Часть 15

      Аня очнулась в своей кровати. Тишина гудела в ушах, а слабый свет, просачивавшийся сквозь плотно закрытые шторы, делал комнату зыбкой и нереальной.       Попытка шевельнуться обернулась вспышкой боли. Тело будто обдало раскалённым воздухом, спина пронзила резкая судорога, дыхание стало рваным. Лёгкие сжались, каждый вдох давался через усилие. В горле дерзко першило и, закашлявшись, Аня сжалась, беспомощно скрипнув зубами. Боль разлилась волной, заставляя её задержать дыхание.       Запах гари стоял в воздухе — не сильный, но достаточно ощутимый, чтобы снова свести желудок.       Осторожно открыв глаза, она увидела его. На краю кровати сидел Масленников. Он казался удивительно неподвижным, словно боялся спугнуть её. Серо-голубые глаза внимательно изучали её лицо, но в них не было ни холода, ни раздражения, которые она привыкла видеть.       Аня заморгала, прогоняя наваждение. Он не исчез.       С трудом опустив взгляд, она заметила свои руки — обе аккуратно забинтованы от запястий до самых кончиков пальцев. Кожа под бинтами неприятно зудела и пекла.       Аня выдохнула — коротко, рвано, стараясь унять ноющую боль внутри. Веки сами опустились.       На фоне гулкой тишины донёсся тихий, непривычно мягкий голос:       — Всё хорошо... Отдыхай.       Тёплые пальцы осторожно поправили плед, накрывая её плечи. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но почему-то именно оно прорезало в сердце болезненную трещину — Аня хотела бы оттолкнуть его, накричать, сбежать... но не смогла даже пошевелиться.       Она уже почти снова погрузилась в сон, когда вдруг почувствовала, как кто-то убирает прядь волос с её лица. Кожа отреагировала на это движение слабым дрожащим вздохом.       Аня снова закрыла глаза, прерывисто выдохнув. Мир плыл, и сознание ускользало обратно в темноту. Сквозь гул в ушах она едва уловила движение рядом.       — Пей, — тихо сказал мужчина.       Он осторожно подсунул руку ей под затылок, приподнимая голову. Действовал непривычно мягко, как будто боялся сделать ей ещё больнее. Губы Ани автоматически коснулись края стакана, и холодная вода потекла в пересохший рот. Глотать было трудно, горло саднило, каждая капля отзывалась болью в груди, но даже эти несколько глотков принесли облегчение.       Когда она сделала последний слабый глоток, Дима так же бережно опустил её голову обратно на подушку и поправил плед, словно укрывая ребёнка. Его пальцы на мгновение задержались у её виска, почти незаметно касаясь кожи.       — Спи, — негромко сказал он, и в его голосе впервые звучала странная, глухая нежность.       Тепло одеяла, холод воды и незнакомая мягкость в голосе Масленникова окончательно утянули Аню в тяжёлый, тревожный сон. Но прежде чем сознание окончательно уплыло в темноту, сквозь мутную пелену полудрёмы она заметила, как дрожит его рука — еле-еле, почти незаметно...       Мужчина аккуратно, чуть ли не на цыпочках, вышел из комнаты. Лёгкий шум ветра за окном смешивался с запахом гари, который, казалось, не отпускал его ни на шаг. Масленников почувствовал, как его грудь сдавило. Он не мог вырваться из этого удушающего ощущения — гари, тревоги и какого-то странного чувства вины. Он был уверен, что запах этого ада будет преследовать его не одну ближайшую ночь.       Его шаги не оставляли звуков, когда он направился в кабинет. Дверь была приоткрыта. Сударь и Даник сидели на диване, обе их фигуры кажутся неестественно расслабленными, и только нервные взгляды выдают напряжение. Когда Дима вошёл, они оба подняли головы, но не двинулись с места. Даже по их молчанию было понятно, что они ждали его реакции, как ответа на то, что происходило.       Он опустился в кресло с тяжёлым вздохом, почти мгновенно ощущая знакомую тяжесть на плечах. Окно в комнате было открыто, и через него доносился запах гари, но он чувствовал, что этот запах был уже внутри него. С каждой секундой в его груди разгоралось чувство беспокойства, а напряжение, казалось, просто разъедало изнутри.       Дима тяжело откинулся на спинку кресла, глаза его казались уставшими, но в них не было ни малейшего намёка на расслабление.       — Я не понимаю… чёрт, я совсем не понимаю её, парни. – его голос прозвучал напряжённо, будто каждая буква давалась с усилием. – Сначала она замотала мне плечо, а теперь… теперь она в огонь бросается, пытается спасти моих лошадей, которые вообще никак с ней не связаны.       Даник удивленно посмотрел на него, не ожидая, что товарищ наконец решится проговорить то, что сидело у него в голове. Пауза затянулась.       — Да ты сам-то не лучше, — взял слово Сударь, не отрывая взгляда от окна, но в его тоне не было укора, — Сам столько над ней наизмывался, а теперь переживаешь как за дочь.       Дима резко повернул голову к Сударю, его взгляд как ледяной нож. Но Даник поймал его взгляд раньше, пытаясь смягчить напряжение.       — Я знаю, — сдержанно ответил Масленников, уже успокаиваясь, но голос его оставался холодным. — Я сам себе не рад. Но она… с ней всё не так. Совершенно не так. И теперь она в огонь сиганула… как будто не помнит, где она... — он сделал паузу, теряя фокус на том, что хотел сказать дальше. И его взгляд стал непроницаемым, а чувства всколыхнулись внутри него, почти разрывая на части. — Чёрт, я не знаю. Я издеваюсь над ней, а она не уходит, не боится, не прячется… Она в бой рвётся, как будто её ничего не пугает.       — Ты бы на её месте не пошёл туда? — спросил наконец Сударь. В его голосе была лёгкая ирония, но она не была злой. Он явно пытался разрядить атмосферу, но в словах чувствовалась некая легкость, будто всё это не касалось его.       Дима молчал, обдумывая вопрос. Он ощущал, как его разум будто застревает, скользя по поверхностным ответам.       — Без понятия... В одиночку – ни за что, — наконец, сказал он.       Парни сидели в тишине, пока в комнате не стало слишком много пустоты, из-за которой казалось, что воздух стал немного тяжелее. Каждый из них обрабатывал в голове слова, которые только что прозвучали.       Внезапно Никита, как бы невзначай, бросил:       — А Кристиан-то как? Что с ним?       Масленников глубоко вздохнул, и его лицо стало неподвижным. Он закрыл глаза на секунду, словно пытаясь справиться с какой-то внутренней бурей. Все его переживания, вся эта неясность, которая прокрадывалась в его сознание, вдруг сжалась в одну точку, где было трудно дышать.       — К чёрту Кристиана, пусть нах*й идёт со своими договорённостями. — выдохнул он, — Сейчас не до него.       Дима не поднял головы, его взгляд всё ещё был прикован к пустому углу кабинета. Он сжал кулаки, лицо было искажено беспокойством. В этот момент он сам ощущал, как слабеет его контроль, как напряжение нарастает, и даже внутренний монолог не приносил облегчения.       Когда он поднял глаза, он заметил, как Даник и Сударь обменялись взглядами, но ни один из них не сказал ничего. Вся комната наполнилась молчанием, и это молчание было тягучим, как и гудение в ушах.

***

      Первые дни своеобразной реабилитации были сплошными кругами ада. Каждый день — как отдельная битва. Боль не отпускала, но ещё хуже было то, что всё происходящее казалось далеким, словно в тумане. Аня не могла понять, сколько времени прошло, и что с ней вообще происходит. Одни моменты превращались в бесконечное пространство страха и боли, другие — в полное забытьё. Каждое пробуждение — это новый приступ борьбы с телом, которое, казалось, предало её. И всё равно, несмотря на все мучения, она не могла избежать одного: в её мире снова появился Масленников, и что-то в этом присутствии заставляло её чувствовать себя слабой, несмотря на всю ненависть и страх, которые она испытывала.       1-й день       Аня лежала, будто парализованная. Ожоги жгли тело, каждое дыхание отдавалось болью. Кожа под бинтами пульсировала, сознание вспыхивало и гасло, словно сломанный экран.       Пришёл Дима. Она почувствовала, как он снимает бинты. Попыталась подняться — вспышка боли пронзила спину, всё поплыло перед глазами. Закусив губу до крови, она сдержала крик. Только это помогало не утонуть в боли. Голоса доходили до неё, но смысла в них не было. Тяжёлые веки сомкнулись, затягивая её в темноту.       Очнулась — рядом сидел Масленников с ложкой в руке. Его взгляд был сосредоточенным, но странно мягким. Аня попыталась оттолкнуться, но тело не слушалось. Когда ложка коснулась губ, внутри всё взорвалось от унижения и беспомощности. Странное тепло, которое исходило от его рук, пронизывало её не меньше, чем боль от ожогов.       — Ешь, — его голос был низким и тихим, но достаточно настойчивым, чтобы не оставить места для сомнений.       Она хотела закричать, взмолиться оставить её в покое, но лишь закусила губу ещё сильнее. Сознание снова уплыло в туман.       2-й день       Аня проснулась, не понимая, где она. В ушах звенело, на губах вкус крови. Бинты, жара, боль. Комната пахла едко, горько.       Дима снова был рядом, тихо разговаривая с кем-то, но когда её взгляд наткнулся на него, он замолк и придвинулся ближе. Касание — и боль снова обожгла тело. Аня зажмурилась, кулак дрогнул — и провал в темноту.       3-й день       На этот раз боль притупилась, но тело всё ещё казалось чужим.       Аня едва подняла руку. Перед ней снова был он.       — Я... не хочу, — хрипло выдохнула она.       Дима молча поднёс ложку. Аня больше не могла сопротивляться — только чувствовала, как его рука поддерживает её голову. Она пила, не понимая, зачем.       Сознание снова ускользало, но в какой-то момент её пальцы потянулись к нему сами, в поисках ответа, которого она не могла осознать.       А потом — снова туман.       Эти дни и для Димы стали настоящим испытанием. Каждый взгляд на её бледное лицо, каждый слабый стон разрывали его на части. Он не знал, как с этим справляться, как смотреть на неё и оставаться беспристрастным. Она была на грани между жизнью и смертью, и он не мог позволить себе расслабиться — не мог уйти, пока она оставалась такой беззащитной.       Бинты. Вода. Еда. Всё это стало частью его рутинных обязанностей. Каждое утро и вечер он менял ей перевязки и, несмотря на внешнюю стойкость, с невыносимым скрежетом сердца замечал, как она сжимала зубы, чтобы не закричать. Иногда кровь запекалась на её губах, когда она сдерживала боль. Он просто продолжал свою работу, стиснув зубы, наблюдая за её отчаянными попытками скрыть страдания.       Каждый раз, когда она открывала глаза, он ловил в них странное выражение. Это был уже не страх. Это было ожидание. Не его действий — её собственных. Она снова и снова возвращалась к борьбе, даже если борьба заключалась лишь в том, чтобы выдержать его присутствие.       Когда приходило время кормить её, всё становилось ещё сложнее. Подавая ей ложку, он ощущал странную неуверенность. Иногда его пальцы невольно дрожали, и он машинально тёр запястье о ткань штанов, словно пытаясь стереть это ощущение. Она нуждалась в нём, а он не знал, как с этим быть. Кормил её механически, не поднимая взгляда, но каждый раз, сталкиваясь с её глазами, чувствовал, как трещины расползаются по его холодной маске.       Дни тянулись, один за другим, и в его голове всё чаще возникали вопросы. Что будет с ней дальше? Как она воспримет всё это, когда оправится? И самое главное — сколько ещё он сможет носить эту маску отстранённости, прежде чем сам сломается?       На четвёртый день Аня наконец смогла остаться в сознании хотя бы час. Каждый вдох — борьба, но она не сдавалась. Глаза, тусклые и усталые, всё ещё следили за каждым движением Димы, цепляясь за реальность, чтобы не утонуть в боли.       Дима заметил, как её взгляд скользит по комнате, как она сдерживает вопросы, которых он не хотел слышать. Он видел, как её пальцы начали двигаться, как она едва могла поднять руку, чтобы дотронуться до простыни. Эти маленькие жесты значили для него больше, чем всё остальное.       Он подошёл к ней, осторожно, и сел рядом. Видел, как она сжимает губы, скрывая боль, как её взгляд напряжён, готовая к новому испытанию. Он поднёс стакан с водой, и на этот раз она не отстранилась.       — Ты как? — спросил он, голос мягче, чем обычно.       — Жива, — ответила она с удивительной твёрдостью. Ей оставалось только вылечиться, и она была решительно настроена это сделать.       Дима молчал, наблюдая за ней. Он думал, что останется отчуждённым, но теперь это не работало. Она сдерживала боль, возвращалась к жизни, и это оставляло его в раздумьях. Всё, что было сейчас между ними, казалось временным, но его уверенность, что она не сдастся, настигло его с силой, которой он точно не ожидал.       На пятый день Аня очнулась от лёгкого прикосновения к макушке. Это было почти неслышное движение, но оно вернуло её в реальность. Она слабо дёрнулась, ощущая, как тонкая щеточка скользит по её волосам, осторожно распутывая кончики, опалённые огнём.       Дима сидел рядом, молча расчесывая её волосы. Они с Никитой, больше не вынося запаха гари, собственноручно помыли её голову, и теперь Дима аккуратно приводил её в порядок. Каждое движение было как попытка вернуть её в этот мир.       Она медленно открыла глаза и увидела его лицо — усталое, но мягкое. В его взгляде была странная нежность, которая заставила её замереть.       — Ты в порядке? — спросил он, его голос звучал не как всегда. Он продолжал аккуратно расчёсывать её волосы, не решаясь нарушить тишину между ними.       Она едва кивнула, но тут же почувствовала, как боль снова накрывает её. Спина, грудь, голова — всё болело. Она сжала губы, чтобы не закричать.       Дима заметил её напряжение, но продолжал расчёсывать, пытаясь успокоить и себя, и её. Его присутствие было её опорой, даже если она не могла двигаться, даже если не хотела этого признавать.       Она снова закрыла глаза, собираясь с силами, несмотря на боль. Мысль о том, что он рядом, придавала ей силы.       С каждым днём боль становилась терпимее. Резь в висках утихала, оставляя только ту, что в спине, но и она со временем уменьшалась. Время было на её стороне.       В один день Аня попыталась встать, когда в комнате никого не было. Она медленно приподнялась, ощущая, как боль отдаётся в спине и груди, но с усилием воли заставила себя не сдаться. Каждое движение давалось тяжело, но она была настроена решительно.       Опираясь на край кровати, она сделала несколько шагов, но тело подломилось, и, не успев удержаться, она начала падать.       В последний момент сильные руки поймали её, и она ощутила знакомый запах — тот, что не отпускал её всё это время. Дима.       — Тише, — его голос был мягким, но твёрдым, как всегда. — Не торопись.       Он поднял её на руки и, несмотря на её сопротивление, снова усадил на кровать.       Аня, измождённая, едва могла отдышаться после падения, но взгляд его был настороженно мягким. На мгновение она почувствовала его заботу, хотя и пыталась отстраниться.       — Какое сегодня число? — с трудом спросила она, пытаясь справиться с головокружением.       Дима, поднося ладонь к её лбу, проверил температуру и только потом ответил:       — Шестой день. Ты поправляешься.       Она кивнула, едва осознавая его слова. Всё расплывалось, и в голове остались только обрывки мыслей. Шесть дней… Что произошло за это время? Почему она ничего не помнила?       Её взгляд снова ослаб, она закрыла глаза, пытаясь справиться с внутренним хаосом. Мысли путались. Дима заметил её беспокойство, когда она пыталась что-то сказать, но не могла собраться. Он глубоко вдохнул и осторожно сел рядом.       — Как спина? Болит?       Она кивнула, не в силах ответить, но его взгляд поймал её молчаливую боль. Дима уложил её на живот, стараясь не причинить боль, и с осторожностью поднял край майки, оголяя спину.       — Я… могу попробовать помочь, — произнёс он, ощущая, как её тело напряглось от его прикосновений.       Её глаза расширились, когда она поняла, что он собирается делать, но она не сопротивлялась, тело просто не слушалось. Медленно и аккуратно он стал массировать её спину. Каждое его движение было осторожным, он не хотел причинить боль, даже случайно.       — Если больно, скажи. Я не буду давить, — сказал он, прерывая молчание. Но она закрыла глаза и едва заметно кивнула. Она пыталась довериться, несмотря на всё.       Он продолжал осторожно массировать её, но сам не осознавал, что двигало им. Он мог бы просто оставить её в покое, дать время и пространство, но что-то внутри заставляло действовать иначе. Может, это была вина за всё, что он сделал, может, желание помочь хоть чем-то — или просто потребность быть рядом. Он сам не знал, чего хотел, но не мог остановиться.       Это было больше, чем просто желание облегчить её боль. Это было что-то, что заставляло его сидеть рядом, не осознавая, как много он делает. Он сам не ожидал от себя такой робости, но каждое его движение было исполнено осторожности, будто он боялся разбить что-то хрупкое.       Дима ощущал, как её дыхание становится ровным, но мысль, что всё это немного больше, чем просто помощь, не покидала его.