Часть 22

      Глаза медленно открылись. Всё вокруг было знакомым и одновременно чужим: высокие потолки, тусклый свет из окна, тяжёлые деревянные шкафы вдоль стен. Большой кабинет пах кожей и дорогим табаком. Перед ней сидел Масленников. Его тёплые глаза внимательно смотрели на неё, и в них не было привычного жестокого огня. Он был… другим. И это пугало.       Аня попыталась приподняться, но слабость волной прошлась по телу, заставив её упасть обратно. Мягкая обивка дивана под её спиной словно пронзила тело иглами. Паника медленно поднималась изнутри. Почему она снова здесь? Она была так близка к свободе. Так близка…       В памяти мелькнул старик, добродушный и немощный на вид, казавшийся её спасением... Он привёз её в лапы этого монстра, он оставил её без надежды.       Аня резко дёрнулась, пытаясь встать. Тело не слушалось, но ярость в груди требовала действия. Она подорвалась с дивана, но оступилась, и в тот же миг Дима подхватил её. Сильные руки сомкнулись на спине.       — Отпусти! — выкрикнула она, бестолково колотя кулаками по его груди.       Дима молча выдержал её удары. Терпеливо. Спокойно. Её истерика не вызвала в нём ни капли злости. Он просто держал её, позволяя выплеснуть всё, что рвалось наружу. Аня яростно сопротивлялась, но сил не хватало. Постепенно её движения замедлились, руки бессильно обмякли.       Только тогда Дима аккуратно притянул её ближе к себе, прижимая крепче. Она чувствовала, как его сердце ровно стучит у неё под щекой.       — Пей, — тихо сказал он, поднеся к губам бокал.       Она слабо мотнула головой, пытаясь отвернуться, но Дима настойчиво коснулся её подбородка, заставляя открыть рот.       — Пей, — повторил он чуть строже, не давая ей ни малейшего шанса на сопротивление.       Она хотела швырнуть этот бокал ему в лицо, но руки дрожали. Задыхаясь от злости и отчаяния, она сделала несколько осторожных глотков.       Горькая жидкость обожгла горло. Аня закашлялась, пытаясь оттолкнуть бокал, но мужчина легко перехватил её запястье, заставив выпить содержимое до конца. Когда бокал опустел, ей наконец удалось вырваться.       Дима отпустил её без сопротивления. Только тогда он заговорил, голос его был мягким, почти умоляющим:       — Ань, просто выслушай меня, это не то, что ты думаешь.       — Иди к чёрту! — горечь и ненависть, которые захлёстывали её, звучали в каждом слове. — Ты не можешь держать меня здесь! Ты поклялся!       Она вжалась в стену, готовясь броситься в бегство при малейшей возможности, а Дима стоял напротив — спокойно, терпеливо, без тени угрозы.       — Дай мне всё объяснить, — хрипло попросил он. — Здесь ты в безопасности.       — Безопасности? — голос срывался. — Не смей говорить мне о безопасности!       Дима попытался подойти, но она оттолкнула его с такой силой, что он чуть не потерял равновесие. Однако, вместо того, чтобы разозлиться, он замер, демонстрируя ладони, словно подчёркивая: «Я не враг».       — Пожалуйста, послушай, — сказал он, пытаясь вновь подойти ближе. — Всё будет хорошо. Ты должна мне довериться.       — Довериться?! — крик отразился от стен, почти заставив их дрожать. — Тебе? Ты… ты и есть часть этого ада!       Дима застыл, не зная, что сказать. Она была слишком изранена, чтобы поверить в его слова. Всё, что он мог сейчас — это ждать, пока этот шторм утихнет.       Она заплакала, опустив руки, сползая на пол по стене, потерянная, маленькая. Тепло выпитого виски растекалось по телу, заставляя её голову плыть, мысли — путаться. Мир будто стал мягче, глуше. Она слабела не только от усталости — алкоголь начинал действовать.       Мужчина сел рядом. На полпути его ладони перехватили взметнувшиеся в его сторону руки, он мягко скрутил девочку, притянув к себе.       — Ублюдок! Мразь! Сволочь!       Масленников лишь крепче обнял её, прижимая к груди, покачиваясь из стороны в сторону, как успокаивают напуганного ребёнка. Она извивалась, вырывалась, ругалась, но злость медленно сменялась пустотой, истерика — изнеможением, переходя в дрожь, в тяжёлое, сбивчивое дыхание.       Он молчал. Просто держал её — терпеливо, крепко, как якорь в бушующем море. Он прекрасно понимал — она ненавидит его за сам факт того, что он рядом.       Наконец, её тело обмякло. Она всхлипнула, потерянно и безнадёжно. Дима осторожно провёл рукой по её спине, едва касаясь.       — Я не хочу здесь быть... — всхлипнула она, съёжившись в его руках.       — Я знаю, солнце... — прошептал Дима, и в его голосе звучала такая искренняя боль, что Аня на миг замерла, улавливая кожей тёплое дыхание.       — Отпусти... Пожалуйста... — прошептала она.       Он ослабил хватку, но не отпустил.       — Я не причиню тебе вреда. — его голос был сдержанным, почти неслышным.       Аня медленно подняла на него глаза. Взгляд её был полон ненависти, страха и безграничного недоверия, но где-то там, под всей этой пеленой, мелькнула та беззащитная девочка, которой он собственноручно сломал веру.       Он хотел закрыться от этого взгляда, как от света — но не стал. Пусть жжёт.       — Ты уже причинил... — слова почти растворились в тишине.       Тяжесть навалилась между ними, обволакивая души. Дима сжал кулаки, пряча вспыхнувшую боль, которую не имел права показывать. Он не имел права на оправдания. Не имел права на прощение. Он даже не думал о том, чтобы хотя бы попробовать насильно изменить её отношение к нему. Он знал, что не сможет, потому просто принимал её ярость.       — Я знаю, — глухо ответил он наконец. — И я не жду, что ты простишь меня. Даже надеяться не смею... Но, прошу..       Он поднял на неё глаза — полные тихой, выжженной боли, без гордости, без требований.       — Позволь мне всё тебе объяснить.       Аня пошатнулась — то ли от выпитого, то ли от его слов, — и прищурилась, пытаясь сфокусироваться. Тепло алкоголя уже растекалось по венам, размывая края реальности.       — Слышать тебя не хочу... — выдохнула она. Голос сорвался на шёпот, лишённым прежней ярости.       — Придётся, — коротко бросил он, прижимая её крепче. — Я обещал, что позволю тебе уйти, когда всё закончится. И я сдержу слово. Но только когда буду уверен, что всё действительно закончилось.       Аня попыталась вырваться — вяло, почти машинально, — и поморщилась, чувствуя его дыхание на шее.       — Ты издеваешься? Антон мёртв! Всё! Happy end! — голос задрожал. — Прекрати строить из себя героя... тебе это не идёт... — в горле запершило, глаза защипало от подступивших слёз.       — Антон мёртв. — повторил он.       Аня наконец вырвала одну руку, но мужчина тут же перехватил её запястье, его пальцы были крепкими, но не грубыми.       — Но теперь есть кто-то, кто хочет твоей смерти...       Аня замерла. Он воспользовался этим, пересев удобнее и осторожно устроив её у себя на коленях, сложенных в позе лотоса.       — Диана? — еле слышно спросила она, уже не сопротивляясь его прикосновениям.       — Она, — кивнул Масленников. — Но без Антона она теперь никто. Нужно только немного подождать. Я соберу достаточно доказательств — и сдам её полиции.       — Лучше я подохну... чем проведу здесь ещё хоть пару часов... — пробормотала она, слабая, как тряпичная кукла.       Последняя вспышка сопротивления угасла. Веки налились свинцом, плечи обмякли, мир качнулся и потёк куда-то в сторону. Остались только его дыхание и ровный стук сердца у виска.       Аня чуть шевельнулась, не открывая глаз. Пальцы слабо дрогнули, пытаясь оттолкнуть его, но сил не хватило.       — Когда я навела на тебя пистолет... — пробормотала она, будто разговаривая сама с собой. — ...ты смотрел на меня... Так спокойно...       Масленников молчал.       Только чуть крепче сжал её запястье — почти незаметно.       — Я думала, если выстрелю... станет легче... — Аня дрожала, как в лихорадке. — Но я не смогла...       Мир вокруг качнулся, потемнел. Только его голос, низкий, срывающийся на шёпот, удерживал её на плаву:       — Аня...       Она вскинула на него мутный, заплаканный взгляд.       — Почему?.. — едва слышно спросила она. — Почему ты даже не попытался остановить меня? Ты знал, что я не смогу убить тебя. Ты ведь знал это...       Масленников вздохнул и убрал выбившуюся прядь с её лица.       — Нет, — тихо сказал он. — Я был уверен, что ты мечтаешь об этом. — он говорил ровно, почти отрешённо, но в этих словах было больше боли, чем в самых отчаянных криках. — Был уверен, что ты выстрелишь. И я бы принял эту смерть как награду...       Аня всхлипнула, захлебнувшись воздухом.       — Ты... идиот... — выдохнула она и уткнулась лбом ему в плечо. — Ты должен был бороться...       — Мафия не умирает, помнишь? — тепло улыбнулся он, притягивая её ближе, чувствуя, как слабый, обессиленный организм наконец сдался, позволяя ей выплеснуть всё, что она так долго носила в себе.       — С-скажи... — голос её был хриплым и ломким, как рваная ткань, — ...ты тогда... соврал?       Масленников замер.       — Когда... сказал... что влюбился, — еле слышно добавила она.       Она открыла глаза — мутные, полные слёз.       — Это... тоже была часть игры? Манипуляция, чтобы выжить?..       Он медлил.       Слишком долго.       Аня горько усмехнулась, запустив ладонь ему под рубашку — не чтобы прижаться, а просто чтобы ощутить что-то живое под пальцами. Чтобы понять, что он настоящий. Что боль настоящая. Что всё, что происходит сейчас - не сон.       Кожа вздрогнула от её прикосновения.       Он закрыл глаза.       И просто не знал, что сказать.       — Ну конечно... — прошептала она. Слеза скатилась по щеке. — Только не говори, что теперь тебе жаль. Блевану прям на месте...       Она снова попыталась вырваться, вяло, без шансов. Он не отпускал.       — Аня, — глухо сказал он.       — Ненавижу тебя... — пролепетала она, не слушая. — Ненавижу за то, что ты заставил меня поверить... — губы дрогнули в какой-то детской, отчаянной гримасе.       Тело её обмякло окончательно. Он притянул её ближе, укрывая ладонями от мира.       — Я не врал, — тихо выдохнул он ей в волосы.       Аня всхлипнула — беззвучно, сломлено — и замерла, уткнувшись лбом ему в грудь.       Его руки сжали её чуть сильнее, и она почувствовала, как в его голосе, прежде холодном и уверенном, теперь звучит что-то треснувшее, разорванное. Он снова выдохнул, слова давались с трудом.       — Я... я держал тебя взаперти. Я думал, что так будет лучше. Я думал, что я смогу... смогу сдержать себя. Но это было всё, что я мог сделать.       Его голос дрожал, и она почувствовала, как он напряжённо сжался. Он, казалось, боролся сам с собой, пытаясь найти способ объяснить то, что было слишком страшно и сложно.       — Я... боялся. — эти слова вырвались так тихо, что она еле их уловила. — Боялся своих чувств. Я думал, что если наступлю на эти грабли снова, просто этого не переживу.       Он на мгновение замолчал, как будто ожидая ответа, но она молчала, не зная, как правильно реагировать. Его ладонь медленно скользнула по её волосам.       — Прости меня, — прошептал он, — Я думал, что так будет лучше. Я хотел, чтобы ты ненавидела меня. Я думал, что если буду делать тебе больно, мне будет легче.       Он прижался к ней, ещё крепче, чем раньше, но теперь его объятия были не такими властными, а скорее жалкими, как будто он боится, что не заслуживает их, и его слова звучали с такой искренностью, что Аня не знала, как реагировать. Сердце колотилось, и она не могла понять, где кончается его мучение и где начинается её собственное. Всё, что она могла ощущать — это странное, непонятное сочетание боли, жалости и чего-то, что не давало ей свободно вдохнуть.       — Прости меня. Прости за всё, через что я заставил тебя пройти. Я не хотел этого. Я просто не знал, что делать.       Он замолчал, его дыхание стало тяжёлым, и Аня почувствовала, как его руки дрожат. Это был уже не тот всегда уверенный в своей власти человек. Это был человек, который потерял себя и теперь отчаянно искал способ вернуться назад. В этих словах был весь человек, кого она пыталась понять и ненавидеть одновременно.       — Ты перемотала мне плечо, а я запер тебя и часами слушал, как ты пела; ты спасла моих лошадей, и я скрывался от тебя в собственном доме; ты не всадила в меня пулю, когда была возможность, а я снова притащил тебя сюда...       — Бил меня током, отдал коню на растерзание, душил, ещё и девственности лишил. — нервно усмехнулась девочка, подливая масло в огонь, голос дрогнул на последних словах.       Его руки сжались на её спине, каждое слово ранило острее ножа. Он склонил голову, прижимаясь к ней лбом, и только тяжёлое, сдавленное дыхание выдавало, сколько в нём боли.       — Я... Чёртов ублюдок, — прошептал он.       Её усмешка погасла, уступая место горечи, и Аня впервые за всё это время позволила себе просто замереть в его объятиях, не зная, стоит ли его прощать. Словно вдруг кончились силы злиться, и осталась только пугающая пустота, в которой не было ни ненависти, ни веры.       Аня долго молчала, будто борясь сама с собой. Где-то внутри всё сопротивлялось, кричало, напоминая о боли, обидах, унижениях. Ей хотелось оттолкнуть его, закрыться, убежать. Но под всей этой болью теплилось нечто упрямое, такое знакомое — её собственная способность верить в лучшее, даже когда верить было глупо. Он невольно затаил дыхание, боясь спугнуть хоть тень её доверия.       Наконец, Аня чуть заметно вздохнула и, не поднимая головы, прошептала:       — Ты ублюдок... но какого чёрта я снова тебя прощаю?       Её пальцы слабо сжались на его рубашке, она сама не могла в это поверить. В голосе звучало что-то совсем крохотное — искорка той самой силы, которая снова и снова заставляла её прощать, даже когда было больно до слёз.       Он медленно, осторожно провёл рукой по её спине.       — Я не знаю, как тебе это удаётся, — хрипло прошептал он. — Я не заслуживаю этого.       Аня вздрогнула, но не отстранилась. Она осталась в его объятиях, упрямо, почти на зло самой себе.       И этого, возможно, было достаточно.       Её пальцы всё ещё крепко сжимали его рубашку, но теперь она медленно подняла голову и, совсем потеряв остатки контроля, уткнулась носом в его шею.       Масленников почувствовал, как по телу пробежали мурашки, а сердце остановилось на секунду. Он не знал, что делать с этим жестом. Всё, что было между ними, казалось ненастоящим, чужим и в то же время слишком близким, чтобы игнорировать.       К горлу внезапно подступил ком. Он был настолько близко к ней, что чувствовал, как её дыхание срывается, и это наполняло его странным, но всё же знакомым чувством. Он не мог понять, почему она так ведёт себя, и почему это было для него так тяжело.       — Аня... — его голос сорвался, и он почувствовал, как с каждым словом уходит больше силы. — Ты... не понимаешь, что ты делаешь...       Она не ответила. Лишь глубоко, слабо вдохнула, не отстраняясь. Слишком много молчания, слишком много боли, чтобы её слова что-то изменили.       Масленникову оставалось только держать её, пытаясь втиснуть в своё сознание хотя бы один смысл, хотя бы одну мысль, которая могла бы спасти их обоих.       — Ты ненавидишь меня? — он сам не был уверен в том, что хотел услышать ответ.       Её плечи вздрогнули, но она не отстранилась. Её руки сжались ещё сильнее, и она зажмурилась, будто надеясь, что всё это — всего лишь кошмар.       — Я ненавижу тебя за то, что у меня не получается тебя ненавидеть...       Дима почувствовал, как её рука сжалась на его рубашке ещё крепче, будто удерживая и пытаясь оттолкнуть одновременно.       Дыхание сбилось, пальцы легли на плечо, едва касаясь холодной кожи. Он опустил взгляд, её глаза были закрыты, и он заметил, как её лицо стало мягче, как она, несмотря на всё, расслаблялась в его руках. Эта уязвимость, это молчание было для него одновременно искушением и самым страшным предвестием. Всё, что он чувствовал, было обострено до предела: каждая её черта, каждый её вдох. Он зажмурился, не зная, что делать. Он не знал, зачем он подошёл так близко.       Она была пьяна, и каждое его движение могло разрушить всё окончательно, или же... Рука сама по себе скользнула к её щеке. Он почувствовал, как хрупкое тело дрожит, и в тот момент его собственное тело предало его. Он наклонился, губы нашли её шею — поцелуй был тёплым, нежным, молящим о прощении. Его чувства, как хаос, столкнулись с её слабостью, и он чувствовал, как это всё перемешивается внутри, как его собственная борьба с собой начинает терять силу.       Он продолжил, осторожно, будто боялся разбудить, провёл дорожку из поцелуев вдоль шеи, его губы с каждым новым прикосновением становились всё горячее. Его дыхание было тяжёлым, но всё ещё сдержанным, в отличие от того, что творилось внутри. Он чувствовал, как её кожа откликается на его прикосновения, как тело чуть подается навстречу, будто в молчаливом согласии. Ладони сжались на его груди.       В какой-то момент его рука, которая вначале скользила по спине, поднялась выше и легла на затылок. Она была рядом, её дыхание, её тепло, её слабость — всё это он ощущал кожей. Он отстранился, не представляя, что теперь делать. Его глаза всё ещё искали в её взгляде ответ, но она молчала. И это молчание было для него страшнее всего.       — Аня... — его голос был тихим, почти растерянным.       Он не знал, как ей объяснить, почему всё это произошло. Почему его руки не могли остановиться. Но что-то в её взгляде — в том, что она не убегала от его прикосновений, — подтолкнуло его. Он наклонился к её лицу и, не думая о том, что правильно, а что нет, прильнул к губам.       Поцелуй был напряжённым, полным недосказанных слов и мучительных вопросов. Она не вырывалась, но и не отвечала так, как он ожидал. Это было похоже на тихую борьбу между тем, что они чувствовали, и тем, что им нельзя было делать.       Руки всё ещё тянулись к ней, как будто не могли поверить, что она была здесь, так близко. Её пальцы, сжимающиеся на его рубашке, не позволяли ему отстраниться. Она оставалась с ним, даже несмотря на то, как запутанно всё это было. Он чувствовал её нежность, её уязвимость, как огонь, который горел внутри неё, а теперь и в нём. Он не знал, может ли это быть прощением, может ли это быть её искренним желанием, или же это просто результат помутнённого разума.       Он слегка отстранился, взглянув на её лицо, на её закрытые глаза. Её лицо было таким мягким, будто вся её злость, все её обиды теперь растаяли в его объятиях. Он видел беспокойство, но не видел страха.       Она молчала, но её ладонь медленно поднялась, коснулась его груди, где билось сердце, отчаянно и быстро. Он снова наклонился к её губам. Это было не решение, не ошибка. Это было просто желание, желание быть рядом, чтобы хоть на мгновение забыть о боли и обидах, о том, что он с ней сделал.       На этот раз поцелуй был чуть смелее. Его губы скользнули по её губам медленно, осторожно, будто он проверял, действительно ли имеет на это право. И когда она не отстранилась, не отвернулась, он позволил себе немного больше. Его пальцы, запутавшиеся в её волосах, дрожали. Всё внутри него дрожало.       Аня тихо вздохнула, прижавшись к нему сильнее. Этот едва слышный звук окончательно сорвал с него последние остатки самоконтроля. Но он всё ещё боялся. Он знал, что она пьяна, что она может пожалеть об этом. Его сердце металось между желанием и страхом, но её тепло, её дыхание, её робкий отклик заставляли его забывать о всём.       Он осторожно прижал её к себе, чувствуя, как она полностью отдаётся ему, доверяется. Словно в этом моменте она искала спасение — точно так же, как и он.       Его поцелуи стали мягче, перетекая на её щеку, висок, линию скул. Он боялся разрушить это хрупкое мгновение, боялся спугнуть её. Она тихонько выдохнула его имя, почти беззвучно, и это прозвучало для него как разрешение, как просьба остаться рядом, не отпускать.       Он медленно поднял взгляд, задержался на её лице. Её ресницы дрожали, губы были чуть приоткрыты, дыхание сбивалось. Она казалась такой хрупкой, такой настоящей в его руках, что его собственное сердце сжалось от нежности и боли.       Он прижал её голову к своему плечу, зарывшись лицом в её волосы, сдерживая себя, глуша всё, что горело в нём.       — Всё хорошо, — выдохнул он почти шёпотом, как обещание, больше себе, чем ей.       И они замерли так — двое потерянных, двое ищущих друг в друге хоть какое-то спасение.       Но в тот момент, когда Дима собирался вновь коснуться её губ, дверь скрипнула. Он резко обернулся. В проёме показался Никита. Его глаза сначала широко раскрылись от увиденного, а потом сузились.       — Ты что творишь? — Никита перешёл на пониженный, злой шёпот. Он быстро подошёл ближе и, перехватив Аню под локоть, аккуратно поднял её с Диминых колен. Девочка тихо всхлипнула, уткнувшись в плечо Никиты, но не сопротивлялась — она почти спала.       — Она пьяная, Дим, — процедил Никита, бросив на него укоризненный взгляд. — Ты вообще в своём уме? Сначала снотворным ушатал, теперь решил окончательно добить?       Дима молчал, стиснув челюсти. Он отвёл глаза, чувствуя, как стыд, злость на самого себя и какое-то тупое бессилие одновременно накатывают на него. Он знал, что Никита прав. Знал ещё до того, как поцеловал её.       — Я не... — начал он, но осёкся. Он и сам не знал, что хотел сказать.       — Потом объяснишь, — отрезал Никита. Осторожно уложив Аню на диван, он накинул на неё плед, поправил выбившиеся пряди с её лица.       Дима смотрел на это, сжав руки в кулаки. Внутри всё кипело, разрывая его на части.       Никита выпрямился и, не смягчаясь, добавил:       — Проветрись. И оставь её в покое, или мы с Даником сами тебя где-нибудь запрём.       Он снова бросил взгляд на почти спящую Аню и, помедлив, тихо вышел из комнаты, оставив Диму один на один с его тяжёлыми мыслями.