Часть 29

      Она проснулась раньше солнца. Наверное, потому что спала слишком чутко. Или потому что в груди всё ещё что-то колотилось от переизбытка чувств, мыслей и безответных вопросов.       Дом был тих. Только охранники, как всегда, не смыкали глаз — где-то на нижнем этаже глухо скрипнула дверь, щёлкнула рация. А за окном уже гремела жизнь — техника шумела, рабочие переговаривались, кто-то ругался с кем-то за цемент.       Она вздохнула, встала, накинула плед и прошлась босиком по коридорам. Всё спало: за дверью Даника доносился негромкий, равномерный храп, из-за другой слышалось сопение Сударя, а вот где был Дима... Неизвестно.       Аня вернулась в комнату. На одном из кресел у стены стояла гитара. Она подошла и провела по струнам пальцами, пробуя звук, взяла инструмент на руки, открыла окно и уселась на подоконник, спрятав ноги под себя.       Холодный воздух обдал щёки. Солнце ещё не взошло, но небо уже светлело. Где-то внизу пахло мокрой землёй, пылью и скошенной травой. Она прижала гитару к себе и запела, будто делилась с этим утром чем-то личным:

«Утренний рассвет.

Солнце поднималось над землёй.

Просыпался лес,

Восхищаясь розовой зарёй...»

      Словно кто-то выключил весь шум. Техника за окном стихла, мужские голоса оборвались, и в тишине её голос плыл над заспанным участком, заплетался в листву, рассыпался росой по траве.

«…Особенно прекрасны утром эти места...»

      Внизу подняли головы, посмотрели на небо — как будто впервые заметили, какое оно сегодня прекрасное. И она пела. Просто потому что не могла не петь. Потому что только песня сейчас знала, как ей дышится.

«Продолженье сна - дивная пора.

Как божественна природа и проста.

Ещё не пробудились петухи в деревнях,

И рыбаков на озере пока не видать,

Коровами истоптана трава на полях,

Как здорово, что здесь мне довелось побывать!»

      Последние строки растворились в воздухе, как дым. И вдруг — снизу раздались аплодисменты. Кто-то крикнул:       — Мужики, бесплатный концерт! Вам минута на перекур и начинаем драку за места в первых рядах!       Она рассмеялась, глядя вниз. И в этот момент за спиной кто-то тоже несколько раз хлопнул в ладони. Она вздрогнула, крепче прижав гитару к себе.       — Спокойно, я тоже послушать пришёл. — прохрипел голос.       Она обернулась. Дима, сонный, со взъерошенными волосами, без рубашки, с заспанным лицом потирал шею и щурился от света.       — Умеешь будить, — беззлобно фыркнул он, широко зевнув.       Он подошёл ближе, и только тогда она смогла выдохнуть. Аня улыбнулась и снова посмотрела в окно. Там, за горизонтом, медленно поднималось солнце. Начинался новый день. Но, кажется, что-то в нём уже было по-другому.       — Так и запишем: рассвет, я, гитара… и нагой босс, нарушивший внутренний устав «не приближаться к даме без свидетелей». Ты рискуешь. Если Даник увидит — составит протокол, Никита подпишет, а тебя под конвоем отведут на казнь.       — Официально нанимаю тебя своим адвокатом. Гонорар — вкусный кофе и конная прогулка. Согласна?       — Ты меня подкупить решил?       — Конечно. Ты не представляешь, как они суровы, — кивнул он в сторону двери. — Особенно тот, кто храпит громче всех.       — Интересно, а с чего ты взял, что я на твоей стороне? Может, я уже в составе трибунала и подбираю тебе срок построже.       Дима рассмеялся, потирая затылок:       — Тогда точно нужна взятка посолиднее.       — Это тебе не поможет. — с деланной строгостью заявила она.       — Ну, перед казнью, как-никак, полагается последнее желание, — с грустным видом сказал он и опустился в кресло, закинув ногу на ногу. — Спой для приговорённого.       Аня закатила глаза, но губы дрогнули в улыбке.       — Перед смертью не надышишься.       Она подстроила струну и провела пальцами по аккордам, а он, прикрыв глаза, откинулся назад с видом обречённого, словно и правда собирался насладиться последними минутами свободы.       Первые аккорды прозвучали тихо, с намёком на что-то тёмное, мистическое.       И вот — голос, мягкий, низкий, чуть театральный.

«Тёмный, мрачный коридор…»

      Сначала снизу раздалось удивлённое:       — О, пошла тема!       А потом — хохот и хлопки.       Унисоном к её голосу присоединился неожиданный баритон снизу:

— Я на цыпочках, как вор...

      Аня прыснула со смеху, но не сбилась, продолжая:

«Пробираюсь, чуть дыша,

Чтобы не спугнуть

Тех, кто спит уже давно,

Тех, кому не всё равно,

В чью я комнату тайком

Желаю заглянуть...»

      — Чтобы увидеть… — затянули рабочие, вытягиваясь с сигаретами на лавочке. Кто-то притопывал в такт ногой, кто-то уже снимал ярко-оранжевый шлем, отдавая должное утреннему «концерту».       Аня, весело качнувшись на подоконнике, кивнула и вместе с ними громко влетела в припев:

«Как бессонница в час ночной

Меняет, нелюдимая, облик твой!

Чьих, невольница, ты идей?

Зачем тебе охотиться на людей?..»

      Под окнами раздался свист.       Аня, весёлая и немного растрёпанная, перегнулась через раму и послала поклон в сторону слушателей.       Она снова взглянула на Диму, который не успел спрятать широкую улыбку.       — То есть желание загадал я, а наслаждаются все? — вздохнул он, покачав головой.       Аня сделала театральную паузу и начала второй куплет, погружаясь в атмосферу песни:

«Крестик на моей груди,

На него ты погляди,

Что в тебе способен он

Резко изменить?

Много книжек я читал,

Много фокусов видал,

Свою тайну от меня не пытайся скрыть!

Я это видел!»

      Аня, чувствуя, как её захлёстывает гордость, вместе с рабочими снова сорвалась на припев:

«Как бессонница в час ночной

Меняет, нелюдимая, облик твой!

Чьих, невольница, ты идей?

Зачем тебе охотиться на людей?»

      И вот она остановилась, переводя дыхание, но заметила, как строители переглянулись, и продолжили уже без неё:

      — Очень жаль, что ты тогда мне поверить не смогла,

В то, что новый твой приятель не такой как все!

Ты осталась с ним вдвоем,

Не зная ничего о нём,

Что для всех опасен он, наплевать тебе...

      — И ты попала... — подхватила Аня, и мужики громко захохотали. — К настоящему колдуну,

Он загубил таких как ты, не одну!

Словно куклой, в час ночной

Теперь он может управлять тобой!

Все происходит будто в страшном сне!

И находиться здесь опасно мне!

      Аня, с восторженной улыбкой закончив последний аккорд, обернулась к Диме.       Он всё ещё сидел в кресле, слегка откинувшись назад, с руками, свободно лежащими на подлокотниках. Улыбка сошла с его лица, оставив после себя странную задумчивость. Он смотрел не на неё, не на гитару, а куда-то сквозь окно — будто всё ещё слышал последние строки, растворяющиеся в воздухе.       Прошла минута.       Аня уже собиралась что-то сказать — может, отпустить шутку или спросить, жив ли он там, — но не успела. Он встал и медленно подошёл ближе.       Остановившись прямо перед ней, он опёрся рукой о подоконник рядом с её коленом. Не сказал ни слова. Просто смотрел.       Строители, заметив его в окне, быстро потушили сигареты и вернулись к работе, стараясь не привлекать внимания.       Тишина натянулась, как струна.       Аня нервно сглотнула.       — Ты чего?..       Он медленно поднял руку, заправил прядь её волос за ухо, чуть коснувшись кожи. Глаза сощурились, заставив Аню напрячься.       Он чуть приподнял бровь:       — Они вообще-то на работу пришли, а не на концерт.       — Да ладно тебе, весело же.       Он скользнул взглядом вниз, в сторону скамейки.       — Повеселятся они у меня…       — Ревнуешь? — усмехнулась она.       — Я? Ни в коем случае, — протянул он с самодовольной улыбкой, — Но вот моё последнее желание… увы, распространилось не только на меня. — мужчина взглянул на неё с легким сожалением, забирая гитару и аккуратно прислоняя инструмент к стене.       Пальцы Димы быстро обхватили её подбородок, заставив посмотреть ему в глаза, а сам спустил взгляд к губам. Аня, по инерции, дернулась назад, но стена оборвала её движение. Мысли путались. Парни ещё спят — никто не сможет вмешаться. Она одна, и они оба это понимали.       — Дима, я… — она закусила губу, пытаясь сдержать внутреннюю бурю, которая грозила вырваться наружу. В голове лихорадочно прокручивались мысли: что, если он решит продолжить так ненавистную ею игру?       Он молча наблюдал за её реакцией, и эта тишина казалась ещё более пугающей.       Масленников медленно подался вперёд, как вдруг холодные пальцы девочки осторожно коснулись его запястья. И в этом жесте не было борьбы.       Была мольба.       Он почувствовал её дрожь и вздрогнул сам, словно приходя в себя.       Он выпрямился. Пальцы разжались.       — Прекрати, — сказал он себе, не ей.       Он сделал шаг назад и прижался спиной к стене, глядя куда-то в пол, будто в поисках выхода не из комнаты, а из самого себя.       Она ещё несколько секунд смотрела на него, не веря, что он остановился. Затем медленно соскользнула с подоконника, босыми ногами коснувшись холодного пола.       — Я не… — он провёл рукой по лицу, стирая с него остатки чужой маски. — Я не хотел, прости.       — Ничего… — прозвучало почти неслышно.       Он не ответил. Только сжал челюсти и отвернул лицо. Плечи слегка дрогнули.       — Парни правы, — выдохнул он практически шёпотом, — Мне нельзя подходить к тебе.       Он не дал ей времени ответить — просто отвернулся, шагнул к двери и вышел из комнаты.       Аня смотрела на тёмное дерево не в силах пошевелиться. Только её дыхание и бешеное биение сердца эхом отдавались в ушах.       Та тёплая, почти домашняя атмосфера этого дома , что так робко разгоралась прошлым вечером, начала трещать по швам.       Что-то болезненно сжалось внутри не то от горечи и разочарования, не то от страха.       Она сжала кулаки, старательно вытесняя из головы здравый смысл.       И пошла за ним.       Ноги будто сами несли её по коридору, босые, лёгкие. Только сердце шумело в ушах.       Он не ушёл далеко. Стоял, опёршись о перила лестницы, смотрел в окно.       Она остановилась за его спиной.       — Ты можешь сбежать из моей комнаты, но от самого себя убежать не получится.       Он не повернулся, но спина напряглась.       Всё, что она успела понять за бесконечные недели в этой западне, рвалось наружу. Она больше не могла молчать. Это было не просто желание выговориться, это было последним шансом докричаться...       — Ты не тот, кем себя считаешь. Ты спрятался за маской монстра, потому что упрямо отказываешься признавать очевидное. Тебе не нужна власть, тебе не нужно подчинение и страх, ты просто хочешь контроля. Ты думаешь, что сможешь контролировать людей вокруг себя, если заставишь их бояться.       Она сделала шаг ближе, пытаясь понять, как именно он воспримет эти слова.       — Но страх — это самый ненадёжный инструмент. Он даёт тебе только иллюзию безопасности, иллюзию влияния. Ты боишься хаоса. Боишься, что кто-то снова собьёт тебя с ног, как тогда. И ты решил, что единственный выход — это держать всё под замком. Людей, чувства, даже самого себя.       Её глаза не отрывались от его спины, и она могла почувствовать, как он начинает дрожать.       — Ты не властен. Ты напуган. И твоя жажда контроля — это отчаяние. Ты выбираешь агрессию, потому что иначе тебе придётся признать, что ты уязвим. А уязвимость для тебя страшнее смерти. Ты прячешься от реальности, потому что боишься, что она снова предаст. Но в твоей попытке всё контролировать ты сам стал своей же тюрьмой. Ты хочешь, чтобы тебя боялись, потому что сам боишься больше всех.       Он молчал. Но она знала, что её слова наконец-то нашли цель. Он сжал перила так, что костяшки побелели, взгляд застыл на стекле. Тиканье настенных часов стал обратным отсчётом до взрыва.       — Ты… — голос будто охрип, — Ты опять лезешь куда не просят. Я не тот, кому можно что-то лечить. Аня сделала шаг вперёд.       — Я не пытаюсь тебя "лечить", Дима. Я пытаюсь объяснить. И, может быть… помочь. Если ты позволишь. — голос дрогнул, — Не всё потеряно, пока ты борешься. Пока ты…       Он резко повернулся к ней, глаза метнулись искрами.       — Хватит!       Она вздрогнула, но не отступила. Он тяжело дышал, будто только что вырвался из какой-то внутренней клетки.       — Боже, да когда же до тебя дойдёт! Чудовище не может стать хорошим, как в ваших добрых сказках! — в его голосе был гнев и отчаяние. — Ты меня не изменишь, даже не пытайся!       Он сделал шаг к ней, нависая, будто в последний раз пытаясь напугать.       — Если ты думаешь, что ты теперь в безопасности, раз я полюбил тебя… ты глубоко ошибаешься. — он склонился ближе, голос стал ниже, опаснее. — Я всё ещё могу сломать тебя. В любой момент. Одним словом, одним прикосновением. Ты играешь с огнём, Аня.       Несколько секунд он просто смотрел в её глаза. Внутри него бушевал шторм. И отчаянное желание, чтобы она... Не испугалась.       Но дыхание становилось всё тяжелее, кулаки сжались. Он уже не слышал себя — только её дыхание, только собственный грохот в голове.       И вдруг раздались быстрые шаги.       — Диман! — крикнул где-то внизу Никита, — Чёрт бы тебя драл, стой!       По лестнице вверх взлетели двое — Даник первым оказался рядом, перехватывая его за плечо. Сударь подоспел следом и вцепился в руку, потянув назад.       — Отойди от неё, слышишь? — голос Даника был резким, но в нём дрожала тревога. — Всё, хорош! Ты не в себе!       Дима не сразу среагировал — казалось, он по-прежнему стоял где-то на краю, туда, где голос друзей едва долетал.       — Пусти, — выдохнул он глухо, будто потеряв опору.       — Не-а, брат, — Никита стиснул пальцы, не отпуская. — Что, мать твою, ты здесь устроил?       Аня сделала шаг назад, выдохнула и лишь тогда поняла, как сильно дрожали её колени.       И вдруг Масленников рванулся. Резко, будто кто-то внутри него сорвался с цепи. Даник и Никита едва удержали его, и в следующую секунду уже заломили руки, грубо, почти машинально, не оставляя шанса на сопротивление.       — Спокойно! — прошипел Даник, удерживая его. — Диман, чёрт возьми, очнись!       — Сука... — глухо выдохнул тот, извиваясь под их захватом. Лицо исказилось — от боли ли, от бессилия, или от всего сразу — но он наконец сдался. Тяжело выдохнул и опустил голову, словно в нём что-то сломалось окончательно.       Даник и Никита переглянулись, чуть ослабили хватку и подтолкнули его в сторону лестницы, но Аня сделала шаг вперёд.       — Ань, не надо, — тихо, почти умоляюще, произнёс Никита.       Она не ответила. Подошла ближе, остановилась перед Димой и медленно опустилась на одно колено, оказываясь с ним на одном уровне.       — Посмотри на меня, — прошептала она.       Он не шевельнулся. Его голова была опущена, подбородок почти прижат к груди, пряча лицо от всех. Как будто даже теперь, в этом состоянии, он отказывался признавать свою немощность.       Осторожно, бережно, она протянула руки и коснулась его лица. Ладонями провела вдоль щёк, заставляя его поднять взгляд. Его кожа была горячей, пульс бился под пальцами. Он посмотрел на неё — серо-голубые глаза были мутны, зрачки расширены от напряжения, в них метались молнии и странный огонёк, который она уже видела раньше. Она смотрела в них, как будто пыталась добраться до самого дна.       Аня медленно наклонилась вперёд, прильнув к губам. Ласково, нежно, легко, почти невесомо. Как будто не для него — для себя. Как будто хотела сказать: "Я вижу тебя настоящего даже сейчас".       Мир на секунду замер. Дима закрыл глаза — и его будто ударило током. Резкий, обжигающий импульс пронёсся по всему телу. Мышцы дрогнули, руки ослабли. Сударь отступил первым — медленно, с поникшими плечами, не говоря ни слова. За ним, чуть позже, отпустил и Даник. Масленников потерял равновесие, и, не отрываясь от её губ, опустился на колени.       Его руки сами потянулись к ней… но в последний момент он резко сцепил пальцы за спиной, сдерживая себя, приковывая себя к полу собственной волей. Он не имел права. Не заслуживал.       Друзья не отходили, настороженно следили за каждым движением. Но Аня, чуть задержавшись, медленно отстранилась. Она развернулась, и почти на цыпочках — как будто боясь спугнуть и без того хрупкий миг — ушла обратно в комнату, оставив Диму на коленях в коридоре, с дыханием, рвущим грудь и губами, всё ещё хранящими её тепло.       Никита тяжело выдохнул и сел прямо на пол у стены.       — Я не знаю, что с ней не так… но если ты снова начнёшь всё рушить — я первый тебе врежу, понял? — сказал он, не глядя.       Дима чуть кивнул. Без злости. Без защиты. Просто кивнул.       Даник опёрся о подоконник рядом.       — Что ж... Теперь у нас есть новый антидот от твоих психов.       Масленников ничего не ответил. Только опустил голову ниже, упёршись ладонями в ковёр, как будто хотел раствориться в этом холодном полу, как в забвении.       Даник спустя минуту гробового молчания подошёл, хлопнув его по плечу.       — Подъём. Хватит.       Он подал руку, и Дима, не глядя, всё-таки ухватился.