Часть 42

      — Можно мы её домой заберём? — тихо спросил Даник, кивая в сторону полусонной Ани.       Никита, стоявший рядом, только утверждающе кивнул, сложив руки на груди.       Мужчина тяжело вздохнул, словно на мгновение задумался, не вышвырнуть ли их всех прямо сейчас, и буркнул с явным раздражением:       — Да чтоб вас... Ваша семейка меня уже достала.       Он быстро пролистал какую-то бумагу на планшете, пробормотал что-то себе под нос и наконец вскинул взгляд:       — Забирайте. Но только при одном условии: полный покой, нормальное питание — особенно продукты, богатые железом, ясно? И если хоть что-то ухудшится — температура, слабость, бледность — сразу обратно ко мне. Без самодеятельности.       Мужчина снял очки и потёр переносицу, добавляя:       — И вот список. — он протянул Никите листок. — Витамины, препараты для восстановления крови, поддержка иммунитета и лекарства от простуды. Всё купить сразу. Никаких "потом".       — Есть, кэп, — с самым серьёзным видом откликнулся Даник.       Мужчина только скривился:       — Лучше бы вы такими же послушными были, когда сюда попадали.       Аня едва слышно хмыкнула, опустив голову на согнутые колени.       Поздний вечер встретил их тёплым летним ветром, пахнущим асфальтом, влажной травой и недавним дождём. Небо уже стемнело, но где-то за крышами всё ещё тлела алая полоска заката. Аню везли в инвалидном кресле, что ужасно её раздражало. Она что, немощная? Какая-то ветошь? Но сил на возмущение уже не осталось — каждое движение отзывалось тяжестью во всём теле.       К Диме зайти не разрешили. Он спал. Или его усыпили специально, чтобы она не терзала его своим упрямством — непонятно.       Никита осторожно усадил её на заднее сиденье машины, подложив под спину плед. Потом задумался, оглядел её уставший, бледный профиль и вдруг предложил:       — Ложись. Растянись на сиденьях, поспишь по дороге.       Аня только устало кивнула, тяжело прикрыв глаза.       Даник тем временем метнулся в ближайший круглосуточный магазин и вскоре вернулся, неся в руках пакет с лекарствами, две огромные кружки кофе и несколько банок энергетиков.       Аня слабо попыталась их отругать:       — Вам обоим башку оторвать за такое отношение к здоровью надо...       Парни переглянулись через крышу машины, ухмыльнулись, словно два заговорщика, и синхронно пожали плечами, будто говоря: "Переживём."       Никита мягко пристегнул её ремнём безопасности, укрывая пледом до подбородка. Даник, вздохнув, бросил последний взгляд на здание больницы в свете фонарей, затем сел за руль.       Щелчок стартёра, ровный рокот мотора. Машина мягко тронулась с места, унося их прочь от больничных стен и стерильного запаха медикаментов.       Легковушка мягко покачивалась на кочках, ветер играл в приоткрытое окно, принося с собой ночной аромат сырой травы и далёких костров. Где-то за городом шла своя жизнь — размеренная, сонная, не знавшая о том, что случилось в их маленьком мире.       Аня полулежала на заднем сидении. Плед сбился к ногам, но ей было всё равно — тёплый ветер приятно холодил кожу, а тело с каждой минутой становилось тяжелее от усталости.       Даник сосредоточенно вел машину, щурясь в тёмную дорогу. Его руки крепко сжимали руль, а кофе остывал в подстаканнике. Никита сидел рядом, поглядывая назад на Аню. Один раз он осторожно наклонился, поправил сползший ремень безопасности, чтобы она, в случае чего, не покатилась на пол.       Аня что-то тихо пробормотала, не до конца просыпаясь. Какие-то обрывки слов, имена... Дима. Даник на мгновение сжал губы в тонкую линию, а Никита только вздохнул, откинувшись в кресле.       — Домой, малышка... — почти неслышно пробормотал Даник, будто пообещав не ей, а себе.       Свет фар резал темноту полосами, а лето обнимало дорогу, тихо шепча в ветвях деревьев...       Домой?       Как давно эта западня стала её домом? Как давно чужие стены перестали давить, а просто… обнимали?       Как давно её похитители стали её семьёй? Пусть странной, ломаной, полубезумной — но семьёй.       Как давно главный душегуб этой темницы стал тем, за чью жизнь она держалась из последних сил?       Кого боялась потерять, как когда-то потеряла родителей...       Сначала это была клетка. Потом тюрьма. Потом — приют.       Теперь это место, куда она добровольно возвращается. Откуда она не хочет уходить.       Что-то внутри неё сломалось. Или — наоборот — срослось.       Неправильно, нелогично. По всем законам — так нельзя.       Но сердце не спрашивало. Оно просто... Вело. И пело.       Как птица, родившаяся в неволе, и потому не знающая, что её песня звучит фальшиво — оно всё равно пело. Потому что в этой тишине кто-то должен был петь.