1.3

      В абсолютной тишине ютится зверь. Хищник, готовый прыгнуть, высматривающий свою жертву издалека. В тихой степи единственный сталью и верой стоящий посреди леса прочной хваткой дом: его доски хищно оглаживает языком холодный ветер, пытаясь слизать холодной слюной темно-синюю краску, но он упрямо держится, лишь теплым светом огня из окон выделяясь среди непроглядной ночи.       Внутренности дома плывут спиралью, бесконечным тоннелем простираются всё глубже внутрь. Знакомые помещения и коридоры, какие-то – впервые попадающиеся ему на глаза. Сам дом живёт и сверкает жизнью, но молчит, испытывающе, оценивающе смотря на гостя.       Из комнаты льётся теплый свет, освещая пробравшуюся снаружи во внутрь темень. Она рассеивается неохотно, но покорно раступается, ведя его в захломленный книгами кабинет. Внутри темно, ибо за окном уже как несколько часов светит одна только луна, еле-еле пробивается одним лучиком сквозь тяжелые тучи. Но вместо неё стены и рабочий стол, по непривычному чистый, а не погребенный под бумагами, освещают три свечи в подсвечнике.       За столом сидит девушка. Её лицо то и дело превращается в легкие, мелкие мазки краски, которые становится особенно сильно заметно тогда, когда на неё ложится легкий свет от свечки. Она в ночнушке, уставше подпирает щеку рукой, и смотрит на листок в своих руках. Её взгляд не различим из-за неаккуратных штрихов, а лицо её – строго в профиле; её синего, почти бирюзового цвета волосы завязаны в достаточно аккуратный для этой ночи пучок. На листке размываются буквы, скачут, но в них плавает смысл, который разобрать кажется невозможным.       На её плечо ложится чья-то ладонь. Она не вздрагивает – даже не оборачивается. Словно из-под толстого слоя ваты звучат слова, которые он не разбирает и слышит плохо. За ухо цепляется только два слова: «блокнот»; «свечи».       А после Джейка вытягивает из сумбурного сна.       Он уже даже не подрывается. Только устало открывает глаза, смотря куда-то в потолок. За окном ночь. Сон осознается постепенно, но Джейк уже к ним привык. После пары ночей дом перестал принимать его радиво, по крайней мере ночью – ему часто снятся сны, из-за которых он, в процентах так семидесяти случаев, просыпается. Чаще всего это кошмары: они наполнены ужасом, искренним, животным, не смотря на то, что Джейк между сценами осознает, что это сон. Не смотря на то, что, когда он просыпается, то успокоиться с каждым разом становится всё легче – во сне ему всё равно каждый раз до безумия и слёз страшно.       В этот раз сон не был кошмарным. Но Джейк всё равно обвиняет во всём этот дом. Потому что те коридоры он не перепутает ни с чем; потому что мелькающие по пути, уже знакомые ему комнаты, ему, бляха, знакомы.       Он уже хочет было перевернуться на другой бок, зарыться под одеяло и сделать вид, что ничего не было. Не кошмар и на том спасибо.       Но почему-то не может уснуть, в то же мгновение, как опускаются веки, видя перед глазами изрисованное краской лицо.       Джейк вынужденно поднимается, протирая глаза от не очень-то плотной пелены сна. За окном светит луна – куда ярче, чем во снах, как и всегда(во снах она словно отходит на второй план, отказываясь брать на себя внимание), – и редкие звезды. На небе есть облака, но они маленькие, почти незаметные, потемневшие на потемневшем небе.       В голове эхом отзывается два слова.       Джейк сперва машет головой, пытаясь согнать с себя наваждение. А потом его догадкой, как током, прошибает. Блокнот. Блокнот.       Он надевает на ноги тапочки, которые привёз с собой пару дней назад. За эти пару дней он успел сделать особо не много: только съездить домой за некоторыми вещами, потому что тех, что в коробке, оказалось до смерти мало, и привезти сюда свой ноутбук. В остальном он сидел дома. Дома.       «Нет,» — Джейк хмурится, останавливаясь потому, что от резкого подъема голова начинает кружиться, — «это не дом. Это тюрьма со строгим режимом.»       Стерлинг тянется к тумбочке, заглядывая внутрь. Там лежит коробок спичек – зажигалка где-то в куртке, аж на первом этаже, и посреди ночи он спускаться туда не собирается. У него в общем-то первые предметы необходимости на первом этаже: водительское удостоверение, паспорт и ключи от машины в куртке. На случай, если вдруг всё таки передумает. Свалит, поджав хвост. Но, по крайней мере, без потребности сюда возвращаться: зарядки, одежда, шампуни всякие – это он сможет себе купить потом. А вот вторую жизнь – нет.       Он берёт с собой этот коробок спичек, пряча в карман домашних шорт. На улице до сих пор тепло, хотя начинает потихоньку холодать. Сидя в помещении это почти неощутимо, но после пары дней Джейк проводил достаточно времени на улице, чтобы почувствовать, как иногда на тело хочется набросить легкую рубашку или погреться на солнышке вместо того, чтобы сидеть в тени.       Джейк поднимается с кровати, как обычно не беря с собой телефон. Мозг всё ещё сонный: даже будь у него пистолет или какое-нибудь средство самозащиты, он бы тоже его не взял. И не понятно, то-ли потому, что только проснулся, то-ли потому, что дебил. Джейк наверняка бы сказал, что второе, но старался игнорировать голос самобичевания в голове, почему-то звучащий голосом Дрю.       До кабинета его дяди ему далеко ходить не нужно. Ему достаточно пройти пару комнат, помогая себе рукой, чтобы не потеряться и не влететь во что-нибудь головой. Ну, или, что хуже, с лестницы вниз тормашками.       И то-ли после сна, в котором до подозрительного четко вырисовывались стены и двери дома, то-ли он, всё таки, смог привыкнуть ко второму этажу – доходит он без происшествий и с целыми конечностями. Джейк думает о том, что телефон, всё же, взять бы стоило, но только вот Джейк – дурак, который сначала делает, а потом думает, и возвращаться обратно ему то-ли лень, то-ли страшно. Так что он находит на ощупь на столе канделябр – он точно и явственно помнит, что он тут есть. Ну, либо он путает настоящее с участившимися снами: и всё же он находит, к своему счастью, доставая из кармана спички и зажигая одну. От головки спички исходит приятный, греющий свет – его достаточно, чтобы видеть, где находится подсвечник, в котором почти полностью иссякли и покрылись пылью свечи. Джейк всё равно их зажигает, молясь, чтобы пыль не помешала фетилю разгореться, и облегченно выдыхает, когда всё работает. Резкими движениями руки он тушит спичку, которая находится у него в руках; прячет её, уже непригодную, обратно в коробок, обещая себе потом выкинуть. Мусорить лишний раз не хочется.       Пока что Джейк оставляет канделябр на столе – его света достаточно для того, чтобы найти тот самый шкафчик, в который он на днях, в порыве необъяснимой паники, запихнул блокнот. Не то что бы Джейк верит в вещие сны или что-то подобное, но слишком странно и четко вырисовывается у него этот блокнот в голове, словно загоревшаяся над ней лампочка. Почему-то думается, что он был бы ещё большим дебилом, если бы проигнорировал этот сон – эту неестественную ему мысль он тоже отбрасывает.       Шкафчик поддается. Только сейчас Джейк задумывается, что странно это – что тогда он Дрю не поддался, что Стерлинг сбросил на счастливую случайность(подумаешь, действительно застрял: у Джейка рукожопость не менее заметная, чем у Генри), но сейчас в этом сомневается. Потому что скользит он абсолютно спокойно, поддатливо, и внутри шкафчика всё точно так же, как Джейк и оставил – верескового цвета блокнот и спрятанное между страниц письмо.       Сперва он достаёт письмо. Он не видел ни единой буквы, текста, что был во сне, но всё равно зачем-то пробегается по тексту взглядом. Сердце снова неприятно щимит и заходится в легком беспокойстве. Так что он поспешно откладывает бумагу в сторону, поднимая со всей аккуратностью блокнот.       В прошлый раз ему едва-ли не прилетело за то, что блокнота просто коснулся. Но сейчас – дом сам попросил его взглянуть. И если сейчас он снова огребет за собственную инициативу, то... впрочем, ничего страшного не будет, но Джейку всё равно станет до усрачки неприятно. Он открывает блокнот на первой странице. На обложке, в нижнем правом углу, рядом с бумагой, ручкой написано два слова «Остин Х.». Джейк прикусывает губу, перебирая в голове имена из, может, уроков истории – по ощущениям тетрадке в его руках полвека есть точно, и это даже не преувеличение. Даже становится жалко, что про каждого живущего на свете человека им не рассказывали отдельно – пусть тогда уроки истории и затянулись бы как раз на те полвека.       Однако никаких сходств в голову так и не приходит: Джейк переводит взгляд на первую страницу.       На ней смазанно стоит дата. Настолько смазанно, что Джейк может рассмотреть только месяц: апрель. День двухзначный, но это и всего.       Спину оглаживает холодный воздух. Джейк скидывает это всё на ветер, ибо за окном тучи медленно закрывают собой луну. Становится ещё темнее, но свечи восполняют собой темноту.       Он поднимает взгляд на окно. Только для того, чтобы понять, что оно закрыто.       Его шею внезапно сдавливает до острой нехватки воздуха; на ней прочными тисками виснет такая тяжелая тяжесть, что Джейк в панике выбрасывает блокнот, не успев прочитать даже первых слов. Он глотает воздух, хватаясь за собственное горло – ему это могло бы напомнить давний сон, но сейчас совершенно не до этого.       Свечи освещают комнату, но сейчас всё равно кажется, словно недостаточно. Джейк пытается вдохнуть, но, что ужаснее, выдохнуть у него не получается – грудная клетка на неестественно долго застывает, держа в себе столько воздуха, что он душит. Джейк заваливается на бок, больно ударяется бедром об стол и не может устоять на ногах: остаётся только пытаться выкашлять застрявший в груди вдох, раздирая себе до боли горло и вялой хваткой берясь за край стола.       Он оседает на пол, потому что руки слабнут, виснут. Перед глазами плывет, прыгают черные, потихоньку разрастающие пятна – звуки почти что полностью прекращаются, потому что он больше не может ни кашлять, ни хрипеть: на это просто нет сил. Его даже не успевает накрыть паника прежде, чем затухают свечи в канделябре – он теряет сознание, тяжелой бессознательной тушкой падая на пол.       Огонь затухает, потревоженный лёгким дуновением ветра, исходящим откуда-то изнутри комнаты.

***

      Джейк морщится, чувствуя, как по лицу прыгают солнечные зайчики. Они норовят запрыгнуть ему в глаза, чтобы разбудить – и словно им подпевая ку-кукают часы, но у Джейка нет сил посчитать, сколько раз. Его тело страшно ломит от неясной ему усталости – в голове какие-то мутные отрывки сна, которые он не может разобрать.       Он хочет было укрыться одеялом, но тело накрывает целым цунами нестихаемой, ноющей боли. Джейк со стоном переворачивается на бок, жмурясь, слепо нащупывает рукой пол. Руки напоминают макароны, полежавшие в воде пару дней, если не больше. Так что первым делом ему приходится открыть глаза, чтобы прямо перед своим лицом увидеть ножки книжного шкафа и пыльный пол.       Джейк снова переворачивается на спину, с положения лежа осматривая комнату. Он находится в кабинете. Практически ничего не поменялось с последнего раза, что он тут был. Те же книжные полки, то же кожаное кресло, на котором он ни разу не сидел, тот же стол, который сейчас возвышается над ним. Здесь есть старенькие часы, на которых нарисованно римскими цифрами время – без семнадцати восемь. Мда. Неудивительно, что он чувствует себя как последнее говно.       Он сперва опирается о свои локти, приподнимаясь хотя бы немного. С болезненным стоном поднимает в вертикальное положение торс, попридерживая себя на всякий случай руками. Джейк осматривается быстро ещё раз, восстанавливая дыхание.       ...а что он, собственно, здесь делает?       Он подползает к стулу, опираясь о него рукой, благодаря хоть какой-то опоре еле-еле вставая на ноги. Перед глазами плывет и темнеет на пару секунд, пока его метаболизм не приходит в норму после тяжёлого подъема. Джейк осматривает стол, надеясь найти хоть какую-нибудь подсказку – по нему разбросаны всё те же бумаги, что и всегда, до которых у него никогда(это он наперёд) не доходят руки. Джейк бы и рад сейчас вымученно провести по лицу ладонью, но она у него вся в пыли, поэтому с этим приходится повременить. А вот с мытьем полов не стоит.       Он выпрямляется кое-как, чувствуя(что уж там, слыша) как болезненно хрустит спина. Выходит из комнаты, направляясь в ванную на первом этаже – в ванной на втором уже на следующий день, как он её обнаружил, перегорела лампочка.       По пути он по кусочкам собирает произошедшее ночью. Спускается по ступенькам – вот ему приснился сон, он в очередной раз проснулся посреди ночи, но, почему-то, не смог уснуть обратно. Сон он помнит сильно смутно. Идёт в сторону ванной – почему-то решился встать с кровати и прямо посреди ночи пойти в кабинет дяди с одними только спичками в кармане. Открывает дверь в ванную – нашёл там блокнот, который спрятал в шкафчике несколько дней назад, и тот, на удивление, достался оттуда довольно легко. Подходит к раковине и включает воду, моя руки прежде, чем умыться – нашёл дату и, по видимому, автора блокнота. Умывается, протирая глаза сухими запястьями от воды, чтобы их открыть...       И видит на своём отражении огромные синяки в районе шеи.       Джейк отшатывается, благо что не вскрикивает – потому что его парализует животный ужас, страх, заставляющий его сердце колотиться так, что стуком отдаёт аж в ушах. Его парализует. Руки дрожат, потому что ему хочется прикоснуться к синякам, убедиться, что это всё правда – а те только трясутся в ответ.       Если реакция «бей, беги или замри» и имела место быть, то тогда у Джейка было «замри». И он всей душой ненавидел это.       Ему кажется, словно его душа отделилась от тела. Он медленно подходит к зеркалу ближе, но по ощущениям наблюдает за собой со стороны. Как он прикасается кончиками пальцев к шее и слегка надавливает – но он чувствует, как синяки отзываются вполне реальной болью, заставляющей его поморщиться.       Он хватается трясущимися руками за ободок раковины. Сжимает её до побелевших пальцев, хватая ртом воздух, но это не помогает. Сейчас он может насытиться кислородом, столько, сколько захочет – но это нужно было ему тогда. И Джейку вот вообще нихрена не лучше от осознания, что кто-то, кто есть в его доме, пытался его придушить.       Если добрые духи и есть, то Джейк явно наткнулся на не очень доброго.       Он на негнущихся, ватных ногах выходит из ванной, судорожно глотая кислород. Ему всё мало – синяки на шее до сих пор болят, словно кричат «не забывай». А Джейк думает, да как такое вообще, блядь, можно забыть. Он на чистых рефлексах доходит до дверей, обуваясь и выходя на улицу.       Солнце светит до обманчивого приветливо. На небе почти ни облачка, а на солнце особенно жарко, в тени – слегка прохладно. Этот кислород обманывает его, заставляя хватать воздух ещё сильнее, аж до слез. К горлу подступает противный ком, где-то в носу застревает такой же, только этот печёт и пачкает его глаза солёными слезами. Его ноги больше не выдерживают, а у него больше нет сил делать вид, словно они не не ощущаются вообще.       Он медленно опускается на траву, зарываясь в волосы руками. Кто-то пытался его придушить. Он мог умереть. Но почему-то жив, даже при том, что в голове то и дело крутятся мысли, что лучше бы умер. Он просто больше не выдерживает. Он просто больше без понятия, а как ему это выдерживать.       Джейк пытается сделать вид, словно успокоился, убедить себя в этом, но получается плохо. Он сгибается пополам, утыкаясь лицом в свои колени, всё чаще и всё меньше глотая воздуха. Его разрывает изнутри страх – ему кажется, словно всё в этом мире сейчас его убьёт. Словно солнце, приветливо греющее, обманет и сожжет его кожу, которая потом будет болеть и шелушится – если не отойдёт совсем или не станет раком кожи. От этих мыслей становится ещё хуже – он топит самого себя в этой пучине страха, потому что уже разогнался и не может остановиться. У него нет с собой телефона, у него нет никого, кто его бы успокоил.       В какой-то момент бояться становится просто невыносимо. Ему страшно уже так долго и так сильно, что он устал бояться, потому что его сердце бьётся с такой скоростью, словно вот-вот лопнет. У него горят уши и лицо, сбившееся дыхание, разрывающий глотку и грудь страх, вырывающийся наружу хриплым дыханием и стонами боли. Он разрывается, он не может вдохнуть, прямо как в тот момент, прямо как ночью, и от этого его накрывает ещё сильнее.       Двери дома тихо скрипят. У него в ушах вата, пропитанная толстым слоем воды сверху, и в голове абсолютная пустота. Он с опозданием чувствует, как потревоженные сквозняком двери несильно толкают его в спину. Его тело сейчас весом с пушинку – он слегка заваливается вперёд, не сопротивляясь почти отсутствующему напору. Но почему-то от этого становится немного легче: он чувствует позади себя что-то теплое, мягкое, твердое достаточно, чтобы вселить в него уверенность. Он всё ещё на месте. Он всё ещё здесь, на земле, живой. Живой.       Следующий вдох получается всё ещё плохо, но медленнее. Ещё позже получается рванно, но глубоко вдохнуть; шум в ушах прекращается. Он слышит тихое щебетание птиц и еле-еле завывающий ветер. Чувствует под собой постриженную траву и охладившуюся за ночь землю. Следующий вдох получается шумным, но он получается.       Он хотел бы никогда не бояться. Хотел бы иметь какой-то план в голове, а не бросаться в омут с головой. Даже понимая, что он его засосет, что не оставит от него и крошек – у него не хватает сил вынырнуть. Потому что ему страшно. Боги, как же ему страшно.       Джейк оборачивается, особо не думая. Видит только открытые двери дома, которые забыл закрыть, и которые сейчас касаются его спины. Прихожая выглядит всё так же. Статуи, стоящие у входа – так же. Всё так же. Один только Джейк не такой.       Он оборачивается обратно, смотря на калитку впереди, отметая заранее начинающуся панику. Сейчас он не будет это разбирать. Опрометчиво отложит это на потом, потому что сейчас раны ещё болят(во всех смыслах) и его организм может просто не выдержать. Сейчас он просто смотрит на еле-еле колышащуюся траву, что еле заметно поблескивает на солнце, и ищет в ней успокоение. В римтичных её движениях каждый раз, как по ней проходятся языки ветра.       Он вспоминает, как на этом же крыльце сидели Генри и Лиам, нервные и слегка подавленные. Тогда ему это показалось странным. Сейчас – обоснованным. Сейчас – Джейк не может не обратить на этого внимания. И, конечно же, телефона у него с собой нет.       Джейк поднимается на ноги, откладывая это на потом, но упрямо держа этот пунктик у себя в голове. Роется в своих воспоминаниях – те, что более ранние, те, что были до сегодняшнего, вчерашнего и остальных дней. Пытается найти какие-то намёки, разобрать смутные воспоминания о напряженных лицах друзей. Ничего. Абсолютно обычный дом. Беспричинно встревоженные товарищи.       «Это ты орал как резанный, когда сзади тебя дверь захлопнулась.»       Джейк замирает. Медленно оборачивается в сторону двери позади себя – та, как и ожидалось, остаётся в том же положении. Ему вспоминается, как захлопнулась позади него дверь, когда он впервые взял этот блокнот в руки. Вспоминает, как во второй раз чуть не умер. Вспоминает и не может забыть.       Он не глупый. До него уже успело дойти, что этот блокнот – явно что-то, чего ему касаться не стоит. Следующее осознание бьёт током так же резко: очнувшись в кабинете он не нашел никаких тетрадок. Если в этом доме и поселился маньяк или призрак, блокнот сейчас у него. Джейк в этом абсолютно уверен.       Джейк поднимается на ноги, смотря на двери дома. Вопреки всему – сам дом пугал его не сильно. Его пугало то, что происходило внутри дома. Вот это его до усрачки пугало. Джейк аккуратно наваливается на двери, тем самым их захлопывая, и отходит, оценивающе окидывая дом взглядом. Теперь перед глазами у него всё таки мелькают кадры из сна. В нём дом выглядел новее. Живее. Почему-то безопаснее.       Джейк переводит взгляд в сторону, краем глаза видя что-то в окне. Но это оказываются просто занавески, медленно колышащиеся из-за ветра, что залезает внутрь сквозь приоткрытые окна.       Либо Джейк сходит с ума, либо сходит с ума весь мир вокруг него.       Стерлинг хочет было обойти дом – не понятно для чего, может, увидеть ещё что-нибудь для работы и отвлечься, – но натыкается на яблоню быстрее, чем успевает выбрать, какой стороной пойти. Он замечает красные плоды.       Джейк читал, в итоге, как ухаживать за яблонями – не соврал. Но вот только эта яблоня была в тысячу раз больше, чем любая, которую он мог найти в интернете. Она была едва-ли не размером с дуб. Если Джейк и хотел срывать с неё плоды, то для этого пришлось бы найти стремянку, да побольше.       Он опускает взгляд с яблони на пугало. На соломенной, колышущейся из-за ветра шляпе, сидит ворон.       — А ну, — Джейк не узнает собственный голос: хриплый и грудной. Прокашливается, хотя бы немного возвращаясь в тонус и говоря громче, — а ну кыш!       Он машет рукой, подходя к пугалу, на что ворон негромко каркает и улетает. Джейк подозревает, что недалеко, но ему как-то всё равно. Говорят, вороны посланники дъявола, да? Или то были другие птицы? Чёрные кошки? Любое животное чёрного окраса?       Джейк упирается руками в бока, вяло, уставше выдыхая. Переводит взгляд на пугало – то совсем не изменилось. Как стоит тут, под деревом, так и стояло. Хоть что-то тут неизменно. Стабильность.       Он рассматривает пугало ещё какое-то время, всё чаще цепляясь за точку под глазом. Это напоминает родинку, если не вглядываться, но Джейк всё равно осознает, что это след от огня. Удивительно, что мешок не порвался. На секунду кажется, словно он прямо сейчас чувствует запах прижженой ткани и сена. Поэтому он стряхивает воображение резкими движениями головы, чтобы не погрузиться в свою богатую фантазию снова, и вместо гаража следует к яблоне.       Он осматривает ствол дерева вокруг, ища, может, какие-нибудь памятные следы. Может, вырезанные какие-нибудь символы, как любят делать влюбленные, или что-нибудь подобное. И он находит – в стороне калитки, почти что между деревом и забором, в кривом сердечко вырезано две буквы с плюсом посередине.                   Х + Д       Джейк какое-то время пялится, словно надеясь, что дерево ему расскажет, откуда это, но в итоге следует дальше. Больше на дереве ничего нет: он замечает ещё какие-то царапины, но они не формируют никакого рисунка. Просто царапины.       Он тяжело выдыхает, так и не найдя ничего полезного кроме тех двух букв, и садится рядом, опираясь спиной о ствол. В тени листьев прохладнее, чем на солнце, а Джейк до сих пор в домашних шортах и футболке. В кармане шуршит коробок спичек, про которые он совсем забыл. Джейк достаёт их из кармана, слабо выдвигая из коробка спички, вытягивая одну. Крутит её в пальцах, рассматривая красную, порохом набитую головку. Эта – новая, ещё не зажженая. Он проводит по боку коробка спичкой, воспламеняя её не с первого раза, а после просто смотрит на огонь в своих руках.       Эта «Х» встречается ему уже второй раз. Может, если бы он смог прочитать блокнот, то узнал бы больше. Например, какого пола это «Х», кто такой «Д», кому принадлежал этот дом, что такого в этом блокноте, в конце концов, что его готовы из-за него довести до белочки.       Огонёк спички медленно спускается к деревянной её части. Джейк чувствует, как огонь приятно греет пальцы.       Является ли этот «Х» одним и тем же человеком? Джейк не может вспомнить, какая там была фамилия. Что-то на А. Или на О?..       Огонь всё сильнее подбирается к пальцам. Приятное тепло сменяется предболезненным жаром.       Может ли эта «Х» быть той, кто написал это письмо? Вряд-ли это «Д». Блокнот находился внутри дома, наверняка он принадлежал хозяину поместья. Или хозяйке?       Джейк задувает огонёк, смотря на почерневшую спичку.       Он поднимает взгляд к небу, натыкаясь только на ветки, усеянные ещё не созревшими плодами. Ему на голову прилетает что-то тяжелое, заставляя его громко ойкнуть и зашипеть. Джейк ищет взглядом предмет нападения и берёт в руки ещё не созревшое яблоко.       Может, он сможет загуглить фамилию из блокнота?       — Эврика, получается.

***

      Оставшуюся часть дня Джейк проводит не дома. Он уезжает, напоследок сходив за своим телефоном на второй этаж, но оставляя все остальные вещи внутри. Уезжает он в строительный магазин – думает о том, что если хотя бы не попытается, то спокойно спать(будто бы сейчас он сильно спокойно спит) точно не сможет. По пути в нужный ему отдел он берёт рабочую лампочку – всё же, ходить на первый этаж с просоня ему, во первых, лень, а во вторых – опасно. Вдруг он, любитель с утра походить в слепую, навернется с лестницы и переломает себе кости?       В магазин приходится одеть шарф. В нём до усрачки жарко – но он боится, что если кто-то увидит последствия его жаркой ночки, то его остановят и потребуют ответов. Он, конечно, имеет право соврать, но врать у него всегда получалось плохо, угодить в психушку у него в планах не было, а привлекать полицию в дом тем более. Это ведь... реально антиквариат. Машина для путешествия во времени. Портал в прошлое. А они там всё перевернут с ног на голову и, так и не найдя ничего(а Джейк уверен, что не найдя ничего) просто оставят этот бардак как есть. А Джейк что? Джейк из психушки в доме не уберется.       Он доходит до конца торгового центра. Здесь, за прозрачными, автоматическими дверями, находится оранжерея – тут на продажу цветы, мешки с землей, средства против вредителей и семена для выращивания овощей. Джейк на мгновение задумывается, не попробовать ли ему устроить огород, но быстро отметает эту идею. Ему бы, для начала, с цветами подружиться хотя бы.       Он подталкивает тележку к стойкам с цветами в горшках, выбирая парочку – в основном это просто растения, зелёные, без цветов как таковых: за цветами пока ухаживать страшно. Он на всякий случай берёт и кактус. Посмотрим, кто первый умрёт. Ну, или кто выживет к концу месяца.       Дальше катит тележку к пакетам с землёй – он не мастер пересаживать цветы, но его мама всегда их пересаживала после покупки, поэтому он решает рискнуть. Вдруг это важно? Может, и правда позвонить ей? Попросить совета. Приехать... нет, приезжать ей не стоит. Просто не стоит.       «Вдруг Майло в её отсутствие нашкодит, правильно?» — натянуто улыбается Джейк своим мыслям. А после горько усмехается, — «да ладно. Я просто боюсь за неё.»       Он невесело качает головой сам себе, но записывает в планы позвонить ей.

***

      Пересаживать цветы он решает на улице. Тут итак земля, не придётся потом убираться. Джейк с тихим кряхтением вытаскивает из багажника мешки земли, следом сами цветы, следом купленные горшки. С облегченным выдохом снимает с шеи шарф, тяжело выдыхая, и бросает его через багажник куда-то на заднее сидение, после его закрывая.       Перчаток у него, конечно же, нет, хотя и можно сделать всё голыми руками. Но только он представляет, как потом придётся вышкрябывать из-под ногтей землю, и решает, что оно ему нахуй не надо, так что следующим решением становится по быстренькому сходить в гараж и понадеяться, что там найдётся пара одноразовых перчаток(ну, или каких угодно, главное, что бы были). В этот раз он идёт противоположной от пугала стороной.       В гараже находится пара перчаток, за что он готов благодарить бога на коленях, потому что ладно замарать одежду(её можно постирать, хотя бы), но вот руки хотелось до последнего оставить чистыми и невинными. Он возвращается ко входу в дом, радуясь, что никакие нечисти не решили спиздить у него купленные цветы(лучше бы пересадили вместо него), и с горем пополам начинает готовить цветы к пересадке. Может, и стоило бы посмотреть туториал, но он действует наугад. Насыпает в купленный горшок из мешка землю, наполняя его не до конца. Облаченными в перчатки руками формирует ямку посередине, раздвигая землю немного в стороны, делая эдакий заборчик. После переходит к первому цветку, руку аккуратно засовывая внутрь земли, ища глубину чуть ниже корней. Он осторожно обхватывает цветок двумя руками, бережно перенося его в засыпанный, новенький горшок. Утрамбовывает землю, стараясь засыпать зазоры и на всякий случай(вообще-то уже поздновато, но и ладно) проверяя, та ли это земля. Вроде да. Универсальная – вечная классика. Так что остаётся надеяться, что растение от негодования не вырастет в монстра и не сожрёт его ночью(по возможности).       Он встаёт на ноги, отходя на метр-два, оценивая свою работу. Ладно, выглядит неплохо. Может, ему не так уж и необходимо звонить матери за помощью, верно ведь? И сам хорошо справляется.       Следующие пару часов он пересаживает цветы. Дело довольно муторное, но монотонное, поэтому со временем он привыкает. Наловчиться, как с косой, у него не получается – выходит всё равно немного немало хреново, поэтому маме позвонить всё же приходится. Привезти её сюда он твёрдо отказывается, даже когда та предлагает. Не сегодня, не сейчас и, наверное, вообще никогда. Но с цветами она помогает – и на том ей огромное, искреннее спасибо.       Заканчивает он как раз тогда, когда потихоньку начинает темнеть. Намусорил он и правда не мало, благо, что решил делать это на улице. Осталось, наверное, не менее тяжелое дело: отнести это всё внутрь дома и решить, в конце концов, куда это всё поставить.       Самый большой цветок он решает отнести в гостинную. Путь до туда не такой большой, как, например, до второго этажа, да и пусть вид там и так на зелень всякую хорош, кто знает, как тут будет зимой? Уныло, небось. Хотя почему он вообще думает об этом? Он точно не станет задерживаться тут до самой зимы.       Он со стоном опускает цветок рядом с диваном, думая о том, что оценивать он это всё будет позже, иначе сил на то, чтобы донести остальные, у него просто не останется.       Так он и поступает. Пару небольших цветочков отправляются на подоконник на кухне; ещё один к нему в спальню; ещё два он сквозь кровь, пот и слёзы ставит в кабинет дяди, сильно там не задерживаясь. Последним остаётся кактус. Сперва он думает тоже поставить его в своей комнате, чтобы было проще поливать(надо ли вообще поливать кактусы? Они, кажется, итак бессмертные). Его нести совсем не сложно, хотя руки у него уже болят. Он идёт по коридору, неся горшочек в руках, но почему-то останавливается, делая пару шагов назад.       Глаза цепляются за дверь. Джейк точно знает, что там. Там тот самый диван, стремные символы на полу и в книгах, ободранные обои и почти полная пустота. Но почему-то он всё равно останавливается именно напротив неё.       Он заходит внутрь резко, почему-то боясь, что передумает. Внутри всё так же, абсолютно ничего не поменялось. Джейк особо не осматривается – следует к дивану, видя над ним окно и деревянный, старый подоконник. И не может не поставить на него кактус, впервые отходя, чтобы оценить, как он тут выглядит. Почему-то выглядит хорошо.       Джейк коротко осматривается, замечая сейф. Он всегда тут был? Кажется, да, но почему-то Джейк обращает на него внимание только сейчас. На нём черные отметины, похожие на следы от огня; еле заметные вмятины от пуль в районе замка, но тот всё такой же: нерушимый и закрытый. Наверное. Джейк не проверял.       Он подходит ближе, накрывая его ладонью. Тот, на удивление, не пыльный, очень даже наоборот. И чем дольше Джейк тут находится, тем спокойнее ему становится – в этой комнате в него вселяется какая-то уверенность, несвойственное ему бесстрашие. Он не понимает, действует ли на него так любопытство или это что-то иное.       «Что-то иное,» — шепчет ему собственное сознание непривычным тоном, — «что-то, о чем нарисованные здесь символы и изрисованные книги.»       «В этом сейфе наверняка что-то важное», — шепчет разум, но кажется, словно черт на плече, — «любопытно, что там.»       Джейк судорожно ищет взглядом замок. Для этого сейфа не нужен ключ, но нужен какой-то пароль. Джейк всё равно с мнимой, неясной ему надеждой приседает напротив сейфа, хватаясь за края дверцы кончиками пальцев и пытаясь открыть. Крышка не поддается. Он тихо ругается себе под нос, хмуря брови. Какой тут может быть пароль? Зачем ему вообще этот сейф? Тут наверняка могут быть документы. Документы обо всём. Документы об истории дома и его жильцах, о загадочном «Х», о каждой комнате и картине. С каких пор ему это, блин, интересно? Если бы только у него была возможность узнать...       Джейк мотает головой, жмурясь, сбрасывая нахлынувшее наваждение. Поднимается на ноги – они, почему-то, ватные, и ощущаются чужими, не его собственными. Но Джейк всё равно на негнущихся ногах слепо следует к выходу из этой комнаты, игнорируя бешенный стук сердца.       Как только он выходит из комнаты, всё затихает. Разве что негромко звенит в ушах и кружится голова, но всё в пределах нормы – постепенно зрение восстанавливается и наступает тишина. Он растерянно моргает, оборачиваясь в сторону комнаты. Дверь за ним закрыта. Он не помнит, закрыл ли её сам, но, во всяком случае, смотреть на неё сейчас отчего-то не хочется.       В коридоре почти что полностью темно. Последний лучик солнца скользит по полу, отвлекая на себя его внимание. Он подходит к окну, выглядывая на улицу: отсюда видно целые километры зелёного леса, поле и даже дорогу, ведущую в город. Джейк зависает: смотрит на редкие машины, проезжающие мимо до тех пор, пока солнце не садится полностью, погружая Стерлинга и дом во мрак. Машины проезжает мимо всего две – обе с включенными фарами, обе проезжают мимо.       Джейк поднимает взгляд вверх. На небе собираются тучи – кажется, в очередной раз будет дождь. Джейк тяжело вздыхает, отстраняясь от окна и идя сразу в свою комнату, всё таки закрывая дверь на замок.       В комнате он переодевается, жалея, что перед этим не зашел в ванную и не закинул грязную одежду в стирку. Морщится, стараясь не испачкать стул, на который бессовестно вешает всю уличную одежду, и уже в домашке ложится на кровать, доставая телефон. Ловит тут не сильно хуже, Джейку этого достаточно. Для общения хватает, лучшее качество ему для видео не обязательно, да и в общем – он не против подождать лишние пару секунд, пока загрузится сайт.       Но вместо сайтов он идёт в телефонную книгу, ища хотя бы один из нужных контактов. Первым попадается Генри.       Едва-ли успевает прозвучать гудок, как Генри сразу же поднимает трубку.       — Алло? — Джейк начинает первым, потому что у Генри противная привычка: начинать говорить только после звонящего.       — Привет! — тот сразу же отзывается, — че такое? Я занят немного, знаешь ли!       — Боюсь спросить чем, — Джейк скептически приподнимает бровь, вынужденно вставая с кровати, чтобы дотянуться до ноутбука на столе.       — Пересматриваю геройку, — Генри, кажется, только и ждал, чтоб его спросили. Джейк включает ноутбук, кладя его себе на колени, — скоро выйдет новая серия, вот я освежаю память. А ты че как? Позвонил признаться, что зассал?       «Только ради тебя тут торчу,» — Стерлинг тяжело вздыхает, но отвечает прямо:       — Нет, хотел спросить кое-что, — Генри вопросительно мычит в ответ. Джейк придумывает на ходу, — у меня, знаешь ли, после вас с Лиамом стулья на кухне вообще нихрена не держат. Вы чем, блин, занимались, пока нас не было?       Тишина. Джейк даже проверяет на всякий случай связь, чтобы убедиться, что звонок не прервался, но всё нормально. Просто Генри по ту сторону молчит.       — Да ничем, — отвечает не по Генриковски спокойно. Джейк ожидает каких-то подробностей, но вместо этого снова следует тишина. Любопытство зудит под кожей, требуя ответов с нездоровым азартом, — это всё?       — Нет, ещё кое-что, — он открывает браузер, — вы когда с Дрю осматривали комнаты, ничего интересного не нашли?       — Ты что, ужастиков насмотрелся? — Генри по ту сторону трубки тяжело вздыхает, — ничего интереснее, чем парочка паутин и тот старый телек.       — Телек?       — Ну да, — беспечно бросает друг, смягчаясь, — там кладовка была, ты и сам наверное видел. Ну вот в кладовке и был. Пузатый такой. Мы попытались его врубить, но розеток не было, поэтому забили болт.       Джейк хмурит брови. Он был в кладовке буквально пару раз, ещё когда прибирался на кухне и в тот же день, чтоб забрать веник с совком и прибрать осколки. Больше причин ходить туда как-то не было. Но ни в первый, ни во второй раз он никаких телевизоров там не видел.       — А когда Дрю сказал, что сзади тебя дверь захлопнулась, — вспоминает он в последний момент, едва-ли не попрощавшись, — что тогда случилось?       — Ой, ну что ты заладил? — Генри раздраженно цокает, — ничего не было! Он преувеличивает, вот и всё! Всё, давай, у меня дела!       Звучат гудки. Джейк отстраняет от уха телефон, смотря на сброшенный вызов.       «Ага, дела,» — он саркастично приподнимает брови, смотря в телефон, — «на аниме девок дрочить.»       Джейк тяжело вздыхает. Особо ничего нового или интересного, помимо телека, он не узнал. Сейчас уже темно, а он поставил себе табу – в темень по дому не ходить. Во первых, темно так, что чёрт ногу сломит. Во вторых, стремно – как в настоящем фильме ужасов. Ему такого счастья не надо.       Джейк откладывает телефон в сторону, для спокойствия забираясь под одеяло: это создаёт иллюзию защиты и безопасности. Он перебирает в голове пару фамилий, пытаясь вспомнить нужную. В итоге всё таки вводит в поисковую строку «Остин Х», надеясь, что бразуер предложит ему варианты. Первым он предлагает марку машины Остин-Хили, её Джейк пропускает сразу. Следующий – Остин Харрофф. Он до сих пор жив, так что тоже отходит в сторону. Остин Хайнс – то же самое. Остин Хэйнс – это не одно и то же? Да почему тут одни только мужчины?       Джейк тяжело вздыхает, массируя виски. Так дело не пойдёт – не станет же он всех людей мира с фамилией Остин и с именем на букву Х перебирать. Да и вообще, почему ему это интересно? Почему он вместо этого не ищет что-нибудь о своём дяде, например?       Он складывает руки на груди, кусая губы. На ноутбуке открыта вкладка с ещё одним Остином – но это всё не то. Пробует ещё несколько разных запросов, чтобы добавить точности, и всё ещё безрезультатно. Его живот, словно подпевая его негодованию, жалобно урчит. Вот бляха. Во всей этой суматохе совсем забыл поесть. И что теперь?       «Ждать утра, вот что теперь», — удрученно думает Джейк, — «либо прямо сейчас ложиться спать.»       Он опускает взгляд на часы на ноутбуке. Только девять часов вечера. Рановато пока спать – есть опасность, что он проснется посреди ночи выспавшимся. Такое себе занятие, в общем-то. Есть вариант набрать Лиаму, чтобы узнать что-то, но он подозревает, что тот, как и Генри, ничего толкового не скажет. Если только не скажет ещё меньше. Какие-то бесполезные у него друзья.       Делать нечего – остаётся лечь спать. Поэтому он закрывает ноутбук, выключив его перед этим, убирает снова на стол и устраивается в кровати, укрываясь защитным одеялом. Коротает немного времени в телефоне хотя бы до десяти, прежде чем вырубиться.

***

      Сырой подвал. Это скорее хранилище: тут и там на полках стоят консерванты, бутылки вина, какие-то набитые бочки. Отсюда пахнет пряностями. Он не чувствует запаха, просто знает.       — Пожалуйста, — молодой женский голос звучит где-то над ухом. Она обращается не к нему, но к кому-то за его спиной. Он не может обернуться, только слушать, — уходите отсюда. Мы ничем не можем вам помочь.       Тишина. Оглушающая, совершенно невмещающаяся в этот контекст. Словно вырванный кусок пазла.       Женский голос звучит снова. Искаженно, запутанно и невнятно. Слова плывут, хотя они знакомые, но воспринимать речь становится сложно. По одной из банок идёт трещина.       — Ладно, — повторяет девушка, приближаясь. Она дышит ему в затылок, заставляя мурашек пробежаться по рукам. Она звучит обессиленно, по взрослому уставше, почти что испуганно, — у вас есть пару дней. Больше я вас терпеть здесь не стану, ясно?       Кажется, словно она обращается к нему одному, хотя голос отскакивает эхом от стен, смешиваясь с давящим ощущением толпы. Касается ладонями его спины – на пару мгновений наступает тишина. А после толкает его в спину.       Крики и выстрелы снаружи дома разрывают ушные перепонки.       Джейк открывает глаза, растерянно ими хлопая. Его сердце бешенно стучит, но подрываться нету сил. Он вяло приподнимается, упираясь руками в постель, лежа на животе. Жмурится от головной боли, до сих пор эхом слыша невнятние крики и просьбы. Уши его болят – он прикасается кончиками пальцев к ушной раковине, чувствуя что-то мокрое. Неужто пора почистить уши, а?..       Он смотрит на свои пальцы и замирает, видя на подушечках размазанное, красное пятно.       Джейк наконец подрывается, когда до мозга доходит укол адреналина. Переворачивается на спину, принимая сидячее положение и испуганно осматривая комнату. За окном барабанит дождь, но он этого почти не слышит.       В комнате пусто. Никаких теней. Никаких маньяков. Никаких звуков.       Джейк морщится, чувствуя, как его накрывает головная боль. Снова прикасаяется к уху пальцами, но другой руки. Надеется, что ему просто показалось спросоня, что слышит он сквозь толстый слой воды только потому, что устал, потому что ещё не проснулся. По пальцам снова расползается красное пятно крови.       Он судорожно вдыхает через нос, утыкаясь в собственные руки. Пачкает себя в собственной крови, но у него сейчас нет сил заморачиваться об этом. У него просто нет сил.       Внезапно бра выключается.       Джейк нехотя, вяло выглядывает из-за своих рук, ещё раз осматривая комнату. Ничего. Он тянется за телефоном, включая его и щурясь от света экрана. Три часа ночи. Класс. Как раз время для всякой паранормальной активности. Он пытается зайти в мессенджер, но тот отказывается грузиться. Комнату озаряет короткая вспышка света, а спустя пару секунд до него глухо доносится грохот. Просто песня.       Джейк убирает телефон, забираясь под одеяло с головой, будучи твёрдо настроенным больше не выходить из комнаты посреди ночи. Пытается заснуть. Не получается. Кажется, словно мозг отказывается отныне вырабатывать мелатонин в темноте, только адреналин. Темнота воспринимается им как опасность, а дождь никакого успокаивающего эффекта не оказывает – Джейк почти что его не слышит. Только иногда видит короткие вспышки света, освещающие всю комнату, и громкий грохот следом, который доносится до него сквозь кровь. Он не может уснуть хотя бы потому, что у него до сих пор, блядь, кровь в ушах, и у него ни ватки, ни бинта нет под рукой.       Джейк тяжело вздыхает. Весь мир против него. Не этот дом, целая, блядь, вселенная. Если бог и существует, то он последний еблан и садист, и Джейк абсолютно понимает, почему Люцифер пошёл против него. Он бы тоже пошёл нахер от такого сумасшедшего.       Он поднимается с кровати, надевая тапочки. В целом-то похер – убьют его и убьют. Он ни шагов позади себя не услышит, ни собственных хрипов и предсмертных стонов(нет, он не совсем оглох, какие-то громкие звуки до него всё же доходят, но вряд-ли ему дадут покричать перед смертью – маньяки тут явно лаконичны в своём деле. А может и нет). Берёт с собой телефон и накидывает поверх кофту с капюшоном, потому что дождевика у него нет, да и Зонтика, в целом-то, тоже. Может, в гараже найдётся, но обходить целый дом до него ещё хреновее, чем до генератора. Надо, блин, найти в него вход внутри дома. И почему Джейк постоянно откладывает это на потом?       Спуск по лестнице и до дверей проходит вполне себе спокойно. Он обувается в единственную непромокаемую обувь(потому что сейчас, бляха, только недавно лето закончилось, и он вообще не планировал месить грязь ногами), и отворяет дверь, словно выходя на эшафот. А на улице прямо ливень такой, что им всю Африку напоить можно. Просто класс. Как же, нахуй, круто.       В ушах начинает звенеть. Тихонько так, почему-то только на одно ухо, и очень долго звенеть. Джейк простанывает, и свой голос слышит чуть лучше, чем окружение, но от этого лучше не становится.       Он выходит из-под козырька, окончательно приняв свою участь, надевая на голову капюшон. От капюшона толку как от козла молока, но без него ещё хуже. Джейк включает на телефоне фонарик, надеясь, что он от такого количества воды не сдохнет, и обходит дом вокруг, буквально за пару секунд промокая до самой нитки. Генератор находится почти в самом конце – Джейк чуть-ли не проходит мимо, ибо тот оказывается погреблен под тоном грязи и воды. С тихими ругательствами под нос подходит ближе, приседая на корточки и освещая несчастное чудо Фарадея.       — Сука, — шипит себе под нос, ударяя на пробу по генератору пару раз. Тот тихонько гудит в ответ, но вскоре снова затихает, — да чтоб у тебя мама здоровая была.       Джейк поднимается на ноги снова, теперь уже окончательно идя в сторону гаража. Ему не хотелось, но, видит бог, ему и жить в этом доме не очень-то хотелось, а тут вот те нате. В гараже он задерживается на лишние пару минут, надеясь найти зонт. Зонта он не находит, но находит фонарь – значит, его телефон проживёт ещё годик-другой и не утопится в отчаянии, как мечтается сейчас Джейку. Он подходит к двери в дом, вспоминая, как как-то раз вяло пытался её открыть. Пробует ещё раз, в обе стороны. Та, естественно, не поддается ни в одну, ни в другую. Джейк наваливается на неё плечом, пытаясь открыть её так, без ключа, ибо их с собой у него нет, но в итоге только больно ударяется и шипит, потирая плечо рукой. До дури хочется ещё и зарядить по двери ногой, но он сдерживается. Забирает фонарик и коробку с инструментами, возвращаясь к генератору и плевать хотев уже на полностью промокшую одежду и испачканные в грязи ноги.       Он не техник, не механик, и никогда ими не планировал стать. У него в семье даже не было никого, кто увлекался бы подобным – может, максимум, младший брат, который каждую марку машины знал наизусть(вряд-ли от этого он знал, как чинить генератор). Базовые знания у него были только с уроков трудов в школе – обычно метода «один раз стукни и пройдёт» было достаточно, на эта, видимо, машина дъявола поклялась испортить ему жизнь, поэтому в этот раз приходилось работать ручками. У него удаётся на чистой интуиции заставить лампочку загореться и генератор загудеть. На пару секунд. А после тот снова затихает.       Джейк громко стонет, едва-ли не хватаясь за голову. Хватает того, что дождю пришлось смывать с него кровь, а вот с волос ему грязь никто не смоет, так что он вовремя останавливается. Поднимается на ноги, отходя от генератора и, почему-то, поднимая голову вверх. Тут прямо окно его комнаты.       В его комнате кто-то стоит. В абсолютной темноте он видит один только силуэт, ледянящий душу. В его глазах громыхают молнии, пугающий холод – ливень становится холоднее и противнее буквально в одно мгновение. А после Джейк моргает – и там только еле заметно колышится занесенный туда цветок.       — Да вы, блядь, стебетесь! — его уши всё ещё заложены, но он кричит достаточно громко, чтобы слышать самого себя и заглушить сверкающие молнии. Джейк злой, невыспавшийся и уставший. После холодного ведра воды, накатившего вместе с ужасом, на него выливают натуральный кипяток, разливающийся по грудной клетке вопиющим чувством несправедливости. Вода стекает по его ногам, а после он заносит одну ногу, со всей силы ударяя ею по генератору.       Джейк вскрикивает от боли, едва-ли не падая и опираясь рукой об скользкие, мокрые стены дома. Нога болит так, словно в неё ткнули ножом, но генератор наконец-то начинает негромко гудеть. Его лампочка загорается зелёным. В бушующей стихии не слышно ни звука, кроме громыхающих молний и стучащего по крышам и веткам дождя. Но он всё равно инстинктивно оборачивается, видя краем глаза воткнутую в землю палку. На глаза попадается пугало – оно промокшее, почти что ссутулившееся под тяжелым грудом капель. Если бы не тот факт, что его здесь быть не должно, оно бы выглядело жалко.       Джейк хочет подойти к нему, подскочить, подхватить на руки, вырвав палку из земли, и выкинуть отсюда нахер. В его голове так и происходит – но как только он пытается сделать шаг вперёд, то нога начинает болезненно ныть. Джейк вынужденно останавливается, морщась от боли – но ни разу не отводит от пугала взгляд. Следующие попытки ступить дальше он делает осторожнее, стараясь больше опираться на целую ногу. Наверное, если бы не бурлящее в груди негодование и усталость, то он бы тоже выглядел жалко.       — Чтобы к утру был на месте, — Джейк тыкает пугалу в грудь. Щурится, говорит негромко и приближается так близко, что если бы пугало умело дышать, то он бы определённо почувствовал дыхание на своём лице. Чучело не реагирует от слова совсем. Чучелу всё равно.       Совсем рядом с домом происходит ещё одна вспышка света. Джейк морщится снова, чувствуя, как начинает болеть голова, и, прихрамывая, уходит в сторону входа. Инструменты занесёт домой потом, когда-нибудь утром, когда дождь закончится. Опрометчиво? Да Джейку как-то всё равно. Ему хотелось две вещи: переодеться в сухую одежду и лечь спать. Помыться в горячей воде и утопиться в ней, чтобы больше не переживать эти убивающие его будни. Это напоминало сюрреалистичный ситком. От лица каких-нибудь призраков, небось, чтобы в загробном мире смотреть его в кинотеатре и ржать с того, какой он трус.       Он с грохотом заваливается в ванную, правда, так и не понимает, это грохот снаружи или изнутри. Сбрасывает с себя одежду нервными, рванными движениями. Хочется кричать, но у него нет сил – он просто залезает в ванную и сходу включает кипяток, до боли обжигая кожу. Жмурится: тело печет так сильно, что кожа краснеет, и от неё начинает исходить пар. Становится больно, особенно когда она касается чувствительных мест – в районе паха и груди Джейк скулит от боли, чувствуя, как начинают печь глаза. Прикусывает губу, чтобы не закричать – он не может сделать воду прохладнее, потому что тогда он совсем замёрзнет. Ему холодно после ливня и холодного пота, после всей грязи, что смешалась с его телом в одно тошнотворное месиво. Ему хочется с себя это смыть, но вместо этого он дрожит, почему-то всё ещё чувствуя холод.       Он набирает в руки горячей воды, морщась, когда она их обжигает. Боль притупляется – тело отказывается её воспринимать, но язык всё равно печет, когда он набирает этой воды в рот, пытаясь её проглотить. Будто бы это поможет ему согреться – но вместо этого он просто закашливается, раздирая обоженное горло.       Окна в ванной уже давно запотели, и он краем глаза видит отпечатки на стекле – они проходятся ниже, выводя линии, словно пальцем. И тогда он окончательно ломается, растирая итак мокрыми руками красное от жара лицо, словно стереть себя из этой реальности. Вылезает из ванной он словно в трансе, голышом, потому что сухой одежды нет – даже не надевает полотенце.       На зеркале нарисован смайлик. Ни единого слова – простое двоеточие со скобочкой. Джейку хочется разбить это зеркало к чертям, но вместо этого он просто накрывает смайлик ладонью, вытирая запотевшее стекло. Заменяет его своим отпечатком и уходит, не оборачиваясь. Надеясь, что это всё окажется сумбурным сном, очередным кошмаром, от которого ему страшно сильно хочется проснуться.       Когда он возвращается в свою спальню – там горит настенная лампа, точно так же, как и до отключения электричества. Джейк оставляет дверь открытой, надеясь, что духи зайдут и наконец убьют его во сне, потому что он больше не выдерживает. Ложится на кровать, даже не пытаясь укрыться – тело болит, всё ещё красной кожей напоминая ему обо всём, и нога неприятно ноет даже тогда, когда он лежит. Он шмыгает носом и зарывается в подушку, в очередной раз сворачиваясь колачиком. Ему всё ещё холодно, хотя тело на ощупь горячее. И всё это ради того, чтобы в очередной раз заснуть беспокойным сном.       Ему снится сад. Дерево яблони тихо колышется на ветру, хотя её листья уже утратили свой зеленый окрасок. Наступает осень. Откуда-то сзади слышатся шаги. Он чувствует, как трава щекочет ноги, лениво жует колосок. Не помнит, откуда его взял. Тот слегка горчит, но он совсем не обращает на это внимания. Как и на шаги позади, как и на теплые, мягкие руки, опустившиеся ему на плечи. Сперва это просто прикосновение – нежное, до ужаса простое. Джейк не видит, кто это, но почему-то уверен, что кто-то родной.       — О чем думаешь? — почти над ухом звучит женский голос. Он теплый, мягкий, как и её ладони. Джейк невольно опускает взгляд на свои: они огрубевшие и в еле заметных мозолях.       Он ничего не отвечает. Язык застревает где-то в горле вместе со словами, которые у него не получается вымолвить – он чувствует себя парализованным. Хотя всё ещё жует колосок и сминает его кончик пальцами.       Из-за его спины показывается девушка. Её лицо всё ещё измазано красками, неровными мазками художника: вблизи, в настоящий рост это выглядит ещё хуже. Кажется, словно автор картины явно был с тремором рук. Джейк всё ещё молчит, но недолго.       — Ни о чем, — его голос звучит более хрипло, чем обычно. Может, чуть ниже. Он чувствуется чужим, как и собственное тело. Потому что его тело горит, а это – мёрзнет.       Девушка хмыкает, но по глазам, которых нет, Джейк понимает, что не верит. Просто чувствует. Она переводит взгляд на пейзаж.       — Знаешь, о чем я думаю? — в этот раз хмыкает Джейк, морщась от горького привкуса колоска, — думаю о том, что нам стоит выпить чаю.       Она улыбается. Джейк зависает. Она тянется ближе, словно желая поцеловать его в щеку – но на половине пути останавливается, смотря с немым вопросом в глазах. Он не знает, что ответить. Она воспринимает это как ответ.       — Не задерживайтесь, — она отстраняется, складывая руки на уровне таза. Обходит его – и тогда её голос снова звучит где-то над ухом, — вас ждут.

***

      Просыпается он не потому, что ему хочется, а потому, что он, бляха, проснулся, а это значит, что ему придётся проживать ещё один злоебучий день. Просыпается он укрытым одеялом, голым – хоть что-то остаётся неизменным в это утро. Выключает уже рефлекторно бра, после ложась обратно в кровать. Смотрит в сторону окна: примерно здесь стоял тот злочастный силуэт. Примерно там, снаружи, стояло то злоебучие пугало. И примерно тут, в этой кровати, ему в очередной раз снился сон с девушкой с картины, которую он не может забыть.       Джейк опускает взгляд на подушку, морщась от боли. Тело болит, кожа болит, нога болит. Джейк один большой комок боли, неспособный ни мыслить, ни эмоционировать. Сейчас он просто выжатый кусок лимона.       Ему кажется, словно всё набирает обороты. Так быстро и так резко, что ему нужно делать с этим что-то прямо сейчас, либо не делать ничего вообще. Голова начинает болеть. Джейк стонет, зарываясь в подушку лицом и молясь, чтобы это всё закончилось.       Он шмыгает носом, отрываясь от наволочки подушки. Тянется к телефону, беря его в руки. Заходя в гугл и вводя в поисковую строку «мифология». Либо он сделает что-то с этим прямо сейчас, либо не сделает никогда вообще.       Первой он открывает страницу о духах.