Часть 41

      Тьма. Сырое, вязкое ничто. Вспышка. Как фотон под веками. Острая, резкая.       Голоса. Сначала — неразборчивые, смазанные, как если бы кто-то говорил сквозь воду. Затем — чётче. Один… другой… знакомые... Друзья? Даник?.. Никита?.. Мир качался, будто он плыл в каком-то густом тумане, где каждое слово отражалось эхом.       Перешёптывание. Металлический лязг — как будто что-то уронили. Или зафиксировали. Холод пробежал вдоль позвоночника. И тут — вспышка боли. Глухая, обволакивающая, пронзающая живот насквозь. Он вздрогнул. А потом… звук — шуршание латексных перчаток, и боль утихла. Не исчезла, но ушла куда-то вглубь.       Он хотел открыть глаза. Не смог. Веки будто налиты свинцом. Всё, что оставалось — мысли. Но даже они не слушались. Они становились сном — странным, как будто надломленным. И всё же в этом сне что-то было.       Откуда-то пришло тепло. Мягкое, не физическое — будто свет зажгли внутри груди, прямо там, где раньше всё было выжжено.       Прикосновение. Осторожное, бережное, почти нереальное. Ладонь… по плечу? Он чувствует её. Чувствует?       И голос. Родной. Дрожащий.       Где он? В аду? В раю? Между? Или это просто остатки жизни, затухающей, как угли?       Он не знал.       Но если это смерть — пусть она говорит её голосом...       Внутри было пусто — тишина, напряжённая, как струна.       И тут — снова голос. Почти неземной.       Аня…       Не может быть. Это сон. Или бред. Или уже конец.       Но сердце дрогнуло. Не болью — упрямством. Слишком рано. Слишком громко. Слишком живо.       Стены.       Свет.       Коридор?       Тянет.       Нет — тащит. Волоком, как мешок. Как тело без души.       Нельзя.       Ни в коем случае нельзя.       Цепляться. За воздух. За мысль. За что угодно.       Сопротивляться.       Бороться.       Толчок.       Грубый, яростный — прямо к свету. К яркому, выжигающему глаза.       Нет.       Упасть?       Опасно. Очень.       Стоять.       Схватиться за стену?       Не выходит. Слишком гладкая.       Значит просто стоять. До конца. До последнего удара сердца.       Голос.       Он как якорь.       Дима упёрся ногами — мысленно, инстинктивно, как зверь, который не хочет идти на заклание.       Не сдвинуть.       Не сдвинуть.       Силуэты…       Мелькают. Расплываются.       Черти?       Нет. Хуже.       Тоха. Диана.       Да. Черти...       Снова голос.       Громче. Резче.       Исчезли.       Как по команде.       Но свет всё ещё там.       И зовёт.       Нельзя.       Нельзя идти.       Он рванулся назад — туда, где её голос. Где прикосновение. Где тепло.       Где Аня.       Дёрнуться. Хватить воздух. Вернуться.       Веки тяжёлые, как плиты.       Мышцы — ватные.       Но пальцы… пальцы послушались первыми.       Противный писк. Чьи-то шаги...       — Просыпается... — почти не дыша, шепнул кто-то.       Он дёрнулся — едва заметно, но достаточно, чтобы плечи чуть вздрогнули. Он цеплялся за реальность, за её голос, за её руку, будто именно она держала его на грани. На грани между.       Веки дрогнули. Снова. И снова. Поддались.       Медленно, очень медленно, он приоткрыл глаза.       Свет обрушился на него, слепя, режа. Он моргнул, нахмурился — веки сомкнулись, но затем снова разошлись.       Мир расплывался.       Белый потолок. Силуэт.       Рядом. Близко.       Она.       — Дим?.. — голос дрогнул.       Она наклонилась ближе, чтобы он мог её увидеть. Чтобы он знал: она рядом.       Он с трудом приоткрыл рот, дыхание сорвалось с губ — сухое, неровное. Губы еле шевельнулись, но звука так и не вышло. Зато пальцы на его руке слабо дрогнули, обхватывая её ладонь.       Он слышит.       Врач кивнул медсестре, нажав что-то на мониторе, но не вмешался. В этой комнате сейчас были только эти двое.       — Если ты снова отключишься… — прошептала Аня, глядя в его мутные, но живые глаза, — Я тебя обратно вытащу. За уши, понял?       И в ответ — ни слова. Ни вздоха. Но уголок его губ чуть дрогнул. Почти незаметно. Не то в судороге, не то в улыбке.       Он здесь. Он с ней. Он жив.       Врач приблизился к кровати, жестом остановив Аню, пытавшуюся прикоснуться к его щеке.       — Дмитрий… — его голос был ровным, но настороженным. — Дмитрий, вы меня слышите?       Глаза снова дрогнули. Секунда — и зрачки сфокусировались. Он чуть повернул голову, как будто пытался осмотреться, и вновь замер, слишком уставший, чтобы двигаться.       Врач склонился ниже, посветил в глаза фонариком, проверяя реакцию зрачков.       — Хорошо… Отлично, — пробормотал он. — Скажите, как вас зовут?       Губы мужчины едва приоткрылись. Хрипло, словно из самого горла, прозвучало:       — Дима…       — Прекрасно. А фамилия?       — Масленников…       — Где вы находитесь?       — …Больница?       — Что вы помните? Последнее.       Дима заморгал, брови чуть нахмурились — но потом он скосил взгляд на Аню. Она всё ещё сидела рядом, сжимая его руку.       — Выстрел… и скорая...       Врач кивнул. Уровень сознания — адекватный.       Он бросил взгляд на монитор — давление стабильное, дыхание учащённое, но самостоятельное. Пульс в норме.       — Убираем трубку. Он справляется сам.       Медсестра тут же подала инструменты. Сняв ленту, фиксировавшую кислородные трубки, она аккуратно извлекла их. Дима чуть закашлялся — рефлекторно, слабо, — и врач сразу дал кислородную маску, чтобы облегчить переход.       — Дмитрий, сейчас вам тяжело говорить. Всё в порядке. Вы перенесли сложную операцию, и вам требуется полный покой.       — …понял, — прохрипел он, слабо моргнув.       — Будем снижать обезболивающее. Вас тошнит?       — Немного...       — Это нормально. Всё идёт по плану. Сейчас мы дадим лёгкое обезболивающее, потом начнём капать антибиотик. Вам повезло, честно говоря… — он чуть усмехнулся, отступая. — Ещё бы немного — и не разговаривали бы мы с вами.       Аня не выдержала — тихо подалась вперёд и положила ладонь на его лоб.       — Он скоро поправится?       — Если не будет осложнений — через пару недель он сможет вставать. Но до полного восстановления пройдёт не меньше месяца. Если всё будет совсем хорошо, дней через десять-четырнадцать отпустим восвояси. — мужчина продолжил, чуть приглушив голос, будто не желая перегружать и без того напряжённую атмосферу — После выписки — строгий домашний режим. Никаких физических нагрузок минимум на два месяца. Регулярные перевязки, наблюдение у хирурга. Антибиотики по расписанию, обезболивающие — по состоянию. Следить за температурой, давлением, общим самочувствием.       Аня, всё ещё не отпуская его руку, сжала пальцы чуть крепче:       — А что если… что-то пойдёт не так?       — Тогда обратно к нам. Немедленно, — врач смерил её серьёзным взглядом. — Но если вы будете соблюдать режим — всё будет нормально. Он молод, силён. Главное — не геройствовать. Ни ему, ни вам.       — Можно… мне с ним… пару минут наедине?       Врач устало выдохнул, оглянулся на мониторы, потом на неё — и, немного помедлив, кивнул:       — Пять минут. Не больше.       Аня кивнула в ответ и, чуть тише, добавила:       — И… если они всё ещё в холле… Позовите ребят. Пожалуйста.       Мужчина нахмурился, собираясь что-то возразить, но медсестра ткнула его локтем в бок:       — Я сама, — кивнула она, сдерживая улыбку. — Сейчас приведу.       Мужчина недовольно хмыкнул, но промолчал, и вместе с ней вышел, оставив палату в свете заката и тишине.       Дима едва заметно шевельнулся, губы приоткрылись — хрипло, с усилием, вырвалось имя:       — Ань…       Но не успел он договорить, как она наклонилась ближе и жёстко пресекла его:       — Нет. Даже не начинай. Оправдания лучше прибереги на день выписки… когда я смогу со спокойной душой придушить тебя прямо у дверей больницы. Без ущерба для здоровья.       Она чуть прищурилась, склонив голову, изучая его реакцию, но в глазах уже мелькнула тень облегчения. Девочка медленно откинулась назад в инвалидном кресле, дрожащими руками поправляя плед на плечах — озноб пробирал её до костей. Дима чуть пошевелил пальцами, и девочка без колебаний накрыла его ладонь своей. Он машинально сжал её пальцы, слабо, но ощутимо, и тяжело прикрыл глаза, словно даже этот крошечный жест отнял у него последние силы.       Аня подтянулась ближе, не в силах оторваться — злость, обида, страх — всё тонуло где-то в глубине, оставляя только болезненное, почти физическое желание держать его рядом. Она медленно провела рукой по его щеке, большим пальцем обводя острые скулы, теперь ещё более ввалившиеся.       Дверь тихонько приоткрылась, и в палату вошли две слегка пошатывающиеся фигуры — Даник и Никита. Оба за последние сутки не сомкнули глаз.       Заметив открытые глаза товарища, парни быстро пододвинули два стула к койке, устраиваясь по другую сторону. Даник шумно выдохнул, опускаясь на сиденье:       — Ну ты и напугал нас, брат...       Никита, решив хоть как-то разрядить обстановку, криво усмехнулся:       — Теперь, считай, ты с ней повязан. В тебе её кровь течёт.       Дима слабо моргнул и вдруг чуть расширил глаза, переведя взгляд на Аню. Та только устало улыбнулась и перехватила его попытку заговорить, мягко прикрыв ладонью его губы:       — Тсс... Потом, Дим. Потом.       Даник, поёживаясь от напряжения, подался вперёд и, не поднимая глаз, негромко спросил:       — Что врач сказал? Как он вообще?..       Аня сжала пальцы Димы чуть крепче.       — Если осложнений не будет… через пару недель сможет вставать. Месяц на полное восстановление, — добавила она, поправляя плед. — Потом — домашний режим, перевязки, антибиотики… Физнагрузки — под запретом минимум на пару месяцев.       Она на секунду замолчала, сглатывая ком в горле, и почти шёпотом добавила:       — Главное — он с нами.       Даник молча кивнул, не доверяя своему голосу, а Никита, сжав руки в замок, посмотрел на Диму так, словно только сейчас окончательно поверил, что тот действительно жив.       Медсестра осторожно заглянула в палату, легко постучав костяшками по двери:       — Простите... Пора освобождать палату. Ему нужно отдыхать.       Парни нехотя поднялись со стульев. Никита подошёл ближе, хлопнул Диму по краю кровати, стараясь не задеть раны:       — Поправляйся, командир. Нам ещё воевать да воевать.       Даник кивнул, чуть улыбнувшись:       — Вот именно. Не дело отпугивать врагов бледным ликом.       Когда они уже почти вышли, Дима слабо приподнял голову и хрипло попросил:       — Отвезите... её домой.       Аня резко обернулась, возмущённо глядя на него:       — Никуда я не поеду!       Никита коротко кивнул:       — Не беспокойся. Отвезём.       Даник поддержал его взглядом, словно давая понять: девочка будет в безопасности.       Аня снова вспыхнула, готовая начать спор, но тут Дима натянуто улыбнулся и шепнул:       — Всё будет хорошо... Я постараюсь... как можно быстрее выбраться...       Её возмущение тут же угасло, сменившись тем самым комом в горле, от которого никуда было не деться.       Аня опустила голову, будто пытаясь спрятать дрожь ресниц, и молча сжала его руку чуть крепче.       Тепло его пальцев было слабым, но оно было.       На мгновение весь мир сузился для неё до этой точки соприкосновения: его ладонь, её рука, обрывки сердцебиения в унисон.       — Только попробуй меня оставить, — выдохнула она так тихо, что, казалось, её слова растворились в шорохе приборов.       Дима слабо улыбнулся, не открывая глаз, и едва заметно сжал её пальцы в ответ — своего рода клятва, понятная без слов.