Часть 13

      Темнота. Лишь слабый свет монитора освещал кабинет, вырезая из мрака острые контуры массивного стола, груды бумаг и усталую фигуру, склонившуюся над ними. Дима потёр глаза, прогоняя сонливость.       Он почти не спал.       Устало потерев переносицу, Масленников с силой зажмурил глаза. Грохот мыслей в голове не давал ему покоя.       Каждую ночь одно и то же: напряжённое ожидание, поиск новых способов обезопасить своих людей, попытки предугадать следующий шаг противника. Антон не торопился бить в открытую, но Дима знал: тишина — это не бездействие. Это выжидание. Это лишь оттягивание удара, который будет нанесён с особой жестокостью.       Он подключил всех, кого мог, чтобы знать каждый шаг предателя. Он контролировал потоки информации, следил за каждой деталью, каждым движением своих людей. Он строил стратегии, ставил ловушки, но Антон не прекращал искать лазейки.       Дима медленно откинулся на спинку кресла, чувствуя, как напряглись затёкшие плечи. Мысли вновь вернулись ко вчерашнему разговору с Сергеем.       Сотрудничество с ним — единственный разумный вариант, но даже теперь, когда сделка была заключена, Дима не мог избавиться от чувства, что задолжал уже слишком многим.       Мужчина расстегнул ворот рубашки, едва слышно выдохнув. Глаза жгло, виски́ пульсировали от напряжения.       И тут…       Звук.       Тихий, едва уловимый, но всё же прорезавший тишину ночи.       Пение. Тонкие, почти призрачные аккорды.       Дима резко поднял голову.       Простая мелодия и голос, наполненный чем-то, что невозможно было описать словами. Строчки проникали под кожу, цеплялись за сердце.       «Путь пальцем проложи        Средь шрамов, ран суровых...»       Пальцы сжались на краю стола.       «Чтоб наши слить пути судьбе наперекор,        Открой те раны, вылечи их снова...»       Он неосознанно задержал дыхание.       Гитара.       Кровь вскипела в жилах. Он резко поднялся, со стуком задвигая кресло под стол. Кто? Кто осмелился?!       Быстрым шагом он направился к её комнате, распахнул дверь, ведущую в коридор…       Он выбьет дверь, он устроит разнос, он…       Но стоило приблизиться, как пальцы сами замерли в нескольких сантиметрах от дверной ручки.       «Из снов моих с утра бежишь проворно,        Крыжовник терпкий, сладкая сирень...»       Он едва дышал.       Лоб прижался к деревянной панели. Глаза закрылись сами собой.       «Хочу во сне твой видеть локон черный,        Фиалки глаз твоих, что слёз туманит тень....»       Её голос.       Чистый. Тихий. Пронзительный.       Каждое слово отзывалось эхом в его груди, оставляя странное, щемящее чувство.       Дима невольно прислонился спиной к двери, закрывая глаза. Лоб слегка нахмурился, пальцы непроизвольно сжались. Внутри что-то сдавило.       «Чёрт.»       Он должен прекратить это. Должен ворваться внутрь, разнести всё к чёртовой матери, заставить её замолчать, заставить её...       Но он просто стоял.       Стоял и слушал.       Этот голос, тихий и горький, прорывался сквозь толщу его сознания, задевая что-то, что он давно пытался похоронить.       Он должен был прекратить это.       Но не мог.       Медленно опустившись на пол, он прижался спиной к двери, чувствуя, как собственное сердце бьётся в такт этому голосу...       «Сквозь гнев и грусть, что камнем затвердели,        Я разожгу уста, что мерзнут на ветру...»       Никита выскочил из своей комнаты, босиком пробежав по холодному полу. Голос Ани разносился по коридору, и с каждым мгновением заставлял нервничать всё больше.       — Чёрт… — выдохнул он, услышав звук гитары. Аня…       «Она что, совсем с ума сошла?!»       «Если Дима услышит…»       Ему срочно нужно было её остановить.       Но, забежав на лестничную площадку, он замер.       Его взгляд выцепил едва различимую фигуру, прислонившуюся к двери её комнаты.       Дима.       Сидел на полу, закрыв глаза.       Плечи чуть дёрнулись на вдохе.       Парень медленно прикусил щёку, осознавая, что происходит.       Он осторожно сделал шаг назад, отступая в тень.       Пусть.       Пусть хоть на несколько минут этот человек побудет не тем, кого они знают.       Пусть просто послушает.       Сударь сглотнул, чувствуя, как внутри зашевелилось странное, непонятное чувство.       Он осторожно спустился вниз, стараясь не шуметь.       Кажется, сегодня можно было не беспокоиться.

***

      С гитарой стало легче.       Аня пела утром, днём, вечером, ночью — в любую свободную минуту. На отвыкших пальцах левой руки быстро огрубели мозоли, струны впивались в кожу, но она продолжала играть. Песни вытаскивали её из пустоты, из одиночества, из страха. Когда мысли начинали сжигать изнутри, Аня подолгу листала плейлист, отчаянно ища мелодию, которая могла бы спасти её хотя бы на несколько минут. И как только находила — быстро подбирала аккорды, глуша тревогу дрожащими пальцами.       Если слышала шаги, в панике прятала гитару под кровать или за штору. До сих пор ей везло — никто её не поймал. По ночам Аня пела без страха, убеждённая, что если инструмент всё ещё с ней, значит, её не слышат.       Но её слышали...       И теперь с ума сходила не она, а он.       Каждый вечер он ловил себя на одной и той же мысли, что нарочно оставляет дверь кабинета открытой, чтобы слышать её голос. Он злился на себя за это бессилие. За то, что это девчонка — эта глупая, сломанная девчонка — всё равно умудряется протиснуться сквозь его стены, даже через музыку, через тонкий, хрупкий голос, обнажая в нём то, что он давно считал мёртвым.       Он даже не стал выяснять, кто притащил ей эту чёртову гитару. Возможно, Даник. Возможно, Никита. Это было неважно.       Важным было другое — он больше не выдерживал.       Каждая нота её песен дёргала его за нервы. Пугала. Злила. Разрывала пополам. Он уходил от работы, садился в кресло и часами слушал, как Аня поёт в своей комнате. Потом срывался, швырял папки о стену, матерился в пустоту сквозь зубы, бил кулаком по столу, но снова возвращался, снова слушал. И снова ненавидел себя за это.       Парни молчали.       Иногда, услышав её приглушённый вокал, переглядывались — коротко, настороженно, как будто знали, к чему всё идёт, но не решались сказать.       И в один момент Дима понял: достаточно.       Он не мог позволить себе стать слабым. Только не сейчас.       Девчонка нарушила правила этой игры — заставила его забыть, кто он такой, заставила чувствовать. И она поплатится за это.       Холодно, без колебаний, он принял решение: передать Аню в руки старого знакомого. Взамен он получит то, что действительно необходимо сейчас — людей, бойцов, преданных до последнего патрона. Новая часть клана, которая поможет ему выжить в этом мире.       А девчонка...       К чёрту её.

***

      Аня сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и тихонько перебирала струны гитары. Пальцы болели, мозоли саднили, но она словно этого не замечала. Пение спасало её от собственных мыслей.       Голос немного дрожал, но с каждым аккордом креп.       Из-за двери по коридорам разносились слова:       «Я не хочу идти больше,        У меня не осталось сил.        Как донести мне камень,        Который невыносим?»       Внизу, за массивным столом, собрались трое: Масленников, Даник и Никита.       Они ели молча, сосредоточенно. Пару минут назад Дима объявил, глядя куда-то в сторону:       — Завтра отдаём её Кристиану. Взамен мы получим людей.       Слова прозвучали буднично, почти равнодушно, но воздух в комнате тут же стал тяжёлым и вязким.       Никита положил вилку на край тарелки и отодвинулся чуть назад. Даник напрягся, внутри всё перевернулась, он уткнулся взглядом в стол, будто тот мог подсказать, как правильно поступить.       Тишину прорезала песня.       «Я опускаю вожжи,        Я выжженная земля!        Мне кажется, крепче всех        Обнимает только петля...»       Пальцы Никиты сжались в кулак. Даник судорожно вздохнул, будто пытался вдавить себя в спинку стула.       Масленников не двинулся.       Он молча смотрел в окно, за которым темнел лес за высокой оградой. Тяжело вздохнул, не оборачиваясь.       Одна его рука медленно сжимала вилку — металл прогнулся, как пластилин.       «Но Господи Боже, Боже,        Боже, не попусти!        Господи, ты же все можешь!        Можешь меня спасти?»       Плечи Димы были выпрямлены, будто в них вшили палку. Лицо оставалось непроницаемым, но костяшки побелели от напряжения.       Он сделал глубокий вдох и закрыл глаза.       На секунду ему показалось, что всё вокруг исчезло — стены, лес, планы. Осталась только эта тонкая, упрямая нить голоса.       Голоса, который вытаскивал наружу всё. Слабость. Вину. Страх.       «День ненастный,        Боли не напрасны,        Душу человека раны делают прекраснее.        Нет, будь счастлив,        Звезды не погасли,        Солнце воссияет        И все снова станет ясным!»       Дима сжал зубы. Нет. Так быть не должно. Он протянул руку к стакану, но остановился на полпути. Пальцы подрагивали.       Медленно он открыл глаза, упрямо вглядываясь в темноту за окном, туда, где лес укрывал его от старых долгов и новых ошибок.       Решение принято. Завтра. Завтра её здесь не будет.       И Масленников выпрямился на стуле, снова став каменным и чужим. Как всегда.