их двое. Она и он. Она чувствовала, как бешено колотится её сердце. Как пот скользит по спине. Как воздух тяжелеет от напряжения. Ваня молчал, только глаза его стали темнее, глубже. На последнем броске она задержала дыхание, оттолкнулась и выпустила мяч и снова — чисто в кольцо. Пятнадцать из пятнадцати. Девушка тяжело дышала, чувствуя, как её трясёт от усталости и адреналина. Он подошёл медленно, тяжело, словно между ними всё ещё бушевала гроза. Наклонился к ней почти вплотную, так что она почувствовала его дыхание на своей шее. — Молодец, — произнёс он тихо. Его голос был низким, чуть хриплым, но в следующую секунду он отстранился, холодно кивнул и отвернулся, будто ничего и не было. Алана стояла на месте, сжимая мяч. Всё внутри неё горело. Она выиграла эту битву, но какую войну она только что начала — никто не знал. Та осталась на площадке, даже когда основная часть команды уже заканчивала тренировку. Внутри её всё ещё бурлила эта странная смесь: вызов, гордость, упрямство и что-то ещё — горячее, необъяснимое, стянутое в животе. Ваня мельком глянул в её сторону, но ничего не сказал, лишь отошёл к тренерскому столику и облокотился, сложив руки на груди, наблюдая. Алана взяла мяч, пробежала пару раз через весь зал, ведение мяча — прыжок — разворот — бросок. Раз — идеально. Два — идеально. На третьем проходе она сделала резкий разворот, опередив воображаемого защитника... и оступилась. Нога подогнулась, резкая боль ударила в голеностоп, будто кто-то пронзил его ножом. Она упала на паркет, воздух с глухим стоном вырвался из груди. На мгновение в зале стало тихо. Парень резко выпрямился, сделав шаг вперёд, но Алана уже поднялась на ноги, скривившись, но сохранив лицо холодным. Никаких признаков слабости. Никому ни слова. Она сделала вид, будто ничего не случилось, притопнула ногой, как будто проверяя — да, больно, да, но терпимо. Взяла мяч снова и бросила в кольцо. Попадание. — Всё в порядке? — донёсся до неё его голос. — Идеально, — бросила она, не оборачиваясь. Ваня медленно подошёл ближе, его шаги были тяжёлыми, намеренными, он знал, что она врёт, чувствовал это каждой клеткой, но вместо того, чтобы сказать что-то... он усмехнулся краем губ. — Упрямая, значит, — тихо проговорил он, почти в самое её ухо. Она обернулась, их глаза встретились, между ними будто разом вспыхнула искра. Бессмертных склонился ниже, его рука скользнула вдоль мяча, который она держала перед собой. Кончиками пальцев он задел её кисть — легко, как током. Алана затаила дыхание. — Думаешь, ты выдержишь? — его голос был низким, почти шепотом, но с какой-то хищной, подавляющей силой. — Или просто красиво притворяешься сильной? Он стоял слишком близко. Слишком. От него мятным гелем для душа, кожей, лёгким ароматом его одеколона — всё это смешивалось в опасную смесь. Она не отступила, лишь чуть выше подняла подбородок, заставляя себя стоять на дрожащей от боли ноге. — Попробуй меня сломать, — тихо ответила она. — У тебя не получится. Ваня смотрел на неё секунду... две... три и вдруг — резко, без предупреждения — выбил мяч из её рук. — Посмотрим, — бросил он хриплым голосом и, развернувшись, пошёл прочь, оставляя её одну посреди зала, с колотящимся сердцем и дрожащими руками. Алана стиснула зубы. Внутри всё горело. Он сводил её с ума. Она стояла, тяжело дыша, чувствуя, как по тело разливается странная, тянущая теплота. Его прикосновение, его голос, его жесты — всё это проникло в неё глубже, чем любой мяч, чем любое соревнование, но она не могла позволить себе проиграть. Не ему. Шатаясь на больной ноге, она подняла мяч и, закусив губу, сделала ещё один бросок и снова попала, как вызов, как обещание. Где-то на другом конце зала Ваня обернулся и снова поймал её взгляд. Холодный. Оценивающий. И в этой холодности было столько нерастраченного огня, что казалось — вспыхни она, он бросится к ней, не сдерживая ни капли этой ярости, но пока между ними была только игра и война. Девушка с трудом дотащилась до раздевалки. Дверь хлопнула за её спиной, и на секунду ей показалось, что она наконец-то осталась одна. Тишина, пульсирующая в висках боль и ноющая лодыжка — всё это накрыло её разом. Она бросила сумку на скамейку и тяжело села, стягивая с себя пропитанную потом майку. Кожа горела, на ней дрожали мышцы — от усталости, от скрытой внутри ярости и странного возбуждения, которое не отпускало. Алана сняла кроссовок, глянув на щиколотку, поморщилась — уже начинала появляться легкая припухлость. "Чёрт," — проскользнула мысль. Но вслух она не издала ни звука. Она только потянулась за бинтом из сумки... как вдруг услышала, как открылась дверь. Алана замерла. Обернувшись через плечо, она увидела, как в проходе, опершись о косяк, снова стоял он. Ваня. Всё такой же холодный, всё такой же невыносимо красивый, но теперь в его взгляде было что-то другое. Что-то совсем, совсем не безопасное. — Что ты здесь делаешь? Это женская раздевалка, — голос у неё сорвался в середине фразы. Он не ответил сразу, только медленно закрыл за собой дверь и сделал пару шагов вперёд. Она вздрогнула. Совицкая пыталась встать, но нога предательски подогнулась. Она упала обратно на скамейку, подавив болезненный стон. — Я ведь предупреждал, — тихо сказал он, подходя ближе. Его тень накрыла её целиком, он стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела даже через расстояние. — Что предупреждал? — она пыталась держать голос ровным, но он дрожал. Он опустился на корточки перед ней. Его глаза — зелёные, глубокие — впились в её взгляд, и всё вокруг исчезло. Был только он и она. — Что сломаю тебя, если захочу, — прошептал он. Его пальцы легко коснулись её голени — так осторожно, так нежно, будто извиняясь за всю ту боль, что он только что причинил и в этом прикосновении было что-то неприличное. Алана дернулась, но он удержал её ногу в руках — мягко, но твёрдо. — Больно? — спросил он, не отводя глаз. Она сжала зубы. — Нет. Уголки его губ дрогнули, он склонился ниже. Так близко, что она чувствовала, как его дыхание касается её кожи, потом, не сводя с неё взгляда, он провёл пальцами чуть выше лодыжки, вдоль икры... и выше. — Врёшь, — хрипло сказал он. Его голос скользнул по её коже, будто ласка. Алана снова попыталась отстраниться, но он поймал её запястье и притянул к себе. Силы в ней не осталось — только странная, пульсирующая слабость. — Тебе ведь нравится играть, — его голос стал почти бархатным. — Но помни: игра может выйти тебе боком. Парень провёл пальцами по внутренней стороне её бедра. Легкий, еле ощутимый жест, будто случайный... но её всё затопило горячей волной. Алана впилась зубами в губу, сдерживая стон и тогда он вдруг встал, отступил назад, забирая с собой всё тепло, весь накал. — Переодевайся, Совицкая, — бросил он холодно. — И не ломайся, как школьница. И ушёл, не обернувшись. Оставил её сидеть на скамейке — расплавленную, дрожащую, с бешено колотящимся сердцем и диким желанием, от которого хотелось одновременно закричать и зарыдать. Та медленно выдохнула. "Сука ты, Ваня..." — пронеслось у неё в голове, но вместе с этим внутренним ругательством было что-то другое. Что-то голодное. Что-то безумное.

***

Ночь легла на город тяжёлым, бархатным покрывалом. За окном её комнаты горели фонари, оставляя на потолке дрожащие тени. Алана лежала на кровати, раскинувшись, не в силах сомкнуть глаз. Её всё ещё трясло. Тело будто вибрировало изнутри, от кончиков пальцев до самой глубины живота. Каждая клеточка помнила его. Его прикосновения, его голос, его жесты, его запах. Алана закрыла глаза и тут же всё нахлынуло с новой силой. Она снова ощущала, как его сильные пальцы обхватывали её лодыжку... Как его взгляд скользил по её телу, пронзая насквозь, как его рука, горячая, уверенная, двигалась всё выше, и выше... Она сжала простыню в кулаках, закусила губу и тихо застонала. Сердце колотилось в груди, неровно, будто готово было вырваться наружу. Она вспомнила, как он стоял над ней — высокий, властный, такой холодный, что от этого только сильнее хотелось растопить его лёд и как он, играя, дразня, на секунду позволил себе больше... только чтобы потом резко отстраниться, оставив её гореть в собственном безумии. Алана запрокинула голову на подушку, кожа вспыхнула огнём. Её тело словно само искало продолжения того, что не случилось. Лёгкие движения бедрами по простыне. Тонкий, прерывистый выдох, тепло внизу живота разливалось всё шире, плотнее, превращаясь в сладкую пытку. Перед её закрытыми глазами снова возник он. Он тянет её к себе. Вжимает в стену. Его рука проходит по линии её бедра, поднимаясь всё выше, под тонкую ткань шорт... Его губы скользят по её шее — влажные, горячие, властные. Лёгкий укус за мочку уха. Хриплый шёпот: — Тебе мало было, да? Алана чуть не задохнулась. Она резко перевернулась на бок, сжав колени к груди, как будто хотела унять этот пожар внутри себя. Но ничего не помогало и она перевернулась обратно на спину. Вся она, целиком, стала одной сплошной, разрывающейся от желания болью. Пальцы сами нашли дорогу к себе, скользнули по животу, ниже... Она была на грани. Стоило закрыть глаза и снова перед ней Ваня. Как он берёт её грубо, резко, как его рука властно обхватывает её горло, не давая забыться, не давая сбежать. Как он шепчет ей на ухо самые грязные обещания, от которых кровь закипает. Она тихо всхлипнула, ощущая, как тело вздрагивает под собственными пальцами. Быстро. Ярко. Без шансов на спасение. Когда оргазм накрыл её — горячий, обжигающий, как раскалённое железо, — она не сдержала протяжный стон. Девушка лежала на скомканных простынях, тяжело дыша, чувствуя, как кожа покрывается испариной, но даже после этого... он не отпускал её. Он был в её мыслях. В её теле. В каждом ударе сердца. Алана прижала подушку к лицу, подавляя рыдание. "Какого чёрта ты делаешь со мной, Ваня?.."

***

У Вани в комнате было темно. Луна резала пол комнаты холодными полосами света, а на столе мерцал телефон — беззвучный, брошенный экраном вниз. Он лежал на кровати, широко раскинув руки, уставившись в потолок. Было поздно. За окном редкие машины шуршали по асфальту, а внутри у него было только одно чёртово бешенство и она. Алана. Каждая её мельчайшая грёбаная деталь стояла перед глазами так отчётливо, будто он всё ещё держал её за руку. Тонкая линия шеи. Вздрагивающие под его взглядом плечи. Лёгкий запах её волос, когда она проходила слишком близко. Его ладони ещё помнили тепло её кожи, когда он касался её на тренировке, вроде бы случайно. Но сам знал — нихрена это не было случайностью. Он хотел, сильно, дико и когда увидел, как она кусает губу, стоя рядом, как покраснели её щёки, как в глазах зажглось что-то большее... Чёрт, это чуть не сломало его. Ваня сжал кулаки, чувствуя, как поднимается злость на неё, на себя, на весь мир. Он откинул голову на подушку и закрыл глаза. И вот тогда пришли образы. Алана, в его футболке, сидящая у него на коленях. Её горячее дыхание на его губах, как она выгибается навстречу, как её руки шарят по его спине, вцепляются в волосы, будто боятся упустить. Он слышал её. Её прерывистое, отчаянное дыхание, едва сдерживаемые стоны. Видел, как её глаза закрываются от наслаждения, как она зовёт его шёпотом, хрипло, дрожащим голосом: — Ваня... ещё... Твою мать. Он резко перевернулся на бок, упираясь лбом в холодную подушку. Сука, как сильно он хотел её. Не нежно. Не аккуратно. А так, чтобы она запомнила это навсегда. Чтобы завтра не могла смотреть ему в глаза, вспоминая, как её трясло от каждого его движения. Он сжал пальцы в простынях, заставляя себя не сорваться. "Только попробуй, блядь, подумать о ней ещё хоть секунду", — вяло ругался он на себя. — "Её лицо. Её шея. Её ноги... её бедра, которые я мог бы развести прямо сейчас..." Ваня закрыл глаза и почти почувствовал её под собой — горячую, покорную, дрожащую от нетерпения. Как её пальцы царапают его плечи, как её ноги обвивают его бёдра, не отпуская. Как она шепчет ему на ухо — умоляюще, без остатка. Тогда он бы взял её. Медленно сначала, чтобы она скулила от нетерпения, а потом резко, без жалости, без пощады — как она сама хотела. Его дыхание стало резким, хриплым. Он провёл рукой по лицу, пытаясь выбить из головы эти образы. Но было поздно. Тело уже сгорело. Мозг не слушался. Душа выворачивалась. —Сука... Алана... — глухо простонал он в темноте. Он хотел быть внутри неё. Хотел слышать её стоны под собой. Хотел, чтобы она больше никогда не смогла ни о ком другом подумать. Ваня резко сел на кровати, опустив голову и уперевшись локтями в колени. Он знал одно: долго так продолжаться не может. Рано или поздно — он её получит и тогда... Тогда уже не отпустит. Он не выдержал. Грудь ходила ходуном от бешеного дыхания, в висках стучало, кулаки были сжаты до боли. "Нахуй всё," — мелькнуло в голове. Он встал, схватил джинсы с пола, натянул их почти на бегу. Футболка — наплевать какая, первая попавшаяся. Кроссовки — на ходу, не завязывая шнурки, какая то куртка. Телефон в карман, ключи, дверь хлопнула за его спиной с такой силой, что по квартире прокатилась волна эха. Ночь была тёмной, влажной. Дул ветер, пробегаясь по коже липкими руками, но он не чувствовал ничего. Только одно было перед глазами: она. Он влетел в машину, завёл её так резко, что двигатель взревел. Фары выхватили из темноты пустую дорогу. Он ударил по газу. Тротуары, светофоры, редкие фонари — всё пролетало мимо, как в смазанной кинопленке. Он даже не понимал, куда едет. Просто вёл — бессознательно, бешено. И знал: везёт себя к ней. К ней домой. Ваня прикусил губу до крови, сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев. "Только взглянуть. Только убедиться, что она спит спокойно..." — врал он сам себе. На деле же внутри него всё орало: прикоснуться. разбудить. забрать. сделать своей. Он свернул на знакомую улицу, машину вело по мокрому асфальту. Остановился через дом от её подъезда. Заглушил двигатель, оставив только слабое гудение ночи вокруг. Сидел, сцепив пальцы в замок, лоб упёрся в руль. Тело дрожало от бешеной, необъяснимой потребности. "Иди. Поднимись. Возьми её." Мысли били по черепу одна за другой, сбивая дыхание. Он представил, как сейчас заходит в её квартиру, как находит её спящей, как она открывает глаза — сонные, растрёпанные, сбитые с толку... А он просто притягивает её к себе. Без слов. Без объяснений. И она бы позволила. Она бы не сопротивлялась. Он знал это так же точно, как знал, что каждую ночь они оба засыпают, раздираемые тем же самым адом желания. Он тяжело дышал, как после спринта. "Нет," — прошипел Ваня, сцепляя зубы. — "Нет, чёрт возьми. Не так." Ему хотелось сорвать её с постели, но больше — хотелось, чтобы она сама захотела его до безумия, чтобы в следующий раз не было ни страха, ни стеснения, чтобы она сама сжала в его руках его футболку, притянув к себе. Он отбросил голову на спинку сиденья, вжимаясь в кресло. Закрыл глаза. Просто дышал. Долго. Медленно. Только так можно было не сорваться и всё равно — тело пульсировало желанием. Каждая секунда в этом чёртовом воздухе, пропитанном её запахом, превращалась в пытку. Он сидел в машине до самого рассвета. Не двигаясь. Смотрел на её окна, где тихо и безмятежно горел тусклый ночник. Его девочка. Его беда. Его собственный чёртов наркотик.

***

Утро разливалось по комнате мягким золотистым светом, проникая через неплотно задернутые шторы. Она ворочалась в постели, тяжело и беспокойно. Что-то было не так. Что-то витало в воздухе. Сон цеплялся за ресницы липкими пальцами, но она распахнула глаза и осталась лежать, прислушиваясь, не было никакого звука, только сердце стучало слишком громко, а ещё — странное чувство. Словно кто-то был здесь совсем недавно, словно воздух был тяжелее обычного, теплее, словно кто-то сидел рядом, смотрел, почти касался, но так и не осмелился. Совицкая медленно поднялась, натянула на плечи растянутую футболку, сползшую за ночь. Ноги сами понесли её к окну. Она отдернула штору и замерла. На улице никого. Только пустота раннего утра, редкие машины, редкие прохожие. Но в сердце что-то защемило так больно и сладко, что она схватилась за край подоконника. — Ваня... — прошептала почти беззвучно. Откуда это имя сорвалось с губ — она сама не поняла. Но было ощущение, что он был здесь. Что он стоял внизу, что он смотрел на её окна, что он сжимал кулаки так, что бледнели пальцы. Тело отреагировало быстрее разума: жар ударил в щеки, в горло подступила дрожь. Было больно осознавать эту связь — такую яркую, такую необъяснимую. Она положила ладонь на стекло, как будто пыталась через холодную гладь прикоснуться к нему. Долго стояла так, в ночной тишине утра. Пока внутри не начало закипать. Он точно был здесь, ради неё и она чувствовала это каждой клеткой, каждой судорогой сердца. Но почему тогда — боль? Почему — пустота? Она медленно отступила от окна, всё ещё в футболке, босиком. Прошлась по комнате, собирая волосы в небрежный хвост. Её тело все ещё носило на себе отпечаток ночного жара. Сны. Его руки на её коже. Его дыхание на шее. Это было так реально, что она почти чувствовала, как ладони скользили по её бедрам, оставляя за собой следы огня. Девушка зажмурилась, прикусила губу. В груди всё дрожало от нехватки чего-то важного. "Ты что, совсем с ума сошла?" — мысленно ругала себя она, натягивая леггинсы и худи. Но мысли не отпускали. Пока она умывалась холодной водой, пока наливала кофе, пока стояла на кухне, глядя в никуда, — всё внутри неё было переполнено ощущением его. Она покрутила в пальцах чашку, наконец решившись. Если он был здесь... значит, не просто так. Значит, не зря её тянет к нему так, будто между ними натянут канат, обмотанный вокруг горла. Она глубоко вдохнула. Сегодня... Сегодня что-то должно было измениться. Она чувствовала это кожей. Тонкий звонок в дверь прозвенел неожиданно, разбив утреннюю тишину. Совицкая вздрогнула, выронив полотенце, которым только что вытирала мокрые волосы. Сердце ударилось о ребра, точно птица в клетке. Она метнулась к двери босиком, на мгновение задержав ладонь на ручке. Кто там? Она осторожно открыла — и... застыла. На пороге стояла большая белая коробка с черной тисненой надписью. Та самая марка, о которой она мечтала — эксклюзивная линейка кроссовок для игроков, рядом — огромный букет. Не просто букет — целое дыхание лета. Роскошные, насыщенные, пахнущие медом и свежестью пионы — белые, нежно-розовые и насыщенно-бордовые. Между ними — дикие розы, чуть растрепанные, словно только что срезанные где-то в саду. Лёгкие стебли эвкалипта — серебристые, хрупкие, дополняли композицию тонким свежим ароматом. Цветы были так прекрасны, что у неё буквально перехватило дыхание. На букете была приколота маленькая карточка. Белая, на ней небрежным, чуть резким почерком было выведено: "Вперёд, Совицкая. Разнеси их всех. PS: Они тебе в любом случае не ровня." Подпись — просто одна короткая буква: V. Она провела пальцами по открытке, как будто могла ощутить тепло, оставшееся от его рук, губы сами собой дрогнули в едва заметной улыбке. Вот он какой... Холодный, отстраненный, злой иногда, но в нужный момент — настоящий. Что-то внутри нее мягко, нежно развернулось навстречу этому безмолвному жесту. Она осторожно занесла коробку и букет в квартиру, сердце бешено колотилось, словно у неё был не матч сегодня, а свидание с судьбой. Алана быстро смахнула на глазах невесть откуда взявшуюся влагу, распаковала коробку. И ахнула. Идеальные. Nike Zoom Freak 7. Чёрные, с серебристой окантовкой и маленькой вышитой короной сбоку — будто тайный знак. Легкие, как перо. Невесомые, но мощные. Она благоговейно обула их, ощущая, как подошва идеально ложится под изгиб её стопы. Сегодня был первый очень важный матч. Первый настоящий экзамен. Первая возможность доказать — себе, команде, тренерам, всему миру — что она не просто одна из. Совицкая встала перед зеркалом. Кроссовки блестели новым светом. В руках — маленькая открыточка. На груди — незаметная, но всепоглощающая уверенность, что кто-то в неё верит. По-настоящему. Она поправила волосы, накинула спортивную куртку и вышла из квартиры, букеты всё ещё пьянил её ароматами. У подъезда утро встречало её ярким солнцем и легким ветерком. И в сердце билось ощущение: Сегодня всё будет иначе. И сегодня — она не одна.

***

Маршрутка тронулась с места, тряхнув салон резким рывком. Она еле удержалась на ногах, поймавшись за поручень. Боль в ноге, спрятанная глубоко-глубоко, напомнила о себе острой, словно вспышка молнии, нотой. Совицкая быстро сглотнула, чуть хмурясь. Нет, не сегодня. Сегодня она — крепче стали. Она устроилась у окна, вытащила наушники и нащупала в плейлисте ту самую песню, что играла вчера, когда закат плавился за стеклом машины. Всё внутри неё было странно затянутым, как перед бурей. Каждое движение эхом отдавалось в груди. Ладони были горячими, пальцы нервно теребили подол куртки. Она достала из сумки кроссовки и украдкой коснулась пальцем маленькой короны на боку кроссовки и еле заметно улыбнулась. "Они тебе не ровня." Его слова крутились в голове, словно мантра. Словно вызов и обещание, но нога... Тупая, давящая боль медленно расползалась вверх от лодыжки, и Совицкая чуть крепче сжала кулак на колене. Не сейчас. Потом. Автобус прыгал на ямах, проваливался в выбоины, но она сидела неподвижно, как стрела перед выстрелом. В окне — быстро сменялись улицы: кирпичные дома, редкие прохожие, утренние машины, в спешке бегущие куда-то. Воздух был чистым, словно настоянным на предвкушении. Девушка наклонилась к окну, касаясь лбом холодного стекла. Где-то там — в другом конце города — был он. Ваня. Тот, кто холодно смотрел сквозь неё в зале, тот, кто не шел, но все равно был ближе всех. Что было вчера между ними? Что-то взорвалось, поднялось вихрем, перевернуло весь ее мир — а сегодня опять тишина, отстранённость, словно ничего не было т от этой холодной неопределенности ей хотелось заорать прямо в пустое утро. Маршрутка резко затормозила, выдернув её из мыслей. Алана встала, опять чуть прихрамывая, но движения были четкими, упрямыми. Как будто только она одна знала о своем предательском теле. Когда она вышла на остановку, стадион уже маячил впереди — большой, строгий, как крепость. Она вдохнула поглубже. Сбросила с плеч нерешительность, тревогу, всё, что еще сковывало внутри. Теперь она — не девочка. Не та, что с разбитым сердцем, трясущимися руками и больной ногой. На поле она была совсем другой. Той, что пронесет над собой ураган. Совицкая сунула руки в карманы, подняла голову выше и пошла к стадиону. Шаги были уверенными, почти лёгкими, как будто за спиной у неё вырастали невидимые крылья. Где-то в глубине души было странное ощущение — что кто-то за ней наблюдает. Может быть, он. И пусть он молчит. И пусть холоден, как лёд. Сегодня она сделает так, чтобы замолчали все. Стадион жил своей собственной, яростной жизнью. Эхо шагов, громкий смех, сдавленные переговоры тренеров, стук мячей о паркет. Все внутри бурлило — как в гигантском котле перед великой битвой. Алана прошла вдоль шумной толпы, кивнула кому-то на автомате и скрылась за дверью женской раздевалки и там вдруг — тишина. Стены поглотили все звуки, оставив только гул её собственного сердца. В пустой раздевалке было прохладно. Слегка пахло дезинфицирующим средством и сухой резиной. Её кроссовки чуть поскрипывали по плитке. Только она — одна — перед своим личным рубежом. Совицкая скинула куртку на скамью, достала форму из рюкзака — привычные шорты, майка, всё выглаженное до идеала. Движения были чёткими, методичными. Почти ритуальными. Она переодевалась неторопливо, но внутри с каждой секундой всё сильнее сжимался тугой клубок. Волнение. Нет — не страх. Это было что-то другое. Что-то дикое, живое, как пламя, что растекалось под кожей. Девушка натянула майку через голову, поправила волосы в тугой хвост. Посмотрела на себя в зеркало. Взгляд был острым, чуть хищным. Боль в ноге отдавала ноющей нотой — но она не дрогнула. Словно и не чувствовала. Она знала цену боли и знала, как использовать её в свою пользу. Пальцы машинально коснулись кроссовок. "Ты лучшая." Мелькнула мысль в голове. В этот момент за стеной раздевалки прошёл гул — трибуны начинали наполняться людьми. Громкоговорители объявляли начало сборов, раздавался стук мячей, голоса судей. Совицкая вздохнула. Тело было напряжено, как струна, но ум — холоден. В дверь раздевалки кто-то коротко постучал. Тренер крикнул, не заходя: — Десять минут, Совицкая! — Поняла! — коротко ответила она. Её голос прозвучал настолько уверенно, что сама себе захотелось улыбнуться. Нет ни страха. Ни сомнений. Она медленно прошлась по раздевалке, делая легкие растяжки. Боль в ноге снова дала о себе знать — но она поймала её, задушила внутри, спрятала глубоко. И когда она надевала наушники в последний момент, музыка снова влилась в кровь, превращая каждый её нерв в натянутую тетиву. Шаг за шагом — она шла к своему полю. К своему бою. Совицкая как раз оглянулась в зеркало, когда дверь в раздевалку неожиданно приоткрылась. В проёме показался он. Ваня. Не сказал ни слова, только взгляд. Холодный, резкий, но внутри... будто искры под льдом. — Давай сюда, — коротко бросил он, указывая на скамью. Алана села, стараясь не выдать, как учащённо застучало сердце. Он подошёл, присел перед ней на корточки, достал из кармана эластичный бинт. Близко. Слишком близко. Тёплое дыхание, запах его кожи — что-то острое, с ноткой табака и чего-то тёплого, чуть пряного. Пальцы парня были холодные, но движения — уверенные, чёткие. Он легко приподнял её ногу, укладывая её себе на бедро, и начал обматывать бинт вокруг щиколотки. Совицкая прикусила губу. Бинт натягивался туго, надёжно, а каждое его касание — будто маленький взрыв где-то внутри неё. Он не смотрел ей в глаза, только на работу своих рук, но всё его тело было напряжено, словно он тоже сдерживал что-то дикое. Когда он закончил, на мгновение задержал её ногу в своей руке и медленно провёл пальцами по внутренней стороне лодыжки — почти невинно, почти… Совицкая вздрогнула, не в силах скрыть это. Ваня наконец поднял глаза и там, в глубине его взгляда, полыхнула такая искренняя, сжигающая ярость желания, что ей перехватило дыхание. Он уже хотел что-то сказать, уже наклонился ближе, так, что между ними не осталось почти ни капли воздуха… Как вдруг — резкий стук в дверь. — Алан, ты тут?! — голос Матвея. Бессмертных резко отстранился, как будто обжёгся. Его губы сжались в тонкую линию. Девушка , ошарашенная, быстро убрала ногу, словно пряча её. Дверь открылась настежь — и в раздевалку ввалился Матвей, весёлый, уверенный, как всегда. На нём была бейсболка, наполовину сползшая на лоб, и улыбка до ушей. Он даже не обратил внимания на Ваню, просто подбежал к ней, чмокнул в висок и сунул в руки бутылку воды. — Ты моя звезда! Побьём их всех! — сказал он громко и весело. А Ваня всё это время стоял в тени у стены, молча, с каменным лицом, его глаза были холоднее льда. Он посмотрел на них — коротко, режуще. Развернулся и вышел, даже не хлопнув дверью. Алана смотрела ему вслед, чувствуя, как сердце дергается в груди, Матвей что-то весело рассказывал ей, что-то про стратегию, про забитые трёшки, но она слышала только своё сердце и шаги Бессмертных за дверью.

***

Алана стояла на краю площадки, вцепившись в мяч так крепко, что костяшки побелели. Сердце стучало так громко, что заглушало даже крики трибун. Боковым зрением она видела Ваню. Он молча разминался в другом конце площадки — резкими, жёсткими движениями. На его лице не было ни тени эмоций, ни тебе шутки, ни улыбки. Только холод, только концентрация, только глухое напряжение в каждом мускуле. Матвей стоял рядом с ней, похлопывая её по плечу. — Давай, красавица, покажем этим уродам, что такое настоящая команда, — подмигнул он ей. Алана улыбнулась через силу, внутри всё горело. От прикосновений Вани, от его взгляда, от своего собственного желания доказать — себе, им всем — что она что-то значит. Матч начался. С первой секунды всё пошло не по плану: соперники были агрессивны, как волки, цеплялись к каждому движению, толкались, мешали. Алана носилась по площадке, вырывая каждый мяч зубами. Боль в ноге будто отступила, замёрзла под адреналином. Она делала передачи, бросала, перехватывала — как заведённая. Бессмертных был на другом краю поля и каждый раз, когда их взгляды случайно встречались — это било по ней сильнее любого удара. Он не играл за неё. Не играл за команду. Он играл против себя. Каждое его попадание было точным, резким, безжалостным. Каждый его пас — быстрым, как вспышка, но рядом с ним было холодно. Как будто он заморозил все свои чувства в ту самую секунду, когда Матвей ввалился в раздевалку. На трибунах стоял гул. Люди скандировали, выкрикивали, свистели, а на площадке — только бешеный бег сердец. В середине второго периода, когда Алану сбили почти под щитами соперника, она рухнула на пол, резко вцепившись в мяч. Боль прострелила от лодыжки до бедра. На секунду мир потемнел. Она зажала губы, подавляя стон, но когда подняла глаза — увидела его. Ваня. Он стоял в нескольких метрах и смотрел на неё, не двигаясь, медленно, очень медленно он шагнул к ней... Но Матвей уже был там, он подал ей руку, подхватил под локоть, поднял её.Алана улыбнулась сквозь боль. Поднялась сама. Бессмертных отвернулся и ушёл к линии атаки, словно ничего не было.

***

Последняя минута. Счёт — ничейный. Нервы на пределе. Алана гнала мяч к кольцу, сквозь страх, сквозь боль. Только цель перед глазами. Только одна мысль: бросить, попасть, вырвать победу. Она метнулась влево, Матвей прикрыл её справа и в этот момент — из ниоткуда — рядом оказался Ваня. Он рванулся к ней, закрывая её корпус своим, защищая, будто весь его инстинкт рвался спасти её любой ценой. — Держись, малая, — тихо, почти рыча, бросил он ей на ухо. Тёплый, яростный шёпот сквозь холодную маску. Алана резко вывернулась, бросила, мяч, казалось, летел вечность, но так и не попал в кольцо. Свисток арбитра пронзил воздух, как выстрел. Поражение. На табло мигали красные цифры, словно насмехаясь: на одно очко меньше. Одно проклятое очко. Алана стояла посреди площадки, с трудом переводя дыхание. Пот катился по вискам. Нога адски пульсировала. Она виновато вцепилась в форму на груди. Потому что знала: в самом конце — именно её ошибка стоила им победы. Поспешная передача, неосторожное движение и всё рухнуло. Матвей рванул к ней первым. Положил руки ей на плечи, склонился к лицу: — Эй-эй, слышишь, всё нормально! Дело не только в тебе! Но она знала и в ней и в нём. Девушка украдкой подняла глаза и встретилась взглядом с Бессмертных. Он стоял наклонившись, вцепившись в колени, голова опущена вниз, его лицо было каменным, напряжённым до боли. Как будто он сдерживал что-то чудовищное внутри себя, как будто не хотел позволить себе сорваться прямо здесь, на людях. Он тоже ошибся в конце. Одна потеря. Одна. Но этого хватило и самое ужасное — в последний момент их взгляды пересеклись на площадке. Секунда нерешительности. Секунда, когда каждый из них ждал другого. И всё, игра была проиграна. Толпа начала медленно расходиться, шум, визг, аплодисменты — всё заглушалось внутри её головы, словно её загнали в стеклянный аквариум. Матвей продолжал что-то говорить — ободряюще, шутливо, но Алана слышала только собственное тяжёлое дыхание. Ваня прошёл мимо, настолько близко, что она ощутила жар его тела и даже тогда — не взглянул на неё. Не на долю секунды. Он был весь скован яростью, болью и холодом. Такой жесткий, такой отчуждённый, что у неё в горле встал ком. Его запах — чистый, тёплый, с нотками металла — щекотал ноздри. Его шаги отдавались в груди ударами молота и Алана стояла там, посреди пустеющего зала, с ощущением, будто из неё вырвали сердце, потом кто-то из организаторов начал вручать награды. Противной церемонии, где вместо золота — горечь, вместо радости — позор. Матвей обнял её за плечи, прижал к себе, но Алана стояла, застыв, как стеклянная и краем глаза ловила только одно: как Ваня, не говоря ни слова, забрал свои вещи и ушёл в темноту, растворился в ней — как призрак. Ни прощания. Ни взгляда. Ни шанса.

***

Алана сидела на деревянной лавке в женской раздевалке, глядя в пустоту. Сколько времени прошло — она не знала. Часы, кажется, перестали существовать, только боль в ноге и горечь в груди. Мир вокруг будто выцвел. Вода из душевых шумела где-то вдали, как эхо, как шёпот потерянных голосов. Девушка вздрогнула, поднялась, подошла к окну. На парковке почти никого не осталось. Но... Одна машина всё ещё стояла, зловеще тёмная, будто вросшая в асфальт. Она сразу узнала его чёрную, блестящую тачку и сердце рвануло в груди. Что-то внутри неё сорвалось с цепи. Алана схватила свои кроссовки, кое-как натянула их на забинтованную ногу и, прихрамывая, вышла в коридор. Тяжёлая дверь в мужскую раздевалку скрипнула под её рукой. Там пахло потом, спортивной резиной и чем-то ещё...чем-то острым, колючим, как злость. Ваня сидел на скамье, наклонившись вперёд, локти на коленях. Мокрые волосы прилипли к его лбу. Мышцы на руках были натянуты, как канаты. Он сжимал в руках волосы так сильно, что казалось, он вот-вот вырвет их. Совицкая замерла в дверях. Сердце билось где-то в горле. Она не знала, что сказать, но тут он поднял на неё глаза. Тёмные, разъярённые, злые и голос его был таким низким, сдавленным, что прошибало холодом: — Свали отсюда, Совицкая. —Слушай… —Съебись, пока я терплю. Её будто ударили. Он даже не сказал «Алана». Даже не посмотрел на неё по-человечески. Словно она была мусором на его пути. — Ваня, я... — начала она, но он резко вскочил. Он был грозной тенью, возвышающейся над ней. Плечи вздрагивали от ярости, взгляд полыхал. — Что, блядь?! Что?! — его голос был как удар по стеклу. — Ты думаешь, я хочу сейчас слышать твои оправдания?! Он подошёл ближе, настолько, что она чувствовала жар его тела. Алана отступила на шаг назад, но гордость остановила её. — Это не только моя вина, — выдохнула она, цепляясь за жалкий остаток достоинства. — Да неужели? — усмехнулся он коротко, зло. — И чья ещё? Моя? Может, я тоже, как дебил, бросил пас тебе в ноги? — Я... у меня болела нога... — пролепетала она. — Да всем похуй на твою ногу! — рявкнул он, кулаком ударив по металлической дверце шкафчика. Она громыхнула, задрожала. Алана сжала руки в кулаки, пытаясь сдержать слёзы. — Почему ты орёшь? — спросила она, шепотом, с отчаянием. — Потому что ты сводишь меня с ума, — прорычал он, отступая на шаг и тяжело дыша. — Потому что я вижу тебя на площадке, я... — он запнулся, словно боясь договорить. — Что?! Что ты видишь?! — выкрикнула она, чувствуя, как внутри что-то ломается. Он только покачал головой, яростно. — Забей, — бросил он. — Просто съебись, Алана. Пока я не сделал ещё какую-нибудь хуйню. Её горло сдавило. Она стояла, глядя на него, не в силах ни уйти, ни остаться. Ваня отвернулся, стиснув кулаки, плечи его тряслись от напряжения и в этот момент между ними повисла тишина — густая, раздирающая. Как будто оба понимали: сделай они сейчас хоть один лишний шаг — и всё вырвется наружу. И это будет уже не ругань и не прощение. — Да ты, блядь, просто никогда не слушаешь, — Ваня заорал так, что стены дрогнули. — Тебе хоть сто раз скажи — ты всё по-своему сделаешь, да?! Алана вспыхнула, как спичка. — А ты всегда думаешь, что прав! Как король, хуй знает чего! Только сам всё проебал сегодня! — Проебал?! — он сделал шаг к ней, в упор, дыша тяжело, горячо. — Я тебе всю игру на блюдечке выложил, а ты что, блядь? Пас просрала, атаку завалила, под кольцом летала, как... — Как кто?! — та кричала ему в лицо, чувствуя, как вся её злость, обида, боль переплавляются в одну безумную энергию. — Да заткнись ты, нахуй, — рыкнул Ваня. И в следующую секунду он сорвался. Без предупреждения. Без пощады. Он схватил её за запястья, рывком притянул к себе и врезался в её губы грубо, яростно, так, что дыхание сбилось. Всё пространство вокруг них сгорело до тлеющего жара. Его пальцы сжали её талию, так крепко, будто он боялся потерять её навсегда. Он поцеловал её так, как целуют на грани безумия: злостью, болью, без остатка. Алана застонала в его губы, растерянная, разрываемая между желанием ударить его и слиться с ним ещё сильнее. Её руки сами поднялись, вцепились в его футболку, сминая ткань на груди. Ваня рычал в её рот, как зверь, жадно, не отпуская ни на мгновение. Их поцелуй был не про нежность, не про осторожность. Это была ярость, страсть, ненависть и любовь — всё разом, как раскалённая сталь. Его рука скользнула по её спине, вжимая её в себя ещё сильнее, так что между ними не осталось ни капли пространства. И всё её тело взорвалось миллионами токов. Она забыла, как дышать, забыла, кто она, забыла, что мир существует за пределами их взрывной связи. Он оторвался на долю секунды, только чтобы прошептать ей в ухо — хрипло, срывающимся голосом: — Ты сведёшь меня с ума, Совицкая. И снова накрыл её губы своими. На этот раз чуть медленнее, но только чтобы потом разорвать ещё сильнее. Глубже. Горячее. Алана чувствовала, как от его поцелуев всё в ней пульсирует, дрожит, разливается раскалённым металлом по венам. Её ноги подкашивались, только его руки держали её на плаву и в этой ярости, в этом бешеном касании было что-то первобытное, дикое. Так, как будто он хотел выжечь её до тла и она позволяла. С радостью. Он продолжал вжимать её в себя, так сильно, что ей казалось — если он отпустит, она просто рассыпется. Его губы жадно скользили по её губам, по шее, оставляя горячие, влажные следы. Его дыхание было рваным, тяжёлым — как у хищника, наконец догнавшего свою добычу. Алана задыхалась от этого безумия. Оттого, как его сильные руки скользили по её бокам, по спине, по бёдрам, будто метили, будто прожигали кожу насквозь. Её пальцы сами не знали, чего хотят — она царапала его плечи, почти до крови, хватала за волосы, притягивала его ближе и ближе, жадно, неутолимо. — Ваня… — её голос был сорванный, тонкий, полный такой беззащитной, звериной нужды, что у него сорвало крышу окончательно. Он резко поднял её, легко, как пушинку, и прижал к стене раздевалки. Ткань её спортивной кофты натянулась, сползла, оголив ключицы, горячие и дрожащие. Он целовал их, словно голодный, словно не мог насытиться её вкусом. Алана всхлипывала от каждой его прикосновения, не в силах сдерживать ни звука. Её тело само выгибалось навстречу ему, требуя большего, безумно, отчаянно. Она скулила от желания, тонко, жалобно, совершенно забыв обо всём. — Скажи мне... — хрипло прошептал Ваня, прикусывая мочку её уха. — Скажи, как сильно ты хочешь. Она захлебнулась воздухом, вцепившись ногтями в его плечи. — До безумия... — выдохнула она, едва слышно, почти всхлипывая. Он ухмыльнулся, уткнувшись лицом в её шею. Её тело было как огонь в его руках — горячее, текучее, безвольное от желания. Каждое его движение, каждое шершавое касание вызывало дрожь, будто волны шли одна за другой по её коже. Ваня прижимал её к стене, целуя всё, до чего мог дотянуться — шею, плечи, уголки губ. Его руки держали её так, как будто она была последней реальностью в этом мире. Их дыхание слилось в одно. Гулкое сердце в груди било как безумное. Алана выгибалась, шептала его имя, терялась в его поцелуях, будто мир сузился только до них двоих — горячих, разъярённых, до боли нуждающихся друг в друге. Он снова прижал её лоб к лбу, тяжело дыша. — Если ты не скажешь сейчас "стоп", я тебя здесь, блядь, не отпущу, — прорычал он, глядя ей прямо в глаза. Девушка в ответ только сжалась вокруг него крепче, прижимаясь к его губам, не давая закончить. Её глаза были полны слёз — от переполняющего чувства, от дикого желания, которое не знало преград и Ваня понял: всё, блядь, назад пути нет. Он сорвался. Без остатка. Как будто в нём рвануло что-то тёмное и необратимое. Одним резким движением Ваня снял с неё кофту, бросив где-то на пол. Его ладони были горячими, грубыми, уверенными — они скользили по её обнажённой коже, будто запоминали каждую линию, каждый изгиб. Алана вся дрожала в его руках. Она всхлипывала от каждой вспышки, что прокатывалась по её телу там, где он касался, целовал, прикусывал. — Ты даже не представляешь, сколько ночей я хотел тебя вот так, — прохрипел он, проводя носом вдоль её шеи, вдыхая её запах, — мечтал сорвать с тебя всё… Он стянул её шорты, резко, грубо, так, что у неё перехватило дыхание. Её тело горело, будто пылало изнутри. Алана выгнулась ему навстречу, словно умоляя, молча, всем своим существом. Она захлебнулась от его горячего, требовательного поцелуя, который будто пожирал её. Он прижал её к стене, одной рукой придерживая, другой скользя по бедру вверх — туда, где она была такая горячая, такая влажная только для него. Алана всхлипнула, когда он коснулся её. — Ваня… — её голос был сорванный, почти беспомощный. — Ещё скажи моё имя, — прорычал он, поднимая её бедро выше, открывая для себя доступ к каждой капле её желания. — Ваня... Ваня... — повторяла она, как заклинание, теряясь в его жестких, обжигающих прикосновениях. Он сводил её с ума, мучительно медленно, намеренно, наслаждаясь каждым её стоном, каждой дрожью под его руками. Алана чувствовала, что долго так не выдержит — всё внутри натянуто, как тонкая струна на грани разрыва. Она забыла, кто она, где находится — была только его жесткая хватка на её теле, его тяжёлое дыхание, его приказы, его жадные, требовательные поцелуи. Он поднял её, и она обвила его ногами, прижимаясь к нему всем телом. Чувствовала, как сильно он её хочет — так сильно, что она едва не теряла сознание от одной только этой мысли. Ваня вошёл в неё резко, глубоко. Она вскрикнула, вцепившись в его плечи, и утонула в нём — без остатка, без страха, без сожалений. Каждое его движение было грубым, отчаянным, словно он хотел стереть с неё всю боль, всю злость, оставить на ней только себя. — Ты моя, — выдохнул он, глядя ей прямо в глаза, раскачиваясь в ней так, что у неё перехватывало дыхание. — Вся, блядь, моя. Алана потеряла себя в этих словах. В этой ярости, в этой невыносимой, обжигающей нежности. Её стоны заполнили раздевалку, слившись с тяжёлыми ударами их тел, с дыханием, с бешеным стуком двух сердец. Когда они рухнули вместе на лавку, всё вокруг перестало существовать. Было только это чувство — дикое, живое, настоящее. Их губы нашли друг друга в последнем поцелуе — медленном, израненном, полном всей той любви и ярости, которые они несли в себе всё это время.