Часть 12

      Третий день. Третий день Аня ходила по комнате кругами, её ноги уже устали от однообразных шагов. Она пыталась проснуться, но не могла, с каждым новым движением ощущала, как её сознание тонет в этой бесконечной тирании. Она пыталась крикнуть в окно — в пустое небо, которое, как всегда, ничем не отвечало. Не было ни ответов, ни даже взглядов, двор словно опустел. Плеер, который пару дней назад окончательно сел, оставил её в абсолютной тишине, что сводила с ума. Лишь одно непрерывное молчание окружало её, и она готова была взорваться.       Она снова и снова подходила к двери. Стучала. Била кулаками, но её стук гас в пустом коридоре. Казалось, даже воздух здесь слишком плотный, чтобы разносить звуки. Её крики, её рыдания и истерики — всё бессмысленно. Даже когда она орала, срывая голос, словно вся боль этого мира скапливалась в её горле, всё было бесполезно. Вопросы висели в воздухе, как невидимые камни, не позволяя свободно дышать.       В какой-то момент боль вырвалась наружу. Она больше не могла сдерживать всё это внутри. Припрятанный осколок, вилки, маленькие металлические детали со шкафа — всё превращалось в инструмент против самой себя. Её руки были исполосованы тонкими, неровными линиями, будто она пыталась выцарапать из себя всё, что её мучило. Каждая царапина — крик, на который никто не ответил. Кожа горела, но эта боль была единственным, что подтверждало её существование. Её сердце могло молчать, разум — тонуть, но раны... раны говорили за неё.       И этот молчаливый мужик, который приносил ей еду, только пугал тем, что даже когда она пыталась поговорить с ним, он не отвечал. Он даже не переступал порог, лишь оставляя поднос на столе. В какой-то момент Аня даже подошла к нему ближе, зажала его руку в своих, пытаясь почувствовать хоть что-то человеческое в этом мире. Но вместо ответа он просто резко оттолкнул её. И исчез, скрывшись за дверью, словно в этом доме не было ни разума, ни души.       Аня ещё несколько раз пыталась стоять у двери и заглядывать в щель под ней, надеясь, что кто-то появится и скажет хоть одно слово. Но с каждым разом её ожидания оборачивались всё большим разочарованием.       Тишина становилась её единственным спутником.       Парни долго не могли привыкнуть к тому, что каждую ночь, как только утихал дневной гул, до их ушей добирались её стенания. Звуки, от которых даже стены в доме казались более холодными, разносились по длинным коридорам, пронзая их и заставляя сжиматься сердце. Особенно тяжело было Никите: ему не хватало сил, чтобы оставаться спокойным, и каждый раз, услышав её отчаянный плач, он ненавидел себя за свою беспомощность. Даник же, казалось, был более стойким, но даже его выдержка подвергалась испытанию. Эти звуки касались его глубже, чем он хотел бы признать. С каждым днём их лица становились всё более мрачными. Иногда, просто обменявшись взглядами, они оба молча уходили в разные части дома, потому что не могли больше слушать её крики.       Масленников, в отличие от них, практически не реагировал. Иногда, сидя в своём кабинете, он прислушивался к её рыданиям с какой-то странной усмешкой. Ему это нравилось, это казалось частью его контроля. С каждым её криком его улыбка становилась всё более холодной, и в этом молчаливом удовлетворении скрывалось нечто страшное. Всё это было частью его игры. Иногда он даже с удовольствием присаживался на подоконник возле её двери и ставил чашку с кофе рядом, чтобы в тишине прислушаться к её рыданиям и, похоже, просто отвлечься от постоянной суеты.       Она садилась на кровать, прижимая колени к груди. Мысли путались, разум терялся, но одна горькая истина оставалась с ней: она была здесь, в этой комнате, в этом доме, заперта в клетке, из которой не было выхода. Она всё больше начинала чувствовать, как эта тишина разрушает её, вытягивает все силы.       В очередной раз взглянув на принесённую еду, от которой она уже окончательно отказалась, решив, что теперь её единственный шанс сбежать — это голодная смерть, Аня заметила нечто странное. Кусочек целлофана торчал из-под горки картофельного пюре. Любопытство взяло верх, и, осторожно извлекая его, она обнаружила, что внутри упаковки скрывается какой-то лист бумаги. Она тихо выдохнула, заметив, что за прошедшие дни её руки затряслись, но она всё-таки взяла письмо, сняла с него остатки пюре и осторожно вынула бумагу из пакета.       "Анют, мы здесь, мы не забыли о тебе. Нам запретили к тебе входить. Не пугайся, что Рома не говорит с тобой, он нем. Завтра мы постараемся поговорить с Димой. Мы найдём способ его образумить. Только держись. Прячь это письмо, не показывай никому, а лучше смой в унитазе."       Она тяжело выдохнула. Эти слова – такие простые, но такие нужные – принесли ей одновременно облегчение и новые волнения. Слова ребят дали ей какое-то успокоение, но вместе с тем они принесли ещё больше вопросов. Почему они так уверены, что «найдут способ»? Но даже так она чувствовала, что их слова дают ей то, чего ей так не хватало в последние дни: веру в то, что она не одна.       Как бы ни было страшно, как давно она не была бы заперта в этой темнице, она знала, что теперь ей есть ради чего бороться.       На улице давно стемнело. Кваканье лягушек и шум ветра - единственное, что помогало ей верить в то, что она ещё жива. Аня лежала на кровати, не моргая смотря в потолок. Мыслей было так много, что голову ломило от сплошного белого шума. Вдруг о металлические решётки на окне что-то стукнулось. Через мгновение что-то стукнулось о стекло, а потом и вовсе ударилось об её коленку. С удивлением привстав на руках, она заметила небольшой камушек. Выглянув в окно, она не могла поверить своему счастью. Снизу стояли Даник с Никитой, приветливо помахивая руками. Их улыбки, хоть и скрывались в полумраке, всё равно были яркими, как свет в конце туннеля. Аня едва сдерживала слёзы.       — Анют! — шёпотом воскликнул парень в бандане, — Ты как?       — Как я? Шутишь? Ещё чуть-чуть и меня вынесут отсюда вперёд ногами и под белой простыночкой!       — Тише, — Даник прислонил палец к губам, — Ань, не кричи, нас не должно здесь быть. Прекрати паниковать, прошу тебя.       — Не паниковать?! — истеричный шёпот срывался на сдавленный писк, — Ты издеваешься, да?       — Нет, но он прав, — встрял Никита, — Аньк, успокойся.       Девочка вскинула руки в возмущённом жесте, а лицо исказилось в негодовании и раздражении. Глядя на их просящие лица, она тяжело вздохнула и спрятала лицо ладонями.       — Послезавтра мы с ним кое-куда уедем, — Даник попытался ободряюще улыбнуться, — Сударь сможет зайти к тебе на пару часов.       Аня кивнула, убрав руки от лица. Даже в темноте было видно, как блестят в её глазах слёзы.       — Всё будет хорошо, родная, — Никита прищурился, не то пытаясь рассмотреть её лицо, не то из-за неприятно кольнувшего сердца.       Где-то скрипнула дверь, парни переглянулись и скрылись за углом дома. Аня тоже на всякий случай слезла с подоконника. Ночь обещала быть весёлой...

***

      Тишина. Тишина => мысли, воспоминания, одиночество, беспомощность, страх, непонимание, разочарование, боль, тоска, сомнения, безысходность, абсолютная потерянность, мучительная неопределённость, жажда свободы, тревога, усталость, нереальность всего происходящего...       Всё это несла за собой эта невозможная, гнетущая, гробовая тишина.       Надежда.       Только она заставляла держаться. Только она удерживала от того, чтобы не достать осколок из шуфлядки и не...       В дверь постучали. В щели показалось уже такое родное улыбающееся лицо, на этот раз в зелёной бандане.       — Никита... — девочка бросилась к нему, повиснув на шее и тихо захныкав в грудь.       — Всё хорошо, я здесь, всё хорошо, тише... — парень осторожно гладил её по спине, второй рукой прикрывая за собой дверь.       — Я больше не могу... Пусть он убьёт меня, пусть придушит, пусть мне Себастьян голову проломит!       — Тише, Анют, не говори так, пожалуйста, всё будет хорошо, — он осторожно усадил её на кровать и сел рядом, крепко прижав к себе и поглаживая по спине.       — Я схожу с ума, Никит! У меня просто едет крыша!       — Я понимаю, солнце, я понимаю... — сложно было подобрать слова. В сердце словно вонзали нож, а душу рвали на мелкие куски, — Я принёс зарядку, ты зарядишь плеер и будет полегче.       Она лишь кивнула, уткнувшись носом в его шею.       Спустя пару минут ей удалось успокоиться. Наскоро умывшись, она вернулась на кровать.       — Они надолго уехали? — короткий вопрос то и дело прерывали беззвучные всхлипы.       — Не знаю, но на несколько часов – точно. Даник маякнёт, когда они закончат.       — Никит... — она вдруг подняла на него взгляд, в котором ярость и боль смешались в один безумный коктейль. — Какого чёрта меня вообще здесь заперли? Что я сделала?       Парень поджал губы, отводя взгляд.       — Он… Он сам не до конца понимает, что делает. Это... всё слишком. Дима… он прячется. От себя, от тебя, от всего. Он думает, что если закроет тебя здесь, если будет контролировать хоть что-то, то внутри у него всё станет тише. Он не знает, что с ним происходит, и, наверное, теперь боится больше, чем кто-либо.       — Боится? — Аня горько усмехнулась. — Он? Тот, кто загнал меня в эту клетку? И кого боится? Меня?! Он просто псих, Никита! И вы тоже, если потакаете ему!       — Поверь, если бы я мог… — голос Никиты предательски дрогнул. — Я бы вытащил тебя отсюда хоть сейчас. Но Диман... он на грани. Вчера я пытался с ним поговорить, но он даже слушать не захотел. Просто... отгородился. Мы с Даником не знаем, что творится у него в голове. Он сам себе теперь не доверяет.       Аня хотела что-то сказать, но Никита вдруг нахмурился. Его взгляд скользнул вниз — и остановился. Он аккуратно взял её за руку и развернул запястье к себе.       — Что это?.. — его голос стал резким, почти тревожным. — Аня... Ты снова себя... — он не договорил, глядя на полоски и царапины, будто не веря своим глазам.       Она попыталась выдернуть ладонь, но он удержал.       — Отпусти, Никит. Не начинай. Это просто... Я не знала, куда себя деть.       — Господи, Анюта... — он провёл пальцами по её запястью, стараясь не задеть раны. Его лицо побледнело. — Зачем?!       — Зачем? Ты издеваешься, да? А что мне ещё остаётся делать? — её голос дрожал, но уже не от слёз. — Я просто хотела, чтобы хоть что-то отвлекло. Хоть что-то...       Никита прижал её ладони тыльной стороной ко лбу.       — Боже... — выдохнул он. — Ты не должна так делать, слышишь? Ты не одна. Я рядом, я с тобой, я обещаю, всё это скоро закончится. Только не делай себе больнее, прошу.       Она молчала, снова уткнувшись лбом ему в грудь, сжав его футболку в кулаке, будто пыталась зацепиться за что-то реальное, живое — за то, что ещё не исчезло в этом мраке.       — Ты можешь вывести меня отсюда? Хотя бы на пару минут... — красные глаза с дрожащими ярко-зелёными радужками несли в себе столько мольбы, что парень не выдержал и виновато о пустил взгляд.       — Анют, я... Никак.       — Ясно. — она тяжело вздохнула, отворачиваясь к окну.       — Может тебе что-нибудь принести? — Никита осторожно погладил её по плечу. Чувство вины за свою грёбаную беспомощность сдавила грудную клетку металлическими клешнями.       Аня неожиданно резко повернулась, глаза вдруг засеяли.       — Гитару! Я слышала, как Даник на ней играл!       Сударь улыбнулся, большим пальцем утирая бегущую по её щеке слезинку.       — Я сейчас вернусь. — он подмигнул, выходя из комнаты.       Через минуту из-за двери показался гриф с металлическими струнами и золотистыми ладовыми дорожками, за ней чёрный, как смоль, корпус, а затем и широкая улыбка.       — Какая красавица... — выдохнула Аня, с нетерпением устраивая на колене инструмент.       Никита сел в кресло, с интересом сложив руки на груди и склонив голову в ожидании чего-то интересного. Аня быстро пробежалась пальцами по струнам, натянув пару из них.

«Я бился лбом об дно небес

И в дыры чёрные падал,

И был родным мне тёмный лес,

И заповедные гады.

И я бродил среди огня,

Руки сжимая до хруста,

И всё, что было у меня...»

Парень на секунду прикрыл глаза. Слегка осипший голос отозвался мурашками по спине.

«...Вот тебе чувства!

В них и причина любого искусства!

Мы ранены грустью!

Но где-то на дне наших глаз я вижу надежду, между

Нами границы, страницы, вершины и катакомбы.

Время любить, не время разбрасывать бомбы...»

      Аня быстро распелась, и последние строки вышли не иначе, как идеальными. Её вокал отражался от стен, будто заставляя их звенеть, вторя её пению.

«...И я лежал у океана,

И звёзды били мне в под дых.

Я помнил все века и страны,

Вечность сжимая в один миг.

И были все смертельны раны,

Их я разменивал на стих,

Он о тебе был, как ни странно...»

      Сударь старался не дышать, пытаясь уловить каждую ноту. Пальцы, скользя по струнам и пробегая по ладам, несли за собой тихий скрип. Нога постукивала в такт второй кисти, то ударяющей по всем струнам сразу, то нежно дёргая их по одной.       — Это было... Шедеврально. — улыбнулся парень, когда она закончила.       Аня смутилась, с интересом рассматривая гитару.       — Я могу оставить её? — она подняла взгляд, полный такой надежды, что...       — Хорошо, — Сударь не смог отказать, — Только тихо, прошу тебя. Если Диман услышит...       — Я тихонько, обещаю! — руки радостно прижали к себе инструмент, а глаза засияли.       — А спой ещё что-нибудь. — попросил парень, раскидываясь в кресле.       Девочка задумчиво нахмурила брови, мысленно пролистывая свой плейлист.

«Проведи меня через туман, сквозь эту небыль,

На меня как белый океан упало небо,

Сходят дни лавинами с ума, впадают в кому.

Проведи меня через туман к родному дому...»

***

      В полумраке комнаты, освещённой только жёлтым светом настольной лампы, тихо играла ненавязчивая джазовая мелодия. На дубовом столе — раскрытая папка с документами, планшет с какими-то схемами и две недопитые чашки кофе.       Девушка устроилась на коленях у худащавого мужчины, лениво перебирая его волосы и кончиками ногтей ведя по его затылку. В другой руке у неё был бокал с виски — дорогой, терпкий, с ароматом дуба. Она улыбалась, краешком губ, как кошка, подло и хищно, водя пальцем по его груди.       — Пятеро человек, Антош... Пятеро, и все испарились, как дым. — её голос был мягким, почти мурлыкающим, но в глубине чувствовалась опасная сталь.       Антон нервно постучал пальцами по столу, хищно прищурившись.       — Чёртов Масленников. — он выдохнул, тяжело и раздражённо. — Опять он нас обошёл.       Диана усмехнулась, делая глоток виски и наклоняясь ближе.       — Не обошёл, а заставил нас подумать и лучше подготовиться. Он умён. Это его единственное достоинство.       — Ты слишком его превозносишь.       — О, поверь, я бы с большим удовольствием выцарапала ему глаза. — её губы растянулись в сладковатой улыбке. — Но зачем марать руки, если есть ты?       Антон знал, что она им играет. Чувствовал это каждой клеткой. Но её холодные пальцы на его шее и её голос, плавно льющийся в уши, стирали логику и разум. Он с самого начала позволил ей закрутить его в свой безумный водоворот.       — Так что дальше? — он склонил голову, уловив в её глазах опасный огонь.       — Дальше, милый мой, мы выпускаем на сцену наших тузов. Дима ещё не знает, какие подарочки его ждут.       Она наклонилась и шепнула ему что-то на ухо. Антон слушал, медленно сжимая кулак, а затем усмехнулся.       — Чёрт возьми, Диана... Ты дьявол.       Она лишь довольно улыбнулась, одним движением скидывая босоножки и проводя кончиком пальца по его ключице.       — И ты это любишь...