Часть 16

      Дима сидел за столом в своём кабинете, опустошая очередную чашку крепкого кофе. Время тянулось, но мысли не оставляли его — предатель, который когда-то был не просто другом, а братом, продолжал затягивать петлю на шее. Мужчина разглядывал карту, где отмечены стратегические точки, но мысли его были далеки от текущих планов. Он верил, что может без труда отбивать атаки, но всё же его раз за разом сбивали с толку. Масленников был "не на той стороне", на стороне правоохранительных органов, государства. Враги подступали, и он буквально чувствовал это всеми фибрами души.       Телефонный звонок прервал его размышления. Дима взглянул на номер, и его лицо не изменилось. Это был человек из соседнего клана — с ними была давняя вражда, но странные обстоятельства жизни заставляли их помогать друг другу при возможности. Маленький баланс между добром и злом.       — Дмитрий Андреевич, новость есть, — донёсся из телефона резкий голос. — Вы должны знать. Наш общий знакомый готовит атаку. Через семь дней. На седовласого. Он хочет завладеть его территориями. А ведь где его территории, там и ваши.       Дима встал, не произнеся ни слова. В груди что-то болезненно сжалось. Антон никогда не прощал тех, кто рушил его планы. А Сергей Анатольевич, к которому Дима сейчас привязал свои силы, был последним, кто осмелился встать на пути этого предателя.       — Ты уверен? — его голос был холодным, но в нём скользило напряжение.       — Не сомневайтесь. Ходят слухи, что Антон лично возглавит атаку. Хочет и Сергею шею свернуть, и вам.       Все воспоминания о том, как Антон поступил с ним, снова вырвались наружу. Планы, которые они строили, где каждый шаг был на вес золота, как он разрушил всё, просто потому что этот клан больше не был ему интересен. А теперь собирается собственноручно уничтожить старых приятелей. И за что? За сговор с полицией. Сраный предатель.       — Хорошо, — сказал он, стараясь держать голос ровным. — Цену за информацию выставишь позже, сейчас мне нечего тебе дать.       Звонок сбросился. Дима встал и пошёл к окну, откидывая тяжёлые портьеры, будто ища в ночной туманной пустоте ответ. Антон, словно хищник, выжидал момент. Его слова, его действия — всё это было не ради денег или власти, а ради того, чтобы разрушить Масленникова и всех, кто с ним заодно. Всё, что с ним связано, было для Антона манящей мишенью.       Дима замер у окна, затем выдохнул, чувствуя нарастающий холод внутри. Он понимал, что теперь у него нет выбора. Антон не оставлял вариантов. Тот атакует, и всё, что Дима может сделать — это остановить его.       В его кабинете появилась фигура Никиты. Его взгляд был сосредоточенным, взглянув на застывшего босса.       — Сударь, — начал Дима, его голос оставался холодным, почти отрешённым. — Через неделю Антон нападёт на седовласого. Сам понимаешь, к чему это ведёт. Я хочу, чтобы ты взял половину людей и поехал к ним. Закроешь его территорию, подготовишь людей. Если он двинет — не даст передышки. Понял?       Никита кивнул, сразу понимая, что за этим стоит. У него не было вопросов. Никто не знал, что именно на уме у этого подонка.       — Понял. А ты?       Дима отвернулся от окна и посмотрел на товарища. Он уже не был тем, кто верил в старые обещания и честность. Но ему было нужно одно: защитить Сергея. Это был вопрос не только его чести, но и принципов. Да, он глава мафии, да, он играл людскими жизнями, но он не позволял себе играть с теми, кто доверился ему.       — Я буду держать связь с тобой. Если нужно, помогу. Но ты должен действовать первым. Возьми всё это на себя. Мы не знаем, чего ждать. Но мы остановим его.       Никита снова кивнул, лишь холодный взгляд выдал его внутреннюю решимость, а Дима снова замер. В комнате наступила тишина. Он знал, что Антон будет искать не только победу, но и уничтожение. И это был не просто вопрос территорий, это был вопрос гордости. Дима не собирался уступать. Сударь шагнул к двери, но остановился и, не оборачиваясь, произнёс:       — Мы справимся.       Дима только кивнул. Всё это было не о деньгах. Это было о мести, о жажде разрушения, которая отравляла всё вокруг. У этого не было смысла, только силуэт в ночи, который нужно было стереть с лица земли.       Судьба Сергея Анатольевича висела на волоске, а Дима, как всегда, был готов стоять до конца.

***

      Дима осторожно открыл дверь и, задержав дыхание, тихо зашёл в комнату. Темнота, только слабый свет уличных фонарей освещал силуэт. Аня сидела на кровати, обёрнутая в одну длинную майку, и, обнимая колени перебинтованными руками, смотрела куда-то вдаль, не обращая внимания на входящего.       Он тихо остановился в дверях, наблюдая за ней. Казалось, её взгляд был устремлён далеко за пределы этой комнаты, как будто она пыталась найти ответы на вопросы, которые не могла задать никому из людей. Всё в её позе говорило о том, что она была в своих мыслях, далеко от всего, что происходило вокруг. Время для неё будто замерло.       Он до последнего надеялся, что она спит. Надеялся что не побеспокоит её, чтобы не видеть эти глаза, полные боли. Но он пришёл сменить бинты, и должен был это сделать.       Дима почувствовал странную тяжесть в груди. Он не знал, как вести себя рядом с ней. Он понимал, что не мог дать ей ту свободу, которую она заслуживала, но и отпустить её — тоже не мог. Он стоял, и не знал, что сказать. Он был здесь, потому что обязан был, но ощущение пустоты и растерянности не покидало. Наконец, он сделал шаг вперёд, и его шаги нарушили тишину.       Когда фигура приблизилась, Аня, казалось, сама не поняла, почему, но интуитивно сдвинулась немного в сторону, словно отстраняясь от его приближения. Она ничего не сказала, только немного приподняла голову и встретила его взгляд, и её глаза были полны того же, что и всегда — отчуждения и отвращения. Он это знал, он это заслужил. И совсем не обижался. Он не мог, не имел права.       Дима остановился у кровати, стараясь не вторгаться в её пространство. Он чувствовал, как её взгляд оставался на нём, но не так, как раньше. Это было не то, что он ожидал увидеть. Она была… по-настоящему закрыта. И, возможно, это было даже хуже, чем когда она просто ненавидела его.       — Почему не спишь? — спросил он, едва ли не шёпотом, пытаясь разбить тишину. Он сам был не уверен, что это было за чувство, которое заполнило его грудь. Может быть, сожаление? Или просто пустота от того, что было между ними?       Аня отвернулась к окну, ничего не ответив. Её руки нервно скользили по ногам, и её взгляд не изменился. Никаких слов, только тишина.       Он включил лампочки на зеркале, и белый свет озарил комнату, заставив девочку немного зажмуриться. Дима уселся рядом с ней на край кровати, не слишком близко, но достаточно, чтобы она почувствовала его присутствие. Он видел, как её плечи слегка напряглись, но она не отстранилась.       Он медленно взял её руку и начал разворачивать бинты. Его движения были уверены, но изнутри его терзала тревога. Он видел, как она напряглась. Но он был здесь, чтобы помочь ей, и, может быть, впервые за долгое время он действительно чувствовал вину. Искреннюю вину. Дима задержал дыхание, снова почувствовав, как между ними простирается та невидимая пропасть. Он ничего не мог сделать, чтобы всё исправить, но, по крайней мере, он был рядом. И, возможно, сейчас этого было достаточно.       — Слушай, — его голос был низким, почти неслышным. Он сам не знал, почему сказал это. Он не был уверен, что она готова это слышать. Но, тем не менее, продолжил. — Я… я должен извиниться перед тобой. Я правда не знал, что творю. Я... Я просто мудак...       Его слова звучали так, будто они не были просто извинениями. Это было что-то большее — признание того, что он был не прав, что он разрушал её, а она, несмотря на всё, продолжала сидеть перед ним, и это было больше, чем он мог ожидать.       Аня не ответила, но видно было, как её руки чуть расслабились, когда он продолжил снимать бинты. Он не торопился, чтобы не причинить ей боль, но и не отворачивался от её глаз.       Мгновение повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец.       И вдруг она тихо прошептала:       — Если бы вы правда сожалели... вы бы меня отпустили.       Эти слова были почти не слышны, но ударили в него сильнее, чем самый тяжёлый удар. Его руки замерли на полпути, сердце на секунду перестало биться.       Он медленно опустил взгляд, пряча лицо, чтобы она не увидела, как внутри него всё ломается.       — Я знаю... — только и смог сказать он, — Но я правда благодарен тебе. Ты спасла лошадей. Они очень дороги для меня...       Он осторожно начал обматывать её руку новым бинтом и поднял взгляд, чтобы встретиться с её глазами. Они оба молчали. Но в этом молчании было что-то другое — понимание, что и он, и она прошли через всё это, и теперь они стояли рядом, хоть и каждый в своём мире. Молчание становилось частью разговора.       Дима вздохнул, тихо покачивая головой, и, не зная, что сказать добавил:       — Ты очень красиво поёшь...       Аня резко подняла взгляд. Это был момент, который заставил её сердце замереть. Как он мог слышать её пение? Ведь она была уверена, что её совсем не слышно. Её губы едва шевелились, пытаясь найти слова, чтобы ответить. Но они не приходили.       Он осторожно завязал бантик чуть ниже её плеча. В этом моменте было нечто большее, чем просто признание. Это была искренность, которой она, наверное, не ожидала. Он аккуратно встал и, не дождавшись ответа, повернулся, чтобы выйти, давая ей пространство. Но в этот момент не было нужды говорить больше. Всё было сказано.       — Она всё ещё вам снится? — тихо послышалось за спиной.       Дима замер. Медленно обернулся. Аня сидела, обхватив колени руками, и смотрела на него. В её взгляде не было жалости — только внимательность и что-то едва уловимое, что он не сразу смог назвать.       — Бывает, — выдавил он после долгой паузы.       — Часто? — так же мягко, без нажима уточнила она.       Он усмехнулся, но в этой усмешке не было радости.       — Уже реже.       Аня чуть наклонила голову набок, будто разглядывая его.       — Вы злитесь на неё или на себя? Дима нахмурился. Подобные вопросы всегда раздражали его, особенно когда они били слишком точными. Но в голосе Ани не было осуждения — только какой-то тёплый интерес.       — На неё, — ответил он резко.       — И на себя. — спокойно добавила она, словно продолжая его мысль.       Он опустил глаза, стиснув кулаки.       — И на себя, — глухо признал он.       Несколько секунд в комнате стояла полная тишина. Аня не спешила заполнять её словами, давая ему время.       — Вы позволили ей слишком близко подойти? — спросила она почти шёпотом.       Дима вздохнул, словно неся на плечах груз, от которого невозможно было избавиться.       — Я позволил себе поверить, что так бывает. — он посмотрел на неё, и в его взгляде полыхнула боль.       Аня кивнула, не отводя глаз. В груди защемило.       — Это больно... когда то, что кажется вечным, оказывается ложью. — тихо сказала она.       Он молча кивнул. Впервые за долгое время он чувствовал, что его понимают — без лишних слов, без фальши.       — Но если бы вы могли тогда выбрать снова... — осторожно начала она, — Вы бы всё равно позволили ей войти в свою жизнь?       Дима долго молчал. Потом слабо улыбнулся — так, как улыбаются люди, которые уже давно похоронили свои мечты.       — Я бы выбрал одиночество, — ответил он. — Оно предсказуемо.       Аня снова кивнула, принимая его ответ, но в её глазах мелькнула грусть.       Он сделал шаг вперёд, потом другой, но, словно спохватившись, остановился, оставляя между ними пространство.       — Спасибо, — сказал он негромко.       — За что? — удивилась она.       Он повернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, не сказав больше ничего. Аня осталась сидеть одна в полутёмной комнате, чувствуя, как что-то внутри неё начинает меняться.       Девочка долго сверлила взглядом закрытую дверь. Её мысли плавали где-то между прошлым и настоящим. В груди было тяжело, но странно спокойно.       Пальцы сами собой скользнули к стоящей в углу гитаре. Она нерешительно протянула руку, остановилась, всматриваясь в свои ладони. Шрамы на ладонях и пальцах были уже не новыми, но кожа там оставалась тонкой. Она знала — будет больно. Но ведь учиться жить заново — всегда больно.       Медленно, почти робко она взяла гитару. Инструмент привычно лёг в руки, будто вспомнив её касание. Аня провела пальцами по струнам — слабый дрожащий аккорд разорвал тишину.       Боль прошила пальцы, но она сжала зубы и зажала аккорд сильнее.        Снова удар — звук стал чище, звонче.       «Потихоньку… Потихоньку...» — напоминала она себе.       Пальцы дрожали, но упрямство в ней было сильнее страха.       Она сыграла простую последовательность и закрыла глаза, позволяя себе забыть о боли хотя бы на мгновение.       Она не услышала, как за дверью, в коридоре, кто-то тихо остановился. Дима прислонился к стене, слушая неуверенные, но живые ноты.       Аня играла. И, кажется, впервые для кого-то, а не для себя. Ради той маленькой части, которая ещё верила: что бы ни случилось — жизнь продолжается.       Её голос был тихим, немного хриплым от усталости и боли, но в нём звучала жизнь.       Дима закрыл глаза, вслушиваясь в каждое слово.

«Нет смога, нет грязи, есть только луч света.

Нет боли, нет страха, есть только сила эта...»

      Слова ложились ровно туда, где давно зияла пустота. Где были только ненависть, холод и усталость.

«Из горячего сердца, справедливости вместо,

Ты можешь много понять, закрывая глаза...»

      Струны звенели в натянутых, до боли горячих пальцах, словно отбивая пульс её сердца,. На губах Ани появилась тёплая, чуть дерзкая улыбка. Она сжала гитару покрепче и, будто бросая вызов — себе, ему, судьбе, — ударила по струнам, на этот раз ещё громче, срываясь на припев.

«Мафия не умирает — мафия следит за всем!

Мафия всегда играет на быстрых скоростях

По встречной полосе!»

      Последние ноты дрогнули, затрепетали, как тонкая паутина на ветру. Она замерла, глядя на свои пальцы — покрасневшие, исцарапанные, но всё ещё послушные. В груди клокотало странное чувство, которого она давно не испытывала.       И в этот момент за дверью послышался шумный, неровный вдох.       Кто-то был там. Кто-то слушал и понимал: пока звучит этот голос, пока кто-то, несмотря ни на что, продолжает верить в свет, у него тоже есть шанс. Маленький. Хрупкий. Но настоящий.       Аня опустила голову, пряча неожиданную улыбку, а потом, словно на спор с самой собой, подняла гитару чуть выше и снова ударила по струнам — уверенно, дерзко, громко. Слова будто сами вытекали из души.       И она запела, вложив в голос всё:

«Мафия не умирает — мафия следит за всем!

Мафия всегда играет на быстрых скоростях

По встречной полосе!»

      Строки эхом понеслись по дому, отразились от стен и разнеслись по коридору. Они взметнулись, прорезая тишину особняка.       За дверью Дима выпрямился, словно получив удар прямо в сердце. Его губы дрогнули в первой настоящей улыбке за долгие месяцы.       Где-то дальше по коридору Даник, услышав пение, остановился с чашкой в руке и замер.       Никита поднял голову от бумаг, бросив быстрый взгляд в сторону двери своей комнаты.       Даже охранники у входа переглянулись, словно боясь дышать слишком громко, чтобы не спугнуть это странное чудо.       А она всё пела. Для них. Для себя. Для той новой части жизни, которую больше не хотелось прятать.       Последние аккорды затихли, растворяясь в воздухе. Они отзывались в ней не болью, а силой, которая копилась внутри всё это время.       И в наступившей тишине было что-то новое. Что-то, что давно забыли те, кто жил здесь: тепло. Жизнь. Надежда.       Аня положила гитару на колени и, улыбаясь себе, чуть наклонила голову, всё ещё ощущая вибрацию в струнах, в груди, в висках.       Она знала: её услышали.       И теперь — ничто уже не будет по-прежнему.       Дима тихо оттолкнулся от стены. Он не вошёл — не смог.       В этот момент он понял: мафия не умирает.       Но умирает одиночество.       В доме, полном тишины и холода, рождается жизнь...