я полюбила монстра

Алана проснулась от странного чувства — будто внутри неё всё ещё горело, как будто ночь оставила в теле раскалённые угли. Сначала она не поняла, где находится. Открыла глаза — тёплый полумрак, мягкая постель, чужая футболка на голом теле… Запах Вани, сильный, узнаваемый, сводящий с ума. Она медленно повернула голову. Он лежал рядом, спиной к ней, его спина — мощная, широкая, идеально выточенная, кожа светлая, с тонкими красными следами её ногтей, выцарапанные чуть ли не до крови… Совицкая замерла, вцепившись взглядом в каждый изгиб его тела, в каждую линию. Он спал глубоко, тяжело дыша, как будто сама ночь отняла у него все силы, но будто даже во сне не мог полностью расслабиться. Она провела пальцами по его лопатке, еле касаясь, вспоминая... и всё вспыхнуло внутри с новой силой. Раздевалка. Его жадные руки на её теле. Его шёпот у неё на шее, когда он говорил ей самые грязные, самые невозможные слова. Она вспоминала, как её душило от стыда и наслаждения, как она скулила ему в губы, как терялась в его движениях, словно ломалась изнутри. Машина. Его рука на её бедре, пальцы, скользящие выше, выше… Как она тихо всхлипывала, кусая губу, стараясь не закричать, не выдать, насколько он сводил её с ума. И ночь у него дома... Как он не дал ей ни шанса закрыться, спрятаться, уйти. Как он раздевал её медленно, мучительно, заставляя чувствовать каждую секунду, каждую дрожь. Как он медленно опустился на колени перед ней, как ловил каждый её стон, каждую дрожь своим голодным ртом, как его пальцы скользили по её коже, горячие, уверенные, будто рисовали на ней свой собственный след, как он шептал ей на ухо самые низкие, самые грязные обещания — и исполнял их без остатка. Алана вспомнила, как стонала его имя, как терялась в его ритме, как чувствовала, что просто сгорает у него в руках. Вспомнила, как срывалась с губ мольба "пожалуйста", когда он снова и снова доводил её до края, а потом отступал, заставляя её плакать от отчаяния и желания. Она тогда прижала ладонь к губам, сдерживая всхлип, по щеке скатилась слеза. Не от боли — от счастья, от переполняющего ощущения принадлежности ему, от того, как он смотрел на неё сквозь ярость и похоть — как на что-то своё, без права на возврат. Алана провела рукой по своим бедрам, чувствуя остаточную дрожь в мышцах, лёгкую боль — напоминание о его грубых ласках. О том, как он вжимался в неё, не давая ни шанса на побег, о том, как она сама шептала ему "ещё", "сильнее", "не останавливайся". Она разглядывала его волосы, его профиль, тень от ресниц на щеке, хотела прикоснуться, поцеловать, спрятаться в нём, остаться в этом утре навсегда, но боялась разбудить, боялась, что магия рассыплется, если сделать хоть одно лишнее движение. Она прикусила губу, пытаясь сдержать стон. Между ног тянуло сладкой ноющей болью от одного только воспоминания о нём. Алана смотрела на него и ощущала, как снова слабеют колени, как снова хочется почувствовать его руки на себе. Так же грубо. Так же отчаянно. До слёз. До крика. Она зажмурилась, прижимая ладони к губам, чтобы не всхлипнуть снова от нахлынувшего. Её губы дрожали от переполнявших чувств, тело снова вспыхивало изнутри. Девушка закрыла глаза, прижавшись к подушке, пропитанной его запахом, и позволила себе ещё минуту остаться в этой сладкой истоме. В этом хрупком, обжигающем счастье, которое вчера ночью стало для неё реальностью. Он начал шевелиться. Его пальцы лениво скользнули по её бедру, словно проверяя — правда ли она здесь, не привиделась ли. Девушка замерла, не дыша, сердце бешено стучало в груди. Его ресницы дрогнули, глаза медленно открылись — глубокие, тяжёлые от сна. Парень посмотрел на неё так, будто весь остальной мир перестал существовать. Медленно, с какой-то бесконечной нежностью, Ваня подтянул её ближе. Его ладонь скользнула по её спине, по изгибу талии, прижимая к себе так крепко, словно хотел впитать её в себя. — Ты здесь, — хрипло прошептал он, будто не верил. Алана кивнула, не находя в себе сил говорить. Всё её тело отзывалось на каждое его прикосновение — будто её кожа помнила его руки лучше, чем её разум. Он наклонился и поцеловал её в висок — осторожно, почти благоговейно, его губы скользнули по её щеке, по линии скулы, доходя до уголка губ. Он не спешил, он изучал её — медленно, тщательно, будто впервые. Алана тихо застонала, не выдерживая этого безумно нежного натиска и тогда он улыбнулся — еле заметно, едва дрогнув губами. — Всё хорошо, — пробормотал он, уткнувшись носом в её волосы. Его рука скользнула ниже, вдоль её бедра, по внутренней стороне, легко, почти невесомо, от его прикосновений у неё по коже пробежала дрожь. Он не торопился, не требовал, но ласкал её так, будто играл на самом тонком инструменте, боясь задеть лишнюю струну. Его ладонь чуть сильнее сжала её ногу, а затем медленно, очень медленно поднялась вверх, задевая самые чувствительные точки, заставляя её выгибаться навстречу ему. Девушка уткнулась лицом в его шею, вдыхая его запах — родной, тёплый, настоящий. Она ощущала, как его сердце стучит в такт её собственному. Ваня чуть отстранился, чтобы взглянуть на неё. Его пальцы коснулись её подбородка, заставляя поднять на него глаза. — Ты даже не представляешь, как ты красива, — сказал он тихо, почти шёпотом, и в его голосе было столько восхищения, что у Аланы защипало глаза. Он провёл пальцами по её губам, по линии ключиц, по груди, словно запоминая каждую деталь её тела. Его прикосновения были мягкими, почти трепетными, но за этой нежностью ощущалась сила, сдерживаемая волей и вдруг он рассмеялся — негромко, тепло. — Кстати, — сказал он, всё ещё водя пальцами по её коже. — Твой испытательный срок в команде. Та моргнула, сбитая с толку. — Что?.. — прошептала она, с трудом возвращаясь в реальность. Ваня наклонился к ней ещё ближе, его губы коснулись её уха. — Считай, что ты принята, — шепнул он. — Уже официально. Ты одна из нас, Совитская. Неплохо поработала, сегодня.— Он прикусил мочку её уха, заставляя её тихонько вскрикнуть, и снова рассмеялся коротким, довольным смехом. Алана зажмурилась, уткнувшись лбом ему в грудь. Ей хотелось смеяться и плакать одновременно. Она прошла через столько, через страх, через сомнения — и теперь он, его руки, его голос... Всё подтверждало: она справилась. — Спасибо, — прохрипела она, срываясь на шёпот. Бессмертных перевернул её на спину и навис над ней, опираясь на локти, чтобы не придавить своим весом. Его взгляд был тёмным, глубоким, проникающим ей под кожу. — Ты заслужила, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. Он снова начал целовать её — легко, вдумчиво, неторопливо. Его губы прокладывали путь по её телу: от лба к носу, от носа к губам, от губ к горлу, к груди... И снова вниз. Он был терпеливым. Каждое движение было продуманным, каждая ласка — как обет. Совицкая выгибалась ему навстречу, тихо постанывая, но он не торопился брать её снова. Ему было достаточно просто чувствовать её рядом, видеть, как она расцветает от каждого его прикосновения. Он будто хотел запомнить её вкус, её запах, её дыхание на своей коже. Всю её — без остатка и в этом не было ни спешки, ни дикости, только бесконечное обожание и притяжение, против которого уже никто не мог бороться. Когда их тела, измученные лаской, наконец притихли, Ваня обнял её так, как обнимают самое ценное. Он переплёл их пальцы, прижал её голову к своей груди. Русая слышала, как размеренно и тяжело билось его сердце.

***

На кухне пахло кофе, сигаретами и чем-то подгоревшим. Солнце пробивалось сквозь грязноватое окно, ложась полосами на серый линолеум, на их голые ноги, на футболку, которая была на Алане — его футболку. Она сидела на столешнице, болтая босыми ногами, пока Ваня, хмурясь, возился с тостером, который явно собирался сгореть к чёртовой матери. — Ты уверен, что умеешь готовить? — спросила она с ленивой усмешкой, глядя, как он матерится себе под нос, вытаскивая кусок хлеба. — Я умею трахать, а это, поверь, гораздо важнее, — бросил он, не оборачиваясь. Девушка прыснула от смеха и сцепила пальцы на коленях. — Ну, по крайней мере, ты самокритичен— заметила она, наклоняясь, чтобы потянуться к кофейнику. Футболка задралась почти до талии. Он посмотрел на неё и замер. — Ты сейчас специально, да? — медленно спросил он, подходя ближе. — Думаешь, я дам тебе спокойно попить кофе после того, как ты так выгнулась? Он оказался рядом за секунду, оперся руками по бокам от её бёдер, прижал её к себе, глядя прямо в глаза. — Мне нравится, как ты выглядишь в моей футболке, — сказал он тихо. — Но ещё больше мне нравится, как ты её снимаешь. Он медленно провёл пальцем по её бедру, по внутренней стороне, туда, где её дыхание уже сбивалось. — Мы ведь не собирались делать это снова, — прошептал он. — Я не делаю, — выдохнула она. — Пока, — усмехнулся он. Его губы прижались к её шее, к линии ключиц, он втянул её кожу, оставляя едва заметный след. Не торопясь, но с упрямой настойчивостью, будто хотел, чтобы на ней остались его отметины. Чтобы все видели, что она принадлежала ему. — Ты даже не представляешь, как ты выглядела ночью, — прошептал он ей прямо в ухо. — Как извивалась, как стонала, как просила. Он почувствовал, как её дыхание стало резким, грудь вздымалась. — Я не просила, — сказала она хрипло. — М-м. Нет? — он снова ухмыльнулся. — А кто рыдал? Кто умолял, чтобы я не останавливался? Совицкая покраснела, но не отвела взгляд. — Может, это был кто-то другой. — Да? — он склонился к её лицу, их носы почти соприкасались. — Ну тогда передай ей, что она была совершенна. —Он поцеловал её коротко, плотно, не давая ей заговорить. Потом резко отстранился. — И скажи, чтобы на следующий раз не стонала так громко. Соседи, наверно, думают, я тебя режу на части. Алана засмеялась. Он отошёл, достал сковороду, разбил туда яйца и, казалось, сосредоточился на готовке. Но в нём всё равно чувствовалась собранность, как у зверя, что следит за добычей даже сквозь полусон. — Я вообще-то думала, ты будешь стесняться утром, — сказала она спустя минуту. — А ты думала, я невинный мальчик, который переживает после одной ночи? — он бросил на неё быстрый взгляд. — Глупо. Хотя... Он замолчал. В тишине зашипело масло на сковороде. — Хотя? — переспросила она. Он не ответил сразу. Просто поставил тарелку перед ней: яичница, два кусочка хлеба — один всё ещё слегка подгорел. — Хотя, возможно, я должен был не лезть в это, — сказал он наконец. Тихо. Ровно. Алана замерла. Секунду назад его пальцы почти скользили под её футболку — и вот уже ледяная дистанция. Ваня опёрся на столешницу напротив, глядя на неё с прищуром, будто что-то решал в себе. — Всё это — ошибка? — спросила она, голос её предательски дрогнул. — Нет. — Он покачал головой. — Это было... чертовски хорошо. Но, Алана, ты же понимаешь — я капитан. —Пауза. — Ты в команде. Уже официально. У тебя только начался путь, и... —Он провёл рукой по волосам, раздражённо.— Мне нельзя было тебя трогать, — признался он. — Я знал это даже тогда, когда целовал тебя в раздевалке. Он замолчал. Совицкая сидела неподвижно. Флирт исчез, осталось только ощущение пустоты — как будто после пожара ты стоишь среди пепла, пытаясь вспомнить, чем пахло огонь. — Но ты всё равно это сделал, — тихо сказала она. — Да, — ответил он. — И я буду расплачиваться за это. А ты — рисковать тем, что тебе дороже всего. Она медленно соскользнула со столешницы, подошла к нему вплотную. — А может, ты просто боишься? Он не ответил. Она взяла тост, откусила, глядя ему в глаза. — Тогда поешь. Чтобы было с чем бороться, когда будешь притворяться, что не хочешь меня снова. Он не удержался — снова усмехнулся. В этом было что-то безысходное. — Ты ведь понимаешь, что это конец? — спросил он. — Нет, — сказала она с надеждой в голосе. — Это начало. Просто теперь будет сложно.

***

Машина ехала по городу в молчании. Алана сидела в его футболке, в черном пальто, с растрёпанными волосами, глядя в окно, волосы ещё пахли им, тело гудело от недосыпа и воспоминаний. Ваня молчал за рулём, стиснув руль сильнее, чем нужно, веки тяжёлые, челюсть сжата, взгляд вперед, на дорогу как будто убегал от неё. Радио играло какую-то нейтральную фон музыку — гитару без слов. Звуки проваливались между ними, и только гул мотора нарушал тишину. — Ты всегда так молчишь после? — спросила она наконец, не отрывая взгляда от дороги. — После чего? — он знал, что она имеет в виду, но дал ей шанс отступить. — После того, как трахаешь кого-то, кого не должен. Он на секунду сжал губы. — Ты уверена, что хочешь в это лезть? — Я уже влезла, — сказала она спокойно.— С тобой. Вчера. Во всём. Он посмотрел на неё краем глаза. — Я должен был тебя отвезти сразу домой. Тогда, ночью. А не… — А не трахать меня у себя на кухонном столе? — её голос был колючим. — А не прижимать меня к стене, пока я шептала, что хочу тебя? Он резко выдохнул. Как будто удар в солнечное сплетение. — Прекрати. — Почему? Правда режет слух? — Нет. Просто... — он замолчал. — Просто если ты будешь говорить об этом вслух, я снова остановлюсь где-нибудь у обочины. Он повернул к ней голову, и в его взгляде было всё: и злость, и страсть, и страх—И тогда я снова сорвусь. А я, блядь, не должен. Алана молча смотрела на него. Она чувствовала, как у неё сжимается всё внутри — от этого контраста. Он будто боролся с собой прямо при ней и каждый раз, когда он проглатывал слова, которые хотел сказать — это звучало громче, чем если бы он кричал. — Остановись, — тихо сказала она. — Что? — Останови машину. Он затормозил у тротуара. Город просыпался за окнами. Люди шли мимо, с кофе, с рюкзаками, кто-то торопился, кто-то целовал кого-то на прощание. Алана повернулась к нему. Медленно. — Посмотри на меня. Он посмотрел. — Я не тупая школьница, Ваня. Я знала, на что иду. Я чувствовала это задолго до той ночи и да — ты был не прав. Как капитан, как старший, как мужик, который должен был быть выше этого. Он откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза. — Но я не сожалею, — сказала она. Он открыл глаза. Смотрел на неё молча. Слишком долго. — Тогда я скажу за нас двоих, — выдохнул он. — Я жалею, потому что теперь мне будет сложно смотреть на тебя на площадке, потому что ты не просто игрок. Ты теперь — это всё, что мне нельзя. Всё, что я хочу и всё, что я должен отвергнуть. Алана молчала. Потом потянулась, провела пальцами по его щеке — мимоходом, будто прощаясь. — Знаешь, что самое страшное? — Что? — Что ты думаешь, будто сможешь это удержать в себе.— Она открыла дверь. Холодный воздух ворвался в салон.— А ты не сможешь, Ваня. Она вышла, не оборачиваясь. Он остался в машине, сидел, сжав руль, и смотрел в точку и знал: она права. Он уже не мог. Бессмертных так и не завёл машину. Руки на руле, лоб уткнулся в руль, плечи медленно поднимались и опускались, словно бы выдохнуть — это всё, что он сейчас был способен сделать. Она ушла. Просто вышла, с запахом его тела на коже, с его футболкой под пальто, с глазами, в которых было слишком много — слишком много всего. А в нём — пусто. Хотя нет, не пусто. Там внутри всё пылало, как после пожара: дым, пепел, искры, которые никак не хотят затухать. — Блядь… — вырвалось сквозь зубы. Он стукнул ладонью по рулю. Раз. Второй. Он не имел права. Он всё просчитал. Всё знал. Ей восемнадцать. Она пришла только пару недель назад. Испытательный срок. Голод в глазах, жажда быть принятой. Доказать. Пробиться. А он — тот, кто должен был её тренировать, а не ломать. Он вспомнил, как она стонала под ним, как выгибалась, как просила не останавливаться. Как смотрела на него потом — не как на наставника, как на что-то большее, глубже, а он позволил себе поверить, что это может быть правильно. Он хотел её слишком сильно. С первого же вечера, как она появилась в зале. Её шаг, её дыхание, её взгляд, когда она бросала мяч. Всё в ней было — слишком живое, слишком настоящее и слишком опасное. Он пытался держаться. До последнего. Старался быть холодным, резким, строгим. Но она сдирала с него эту броню с каждым взглядом. С каждой улыбкой, с каждой нахальной фразой на тренировке. Он её хотел до боли, до безумия и он проиграл. Проиграл в ту ночь. Сорвался. Поддался. — Тупой, сука… — пробормотал он, откидываясь в кресле. Он знал: теперь всё изменилось. Теперь её лицо будет стоять перед ним каждый раз, когда он будет кричать команде "плотнее в защите". Её губы — когда он будет объяснять технику передачи. Её запах — когда он будет один дома, с бокалом, с чёртовым одиночеством. Она вбилась в его тело, в сознание, в пульс. Он хотел бы стереть это, но в глубине — не хотел, не хотел ни секунды. Ваня закрыл глаза и впервые за долгое время — позволил себе захотеть невозможного.

***

Когда Алана открыла дверь, её сердце билось так, будто она только что пробежала марафон. Замок щёлкнул, в квартире было тепло — и сразу пахло домом: свежим хлебом, кофе и каким-то уютом, который невозможно описать, только почувствовать. — Аланочка? — послышался голос из кухни. — Это ты? Она поспешно стянула куртку, чувствуя, как прилипшая к коже футболка Вани чуть влажно тянется по спине. Чужая вещь на ней казалась доказательством, маркой, клеймом. Метка ночи. Метка его. — Я, мам, — крикнула она, стараясь звучать буднично, спокойно, как будто ничего не случилось, как будто она не провела ночь в постели с капитаном команды, как будто не позволила себе раствориться в нём так, что теперь трудно было вспомнить, где заканчивается она и начинается он. Мама выглянула из кухни, в руках у неё был чайник, волосы собраны в лёгкий пучок, на щеках — румянец. Та, что всегда чувствует чуть больше, чем говорит. — Ты где была? — голос мягкий, даже с ноткой шутки. — Я уже начала думать, что тебя похитили. — Гуляли… после тренировки, — пробормотала Алана, проходя в прихожую, снимая кеды. Она стояла к матери спиной, стараясь не встречаться взглядом. Если мама увидит её глаза — всё поймёт. — В этой футболке? — хмыкнула мама, чуть склонив голову. — Ты вроде уходила в чёрной толстовке. Алана замерла на секунду. Чёрт, футболка. — Эм… там было жарко… в зале, — выдала она, и сама поняла, как глупо это прозвучало. — Я переоделась. Мама ничего не сказала, только поставила чайник обратно и вернулась за стол, но взгляд у неё был внимательный, ненавязчиво ласковый, почти… понимающий. — Ты есть будешь? Я сделала гренки, — голос снова был совершенно обычным, без подозрений, без нажима. — Нет, спасибо, мам. Я в душ и… — она сделала паузу, — наверное, посплю немного, голова что-то болит. — Угу. Только не запри дверь, хорошо? Вдруг снова кому-то позвонят из команды. Капитан ваш тебе вчера, кстати, звонил — я сказала, что ты в душе. Имя прозвучало почти мимоходом, но Алана вздрогнула. — А… когда это было? — Часов в семь вечера, наверное. Раньше, чем ты ушла. Она кивнула, пульс снова стал громким. Значит, он уже тогда думал о ней. До всего. До машины. До ночи. Алана быстро прошла в свою комнату и закрыла дверь не на замок, просто притворила. Спиной к двери, она медленно сползла вниз, опуская голову на колени. Пространство чуть качнулось. Её ладони всё ещё хранили тепло его спины. Её бёдра — эхо его ладоней. Она коснулась губ — они были чуть припухшие от поцелуев, и сердце снова сжалось. «А ведь это был всего один вечер.» Всего одна ночь, а казалось — как будто она жила в этом всегда.

***

Ванная наполнилась паром, как только Алана включила горячую воду, шорох воды, стекающей по кафелю, заполнял тишину, вытеснял мысли, но не до конца. Она стянула с себя футболку — его футболку — и задержала дыхание. Материя будто приклеилась к телу, всё ещё пахла им. Сигаретами, кожей, ночью. Её пальцы прошлись по подолу, словно прощаясь, и ткань скользнула вниз. Алана осталась в одном нижнем белье. Тонкое кружево — теперь слегка перекрученное, смятое — напоминало о спешке, о том, как он стягивал с неё одежду в машине, как его пальцы были нетерпеливыми, как будто каждый блядский сантиметр её тела был для него жаждой. Она подняла глаза на себя в зеркале. Видела — следы. Слабые, почти незаметные, но они были. На шее — пятна, тёпло-лиловые, под скулами — тонкая царапина от его щетины. Чуть ниже — на рёбрах — тени от его пальцев, а внизу живота — розоватая полоса, оставленная его ладонью, когда он сжимал её, вжимая в себя, будто боялся, что она исчезнет. Она долго смотрела на своё отражение. Грудь вздымалась тяжело, живот дрожал от еле уловимого напряжения, внутри всё ещё пульсировало послевкусие его движений, его языка, его дыхания и всё это — ради чего? Чтобы потом он сказал: «Я жалею…» Только он говорил в машине, только он отводил взгляд. Она была молчалива, а он — будто уже всё решил за двоих. И сейчас, глядя на себя, она вдруг ощутила не желание, не возбуждение, а горечь, словно её тело — всё ещё его, а душа — уже без него. — Идиот, — выдохнула она еле слышно. — Чёртов идиот. Она расстегнула лифчик и скинула трусы, шагнула к душу и прежде чем подставить себя под струи воды, на мгновение снова задержалась перед зеркалом и даже с этой горечью — она выглядела восхитительно. Сильное тело, гибкое, высокое, натренированное — и одновременно мягкое в изгибах, женственное, распустившееся после него, как цветок после бури. Алана встала под горячую воду. Пар обволакивал, капли текли по шее, по груди, по внутренней стороне бёдер. Она зажмурилась и чувствовала — будто он снова касается её. Будто горячая вода — это его рот, его язык, его поцелуи и от этого было не легче, потому что даже под душем она не могла от него смыться. Горячая вода обрушилась на неё, как будто пыталась стереть всё. Всё, что было ночью. Всё, что было утром. Всё, что она почувствовала. Кожа у неё была красной от жара, но не от удовольствия, а от того, как долго и яростно она тёрла себя мочалкой, будто это действительно что-то изменит, будто можно смыть с себя прикосновения, запах, его дыхание у самого уха. Но оно оставалось. Внутри. Струи воды били по телу, по плечам, по груди. Она стояла, обхватив себя руками, чуть сутулившись, как будто стыдилась самой себя, на внутренней стороне бёдер — слабая боль, как напоминание. Глубже — ещё одна. Тупая, вязкая, отзывающаяся в животе, в пояснице, в сердце. Было не просто неприятно, было горько. Алана опустила голову, и мокрые волосы упали на лицо. Губы её дрожали, но не от холода. Глаза были закрыты — слишком больно было видеть себя такой. Ей казалось, что он взял её, а потом оттолкнул словами, взглядом, этим напряжённым молчанием в машине. Он сожалел, а она — не могла. Она хотела, чтобы это значило, чтобы хоть что-то в его голосе звучало иначе, но вместо этого — сжатая челюсть, руки на руле, его "Нам не следовало…" И вот теперь она стоит здесь, голая, обнажённая не только телом — душой и чувствует себя не желанной, не любимой. Использованной. От этой мысли сжалось в горле. Слёзы смешались с каплями воды. Она даже не сразу поняла, что плачет. Губы шептали, почти беззвучно: — Дура… Она опустилась на корточки прямо в душевой, обняла себя за колени. Вода всё лилась сверху, будто напрасно стараясь утешить, а ей казалось, что её нет, что где-то между его поцелуями и его молчанием она исчезла. Осталась только кожа и боль под ней.

***

Весь день она провела будто в полусне. Пыталась читать. Пыталась есть. Пыталась дышать — по-настоящему, но в груди всё сидело тугое, тяжёлое. Оно не давало ей расслабиться, не отпускало. Она пролежала на кровати до вечера, уставившись в потолок, где из теней проступал силуэт Вани. Его рука на её щеке. Его рот на её шее. Его голос, тот голос, которым он сказал: «Мы не должны были…» Каждое слово гнило внутри неё. Когда небо за окном стало тёмно-синим, Алана резко встала. Она больше не могла. Не хотела сидеть. Не хотела плакать. Не хотела быть слабой. Она надела спортивную форму — не задумываясь. Короткие шорты, обтягивающая майка, наверх спортивный костюм, потому что на улице холодно. Волосы собрала в высокий хвост, туго, злобно, будто связывала весь свой гнев в узел на затылке. Взяла ключ от спортзала — старый, потёртый, доверенный ей только на время испытательного срока. Но ей было плевать. Она шла по пустой улице быстро, будто шаг за шагом сдирала с себя воспоминания. Холодный воздух впивался в кожу, будоражил. Сердце стучало глухо, но уверенно. Она знала, куда идёт. Зал встретил её тишиной. Огромное пространство, залитое приглушённым светом аварийных ламп. Сквозь окна падал синий свет вечернего города. Тени от баскетбольных щитов ложились на паркет, как стражи. Алана зашла внутрь, не включая основной свет сбросила сумку, взяла мяч, сжала его так сильно, что побелели костяшки пальцев. Она была в ярости. Не только на него. На себя. На то, что позволила кому-то разрушить её хрупкий фокус, её план. На то, что отдала ему не просто тело — веру, что она для кого-то может значить больше, чем одна ночь. — Ничего, — выдохнула она. — Ты это исправишь. Она бросила мяч, он ударился об пол, вернулся в руки — с глухим, живым звуком и в этот момент всё в ней будто разомкнулось. Она начала работать. Броски — один за другим. Быстро. Точно. Пот струился по спине, капал с подбородка. Она бегала по периметру, бросала снова, снова, снова — каждый раз будто выплёвывая боль через движение. Пальцы ныли. Грудь сжималась. В ушах — звон. В горле — пульс. Каждое касание мяча было вызовом. Каждый бросок — обещанием самой себе: Я не буду сломленной. Я стану лучшей. Не для него. Не чтобы доказать что-то Ване, команде, тренерам. Для себя. Она работала до тех пор, пока мяч не выскользнул из потных ладоней и не покатился в сторону. Алана упала на колени в центре зала. Волосы прилипли ко лбу. Грудь тяжело вздымалась. На губах — вкус соли. На коже — жжение от усталости. Она смотрела вперёд, в пустое кольцо, и знала: С этого дня она будет другой.