Часть 23

      Особняк ещё дышал вчерашней бойней. Едва заметный запах крови всё ещё витал в воздухе, хоть ковры уже убрали, а полы вымыли до скрипа. Пустые коридоры отдавали гулким эхом шагов — работники вставляли новые стёкла в окна, но кое-где всё ещё зияли тёмные пустоты. Лампы на потолках снова горели, но свет казался тусклым, будто пропитанным усталостью.       Мебель расставили на места, заменили разбитые стулья и столы, но пятна на стенах — мелкие трещины и следы от пуль — напоминали о недавней атаке. Охранники, мрачные и напряжённые, молча патрулировали территорию, не позволяя себе расслабиться. За окнами шумела стройка — новый амбар рос быстро, словно клан пытался залатать свои раны физическим трудом.       Особняк выстоял. Но он уже никогда не будет прежним.       На кухне царила тишина, нарушаемая только редким звоном посуды. Даник сидел за столом, тяжело облокотившись на локти. Его левая рука была аккуратно перебинтована — одна из пуль вчера лишь задела предплечье, но рана оказалась глубокой.. Перевязка мешала, тянула кожу при каждом движении.       Он поднялся, криво поморщившись. Нога ныла после удара — где-то в хаосе он сильно ушиб её, и теперь каждый шаг отзывался болью. Парень, прихрамывая, подошёл к окну. За стеклом, сквозь слабый вечерний свет, виднелся шумящий от ветра лес.       Тауланов всматривался в сумеречное небо с прищуром. Всё вокруг старательно приводили в порядок, но он знал — их дом, как и люди в нём, ранен глубже, чем казалось. И восстановить былую уверенность будет куда сложнее, чем заменить стёкла или переставить мебель.       Он вздохнул, разминая перебинтованную руку, и налил себе остывший чай, оставшийся с ночи.       Сударь вчера вернулся поздно. Нападение Дианы оказалось настолько неорганизованным, что Никита невольно усмехнулся прямо посреди боя. Они быстро взяли верх, оставив в живых немало пленных. Сергей Анатольевич уже строил свои планы, что делать с захваченными.       А вот сама Диана при первой же возможности исчезла, без зазрения совести бросив своих людей.       Уже на обратном пути Никита услышал, что Антон мчится к Диме. Напрочь забыв о правилах дорожного движения, их кортеж, казалось, мчался на сверхсветовой скорости. Когда они подъехали к особняку, на крыльце их встретил измученный Даник. Сгорбившись, с горечью в голосе, он сообщил, что Аня сбежала.       Только после этого парни вспомнили о товарище. Даник совсем забил на ушибленную ногу, и, прихрамывая, вместе с Никитой бросился в дом, пока охрана поднимала людей и подсчитывала потери.       То, что увидели парни, навсегда врезалось в память: мёртвое тело Антона, распластанное на полу, и связанный, избитый и окончательно сломленный, несмотря на их победу, Масленников.       Дима вышел к обочине, всё ещё пошатываясь от боли и изнеможения. Когда на пустой трассе наконец показалась первая машина, он, не раздумывая, бросился вперёд. За рулём оказался старик с усталым, недоверчивым взглядом. Дима сунул ему в руки толстую пачку купюр — сумму, за которую можно было купить ещё три таких же машины, — и коробку со снотворным, глухо приказав привезти ему девушку в мужской рубашке.       Он говорил так, словно заранее знал, что Аня где-то рядом. Что рано или поздно она выйдет к дороге.       Прошло несколько мучительных часов. Когда старик наконец вернулся, на пассажирском сиденье его потрёпанной машины лежала Аня — бледная, в мокрой одежде, без сознания.       Никита встретил их у крыльца. С тяжёлым вздохом, полным осуждения, он скользнул взглядом по другу, но ничего не сказал. Осторожно взял девушку на руки и отнёс в кабинет. Положив её на диван, Никита начал аккуратно снимать с неё мокрую одежду, но Дима, всё это время стоявший в дверях, вдруг вмешался, не позволив другу закончить начатое.       — Оставь, Сударь. Я сам.       Тон не терпел возражений. Парень нехотя отступил. Дима закрыл за ним дверь и медленно опустился рядом с диваном, осторожно продолжив переодевать девочку собственноручно, переживая, что она вот-вот может проснуться.       Когда мужчина спустился в кухню, он сразу наткнулся на взгляды товарищей. В их глазах застыло тяжёлое, безмолвное презрение. Никита сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки, а Даник, опираясь на стену, лишь хмуро отвернулся. Но Дима, несмотря на скованность, боль и отчаянное желание исчезнуть, даже не стал пытаться оправдываться перед ними.       Всё, что он мог сейчас сделать, — это подготовить ложь для Ани. Он быстро выдумал какую-то историю — вырвал её из воздуха, задыхаясь от ненависти к самому себе, — что Диана охотится за ней, что ему нужно было собрать доказательства, чтобы передать правоохранительным органам, что всё это якобы ради её спасения. Хотя сам знал: полиция уже выехала в особняк Антона. Пусть это и звучало жалко, пусть даже ему самому было тошно от этих мыслей.       Чувство вины стояло костью в горле. Само отвращение к себе давило на грудь так сильно, что хотелось выть. Но мысль о том, что Аня может уйти, исчезнуть из его жизни, отзывалась странной острой болью где-то под рёбрами. Как будто там, внутри, что-то умирало.       Он стоял, ощущая, как внутри что-то медленно трескается. И знал, что когда она очнётся, ему придётся врать ей. Потому что иначе он её потеряет.       И он соврал. Нагло, глядя в заплаканные, налитые кровью глаза. Потому что не мог иначе. Он знал, что правда вскроется. Знал, что всё тайное станет явным. И всё равно солгал. Намеренно влил в неё бокал крепкого алкоголя, чтобы ослабить сопротивление, и снова воспользовался её слабостью, полез с поцелуями. Если бы не Никита... Товарищ появился как нельзя вовремя.       Масленников вышел из кабинета, врезав кулаком по противоположной стене, заставив рабочих в коридоре обеспокоенно обернуться. Горло захлёстывало от омерзения за свои действия, хотелось вывернуть себя наизнанку и стереть воспоминания последних часов. Но, несмотря на это, где-то глубоко внутри что-то приятно теплилось.       Она простила его.       Не сразу. Через боль и страх. Но простила.       И это было чем-то... чем-то настолько драгоценным, что Дима готов был драться за него с самим собой. Крошечная искра в холодной, пустой душе, давала силы. Дарила желание жить дальше.       И пусть он презирал себя, пусть друзья смотрели на него, как на последнюю тварь, — в этом единственном моменте, среди боли, стыда и грязи, он впервые за долгое время почувствовал: он ещё может стать лучше. Хотя бы ради неё.

***

      Масленников, отдышавшись, сжал окровавленные костяшки пальцев и молча развернулся. Вернулся на кухню, где Даник с Никитой прервались на полуслове при его появлении. Оба переглянулись.       Даник медленно отпил из кружки, будто только так мог удержать язык за зубами. Левую руку он держал на весу, чуть поодаль от тела, чтобы не задеть рану. Никита же, прислонившись к столу, холодно посмотрел на друга. Его взгляд был тяжёлым — почти осязаемым, пропитанным обидой, болью и чем-то ещё, от чего хотелось опустить глаза в пол.       Но Дима не отвёл взгляда.       Он знал, что они видели достаточно, чтобы сделать выводы. Знал, что слова тут были лишними.       Тишина висела между ними вязкой, давящей, заполняющей кухню, как дым после выстрелов. Рабочие за окном что-то выкрикивали, но сюда, в это маленькое пространство, шум почти не доходил.       — Как она? — наконец нарушил молчание Даник, голос его был хриплым.       — Спит, — коротко бросил Дима.       — Долго ещё врать будешь? — устало спросил Никита.       Ответа не последовало. Только скрип стула, когда Дима сел за стол, сжав руками виски.       Он всё понимал. И всё равно не мог остановиться.       — Диман, ты поклялся её отпустить. — не выдержал Даник, — Ты поклялся ей, ты поклялся нам.       Слова прозвучали глухо, как удар в живот. Дима сжал пальцы крепче, чувствуя, как ноет голова.       — Знаю, — хрипло выдохнул он.       Никита молчал. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на друга так, что от этого взгляда хотелось провалиться под землю.       — Знаю, — повторил Дима тише.       Он знал. И всё равно не мог. Что-то внутри его цеплялось за эту девочку так же отчаянно, как тонущий за последнюю соломинку в штормовом море.       Только один шаг отделял его от того, чтобы снова стать чудовищем. Один шаг, который он вчера уже сделал.       — Я отпущу, — наконец сказал он, с трудом поднимая голову. — Но не сейчас.       Слова прозвучали жалко даже для него самого.       Даник криво усмехнулся и отвернулся к окну, пряча выражение лица.       Никита молча развернулся и вышел из кухни, хлопнув дверью.       А Дима остался сидеть за столом, слушая, как в груди стучит тяжёлое, рваное сердце.       «Не сейчас. Только бы продержаться ещё чуть-чуть...»       — Вот скажи мне, на что ты надеешься? — не унимался Тауланов. — Что она тебя простит? Да ни за что. Она подарила тебе жизнь, причём во всех смыслах этого слова. Так вот если в тебе ещё осталось хоть какое-то понятие о чести...       — Прекрати, — перебил Дима. Голос сорвался. Хриплый, изломанный, как и он сам. Он не хотел этого слышать. Не от Даника, не от кого бы то ни было. — Я и так всё понимаю. Мне не нужен твой суд.       — Нет, чувак, ты ни черта не понимаешь! — вспылил Даник, резко обернувшись. — Ты держишь её здесь, как заложницу. И при этом надеешься на прощение?       — Она уже простила, — выдохнул Дима, сжимая виски. Лицо скривилось от боли, но он не отвёл взгляд. — Ты понимаешь, она... уже простила.       Тишина повисла в воздухе. Даник замер, его глаза пронзают Масленникова, а тот закрыл глаза, будто это могло помочь спрятаться от реальности. Как будто мир перестанет давить, если просто не смотреть на него.       — Ты ведь сам в это не веришь, — сказал Даник, холодно, но с какой-то скрытой тревогой. — Она просто слишком... добра.       — Нет, — честно ответил Дима. — Но когда она смотрела на меня... в её глазах не было ненависти. Ни злости, ни страха. Только усталость. И жалость.       Он усмехнулся, проведя ладонью по лицу, словно хотел стереть с себя всё то, кем стал.       — Жалость — не любовь, Диман.       — Знаю, — кивнул тот. — Но сейчас у меня нет ничего лучше.       Даник затих. В его взгляде мелькнуло что-то вроде сострадания, но его губы всё равно сжались. Он говорил тихо, но твердо:       — Так чего ты ждёшь? Снова будешь её ломать, пока полностью воли не лишишь?       Дима поднял глаза. Его взгляд — израненный и уставший — сказал больше, чем слова.       — Нет, — едва слышно прошептал он. — Больше нет.       Дима медленно поднял голову. В его взгляде было столько боли, что Даник, казалось, впервые по-настоящему увидел, насколько сильно тот ломается внутри.       Тауланов откинулся на спинку стула, тяжело дыша. В его взгляде смешались недоверие и сострадание.       — Тогда сам себе выноси приговор, Диман. Пока не поздно.       Мужчина слабо усмехнулся. Судить себя он начал задолго до сегодняшнего дня.       — И всё равно... — добавил Масленников, глядя в пустую чашку перед собой. — Я не смогу ей сказать правду. Если скажу — потеряю её навсегда.       Даник отвернулся к окну. За стеклом шумела стройка, гулким эхом отдаваясь в грудной клетке.       — Трус, эгоист и подонок, — сказал он тихо. Без злости. Просто констатируя.       Но ответа не последовало. Только лёгкий скрип стула, когда Дима откинулся назад и закрыл глаза. Он знал, что всё именно так. И принять это было куда страшнее, чем признать вину.       Даник ещё секунду смотрел на него, потом молча развернулся и ушёл, оставив Диму в пустой кухне — один на один с собственной совестью, которая кричала громче всех.

***

      Никита тихо вошёл в кабинет, осторожно закрыв за собой дверь. Он остановился, глядя на Аню, которая, казалось, даже во сне всё ещё пыталась держаться, как будто боялась, что её снова заставят проснуться в аду.       Она медленно открыла глаза и оглядела кабинет, ожидая снова увидеть Диму. Её взгляд был затуманен алкоголем и растерянностью, но она пыталась собраться. Тело всё ещё не слушалось её, а мысли путались, но она не могла избавиться от ощущения, что этот момент был знаком, что всё это снова вернётся. Снова он, снова эта клетка.       Никита аккуратно поправил её плед, движения были мягкими, почти заботливыми. Он опустился на край дивана.       — Ты в порядке? — спросил он тихо, стараясь не смотреть на её лицо слишком пристально. Ему было больно видеть её такой, но он не мог позволить себе ослабить контроль.       Аня, чувствуя его присутствие, слегка повернула голову в его сторону, и её взгляд наконец сфокусировался на нём.       — Где он? — в глазах мелькнуло какое-то странное, почти невидимое беспокойство.       Никита вздохнул, его сердце сжалось от боли за неё, от того, что он не мог её спасти.       — Ты не должна волноваться о нём, — сказал он мягко, словно убеждая больше себя, чем её.       Аня не сразу отреагировала, её взгляд снова упал на пол. В её голове всё ещё мелькали обрывки мыслей — разрозненные, как кусочки головоломки, которые не хотят собираться в целую картину.       Никита наблюдал за ней, чувствуя, как гнев и жалость переполняют его. И больше всего его злило то, что не мог сказать ей правду. Он не мог рассказать ей, почему на самом деле она здесь.       — Всё будет хорошо, — сказал он, стараясь звучать уверенно. Он хотел, чтобы она поверила ему, чтобы хоть на мгновение её глаза стали светлее.       Аня слабо кивнула, но в её взгляде всё равно оставалась та же тень беспокойства.       Никита встал и отошёл к окну. Он знал, что теперь его обязанность — защищать её. Он не мог позволить Диме продолжать то, что тот начал. И не позволит, чем бы это ему не обернулось.       Прошло всего несколько минут, когда дверь кабинета бесшумно приоткрылась, и внутрь вошёл Даник. Он шёл медленно, слегка прихрамывая. Рука была неестественно прижата к боку, движения резкими и осторожными.       Аня приподняла голову с подушки, её взгляд тут же зацепился за его неестественную походку. Сквозь усталость и туман в голове всё равно проскользнула тревога.       — Что с твоей рукой?.. Почему ты хромаешь?..       Даник коротко улыбнулся — быстро, будто пытаясь разрядить обстановку.       — Ничего страшного, — отмахнулся он. — Скоро пройдёт.       Он говорил легко, но Никита уловил, как чуть дрогнул угол его губ, когда тот опёрся о подоконник. Боль была сильнее, чем Даник хотел показать.       Девочка нахмурилась, но больше не стала расспрашивать — слишком устала, чтобы спорить.       Даник бросил на Никиту многозначительный взгляд и, чуть склонившись к нему, быстро, почти беззвучно сказал:       — Её нужно вернуть в комнату. Здесь ей небезопасно.       Никита кивнул едва заметно, лицо его оставалось спокойным, но пальцы сжались крепче. Он всё понимал — каждую ноту в голосе Даника, каждую недосказанность. Они оба знали, что Дима мог явиться сюда в любой момент.       — Пошли, Ань, — тихо сказал Никита, осторожно помогая ей есть. — Тебе нужно отдохнуть.       Даник, несмотря на боль, шагнул вперёд, намереваясь помочь. Его движения были неловкими, но в них сквозила та же решимость: не дать ей снова пострадать.       Аня, всё ещё слабо понимая, что происходит, кивнула и позволила себя поднять. В её сознании горела только одна мысль — если ребята рядом, значит, пока что всё будет хорошо.       Аня безропотно позволила Никите и Данику увести себя из кабинета. Никита осторожно поддерживал её за плечи, Даник шёл рядом, как бы прикрывая их спины. Шаг за шагом, медленно и почти беззвучно, они добрались до знакомой двери.       Аня замерла на пороге.       Её сердце сжалось в болезненный узел, стоило только взглянуть на до боли знакомые стены. Всё было таким же, как раньше. Плед на кровати, книга на прикроватной тумбочке, плеер возле подушки, гитара, выглядывающая из-за шторы... Будто ничего не произошло. Будто не было вчерашней бойни.       Комната осталась нетронутой, словно осколок её прежней жизни в этом доме.       Глотая тяжёлый комок в горле, Аня позволила уложить себя на кровать. Матрас привычно пружинил под её весом, запах свежести и тёплого текстиля обволакивал, успокаивал... но не мог обмануть.       Едва Никита поправил плед, Аня упрямо поднялась, мотнув головой.       — Я... я не хочу лежать, — хрипло сказала она.       Не дожидаясь возражений, села, слабость пронизывала тело, но она словно упрямо шла наперекор себе. Аня осторожно забралась на подоконник и, прижавшись спиной к стене, поджала ноги. Её ладони легли на холодное дерево, а взгляд устремился в окно.       Во дворе сновали рабочие. Они что-то таскали, настраивали, перекрикивались. Жизнь шла своим чередом, словно ничего ужасного здесь не случилось. Как в какой-то злой насмешке.       Никита молча наблюдал за ней. Даник, поморщившись от боли в боку, тяжело опустился в кресло, не спуская с Ани тревожного взгляда.       В комнате повисло молчание. Аня продолжала смотреть в окно, не замечая, как Никита чуть склонился вперёд, прислушиваясь.       Тихое, почти неслышное урчание нарушило тишину комнаты.       Никита улыбнулся краешком губ, отступил на шаг и мягко сказал:       — Я сейчас. Приготовлю тебе что-нибудь.       Аня кивнула, даже не обернувшись. Никита быстро выскользнул из комнаты, оставив её наедине с Даником.       Парень остался сидеть в кресле, не зная, что делать. Он неловко постукивал пальцами по подлокотнику, поглядывая на Аню. Он сжал и разжал кулаки, будто собираясь заговорить, но так и не решился.       Молчание между ними тянулось звенящей струной.       Аня сама нарушила его. Ещё заплетающимся языком, тихо, почти шёпотом спросила:       — Скажи... — она замялась, глядя куда-то сквозь стекло, — Сколько времени... уйдёт, чтобы сдать Диану полиции?       Даник вздрогнул. Она смотрела на него с такой болезненной, наивной надеждой, что у него перехватило дыхание.       Он опустил глаза. Сказать ей правду, что всё вокруг — ловушка, он не мог.       Поэтому встал, шагнул ближе и мягко, с какой-то осторожной теплотой ответил:       — Мы постараемся сделать это как можно быстрее.       Аня кивнула и отвернулась, снова уткнувшись взглядом в рабочих за окном. Её плечи дрожали — от холода или от слабости, Даник не мог понять. И в этот момент ему вдруг отчаянно захотелось встать рядом, чтобы хоть немного защитить её от той лжи, в которой она вновь оказалась заперта.       Он смотрел на неё, сжав зубы до боли.       В груди разрасталась тяжёлая, липкая вина.       Он хотел бы протянуть руку, ободряюще положить на плечо, сказать, что она не одна...       Но он уже предал её. Он точно так же соврал ей. И теперь мог только молча стоять рядом, становясь таким же бессильным звеном в чужой грязной игре.       И всё же, глядя на Аню, Даник вдруг поклялся себе — если появится хоть один шанс вытащить её отсюда по-настоящему, он им воспользуется. Даже если это будет стоить ему дружбы.