Часть 44

      Утро перед выпиской выдалось солнечным и тревожным. Дверь в палату Димы распахнулась с треском, и влетела Аня — взъерошенная, раскрасневшаяся, сияющая.       Её глаза светились так, что казалось, будто все солнечные лучи мира собралось в одном взгляде. Он сидел на койке, лениво перебирая телефон в руках, и едва успел поднять глаза, когда она налетела на него, обхватывая руками, сжав так крепко, что у него перехватило дыхание.       — Аня!.. — только и успел выдохнуть он, перед тем как рухнуть на подушки.       Следом влетел врач, раскрасневшийся и сердитый:       — Я же сказал — аккуратно! Швы ещё не затянулись, ну ёпрст!       Аня только хитро ухмыльнулась в ответ, и Дима даже не рискнул пошевелиться. Он знал: если попытается вырваться, будет больно. Поэтому он лишь осторожно погладил её по спине, склонив голову к её уху, и шепнул:       — Я соскучился.       В следующее мгновение в палату заглянули Никита и Даник, мявшиеся у дверей и переглядывавшиеся как школьники на ковре у директора. Их напряжение в воздухе ощущалось буквально кожей.       Аня, наконец, медленно сползла с него, помогая аккуратно сесть, и, не убирая руки с его плеч, тихо шепнула ему на ухо:       — Только, пожалуйста… не злись.       Дима чуть нахмурился, бросил внимательный взгляд на парней, потом на Аню — в её глазах смешались тревога, решимость и нежность.       Что-то важное витало в воздухе. И ему это не нравилось. Он только хотел что-то сказать, как Сударь вдруг неловко кашлянул, привлекая внимание.       — Мы тут... эм... — протянул он, почесав затылок, — Кое-кого нашли.       Даник шустро отступил в сторону, давая пройти женщине, стоящей в дверях.       Невысокая, с мягкими русыми волосами, спадавшими чуть ниже плеч, она застыла на пороге, боясь сделать хоть шаг вперёд. Её добрый, но тревожный взгляд дрожал, а руки неловко обнимали саму себя, будто ища в этом хоть какую-то опору.       Дима замер.       Мир вокруг исчез: не было ни больничных стен, ни запаха лекарств, ни шепота за спиной. Только она. Его мама. Та самая, которую он когда-то предал своим уходом.       Женщина сделала неуверенный шаг вперёд.       — Димочка... — сорвался у неё едва слышный шёпот.       Он продолжал сидеть, не зная, как двигаться, как дышать. Словно кто-то смял его сердце в кулак.       Аня нежно сжала его плечо, передавая ту силу, которой ему сейчас так не хватало.       Дима встал. Медленно, осторожно, почти судорожно. Швы пронзили его вспышкой боли, но он не обратил на это ни малейшего внимания.       Он сделал шаг. Потом ещё один.       И через мгновение она была в его объятиях.       Тихий всхлип сорвался у женщины, когда она крепко-крепко прижала сына к себе, будто боялась, что он снова исчезнет.       Дима закрыл глаза, спрятавшись лицом в её плече.       Никита и Даник молча отвернулись к окну, а Аня слабо улыбнулась, вытирая глаза краем рукава. Она тихо поднялась с кровати, ещё раз погладила Диму по плечу и обернулась к остальным.       — А теперь... все — вон, — спокойно, но твёрдо сказала она, вмиг превращаясь в маленького, но очень упрямого генерала.       Парни, переглянувшись, молча вышли, не осмелившись спорить. Даже Даник, обычно не упускающий случая для колкости, предпочёл на цыпочках ретироваться, уводя за собой растроганного Никиту.       Один только врач остался стоять, нахмурившись и уперев руки в бока:       — Девушка, я вообще-то ещё не разрешал... — начал он с натянутым терпением.       Аня прищурилась, как кошка, готовая к прыжку, и сделала угрожающий шаг вперёд.       — На выход, — безапелляционно приказала она.       Доктор попытался возразить, но Аня начала выталкивать его из палаты, подталкивая плечом и пихая в спину.       — Ой, да иду я, иду! — возмущённо буркнул мужчина, но противостоять напору миниатюрной упрямой девочке так и не рискнул.       Дверь захлопнулась с лёгким стуком.       В палате остались только двое.       Плечи Димы едва заметно вздрогнули пару раз. Он пытался сдержаться, пытался скрыть, но ничего не получилось. Тёплой, чуть дрожащей рукой она осторожно провела по его волосам, отодвигая непослушные пряди со лба, как когда-то в детстве, и нежно, с бесконечной любовью, поцеловала в висок.       — Всё хорошо, малыш... — прошептала она еле слышно, боясь нарушить хрупкую реальность.       Дима зажмурился, из последних сил сдерживая всхлип, и только крепче сжал её в объятиях. Не в силах больше держать равновесие, он опустился на колени и обнял её за талию, крепко, как когда-то, и прижался щекой к её животу. Руки тряслись, а с уголков глаз сорвались слёзы.       — Прости... Прости меня... Прости... — голос дрожал, как никогда, и слова едва вырывались из горла, как отчаянный стон.       Мама, стоявшая над ним, замерла, не зная, что сказать. Только её руки снова обвили его, не находя слов. Было лишь чувство, не нуждавшееся в объяснениях.       Она погладила его по голове, запустив пальцы в волосы.       — Всё хорошо сынок... Всё хорошо...       Не в силах сдержать ту боль, которая сдавливала его сердце, плечи поднимались от рыданий, но в этом моменте он чувствовал себя таким уязвимым, таким потерянным, что слова больше не имели значения. Он знал, что она всегда была рядом, но сейчас, когда она держала его в этих объятиях, он понимал, как многое утратил. И как сильно нуждался в этом возвращении.       — Я так виноват... — снова прошептал он, чуть ли не теряя силы. — Всё, что я сделал, было так... Так...       Она крепче обвила его руками, словно пыталась защитить от всего, что произошло.       — Ты рядом. Ты жив. И для меня это самое главное, — голос был тихим, но полным невероятной нежности. — Ты не один, сынок. Теперь я всегда буду с тобой.       Дима молчал, лишь сильнее прижимаясь к её животу. В этом мгновении, полном боли и обиды, он чувствовал тепло её рук и силу её любви, которая была его единственным спасением.       Мама медленно присела на пол рядом с ним, так же прижимая его к себе. В её глазах блеснули слёзы, но она не сказала ни слова. Они сидели в тишине, позволяя друг другу просто быть рядом.       — Всё будет хорошо, — повторила она, тихо поглаживая его волосы. — Ты больше не один, и я с тобой, куда бы ты ни пошёл.       Дима просто кивнул, закрыв глаза, снова спрятав лицо в её плече.       В их сердцах было так много чувств — и горечи, и радости, и вины, и счастья. Но они снова вместе, и, несмотря на всю боль, это был самый важный шаг к исцелению.       Она тихо прижала его к себе, вытирая свои слёзы с его виска.       — Ты всегда был, есть и будешь моим мальчиком, — прошептала она, словно для себя, словно уверяя его в том, что даже после всего, что они пережили, её любовь не исчезнет.       Дима, не в силах сказать ничего, просто крепче сжал её, зарывшись носом в её волосы, стараясь забыться хотя бы на несколько минут. На мгновение ему хотелось остаться в этом состоянии навсегда — без мыслей, без прошлого, без всего, что болело.       Тишина в комнате была настолько плотной, что, казалось, она объяла их обоих, и больше ничего не имело значения...       Через двадцать долгих минут дверь палаты наконец открылась.       На пороге появился Дима — сумка висела через плечо, а в другой рукой он крепко прижимал хрупкую женщину с русыми волосами. У обоих были красные глаза, но в их взглядах сияло нечто единое — тепло, которое не могли скрыть никакие слёзы.       Парни, стоявшие у стены, уже было приготовились широко улыбнуться, но встретились с быстрым, колючим взглядом Димы — и мигом отвели глаза, делая вид, что осматривают потолок и стены. Все прекрасно понимали: скажи сейчас хоть одно неловкое слово — и похороны будут скорые и без пышных речей.       Аня, не сказав ни слова, ловко перехватила у Димы сумку, вручая её Данику с молчаливым кивком, организуя всё так, чтобы он мог идти свободно. Никто не осмеливался нарушить эту хрупкую тишину.       И только врач, выходя из соседней палаты, вскинул глаза к потолку, тяжело вздохнул, почти простонав:       — Ну, слава богу. А теперь крепкого вам здоровья. Дай бог больше с вами не свидеться... — он запнулся на полуслове, заметив несколько ошарашенных взглядов, и поспешно добавил, — В хорошем смысле!       Но было уже поздно. По коридору разнёсся дружный взрыв хохота, окончательно разряжая атмосферу.       Дима невольно усмехнулся, чувствуя, как напряжение наконец начинает спадать с его плеч.       Он покрепче прижал к себе маму и тихо прошептал ей:       — А теперь - домой.       Уже на улице ребята окружили Диму со всех сторон, словно охраняя от ветра и толпы.       Они быстро добрались до машины, и, не особо спрашивая его мнения, усадили прямо посередине на заднем сидении.       Дима скривился, едва касаясь спиной спинки сиденья — свежий шов болезненно напомнил о себе, — но стиснул зубы и ничего не сказал.       Справа от него осторожно устроилась Аня, а слева — мама, всё ещё выглядевшая растерянной, будто не до конца верящей, что всё это происходит наяву.       — Ой, — тихо вскинулась она, теребя ручку своей сумки, — Я ведь совсем не готова… у меня вещи в квартире… я…       Она замялась, словно уже пыталась найти повод, чтобы вернуться обратно.       Дима едва заметно усмехнулся и, повернув голову к ней, мягко, но с той самой упрямой ноткой, которую она помнила ещё с пелёнок, сказал:       — Заедем за вещами. Всё успеем. — он взял её за руку, сжал чуть крепче, — И даже не думай искать отговорки. Ты едешь с нами.       Мама только слабо кивнула, прижав его руку к своей щеке, боясь отпустить.       Аня с другой стороны молча, но нежно взяла его за свободную ладонь, их пальцы переплелись.       Даник, севший за руль, и Никита на пассажирском сидении переглянулись и, не сговариваясь, молча завели машину.       Их дорога домой только начиналась.

***

      Через полчаса машина остановилась у старого кирпичного дома.       Мама Димы, едва машина припарковалась, тут же распахнула дверь и стремглав бросилась к подъезду, торопливо вытирая глаза.       — Я помогу, — тут же сказала Аня и, махнув парням рукой, выбралась вслед за ней.       Дима остался в машине. Он откинулся на спинку сиденья, тяжело выдохнув, будто сбрасывая груз с души.       Пальцы с силой вцепились в волосы, натягивая кожу на висках, а глаза бессильно закрылись.       Он чувствовал, как с каждой секундой напряжение отпускает — медленно, болезненно, но верно.       В машине повисла тишина, нарушаемая только редкими щелчками поворотников и шумом ветра за окном.       — Ты дыши, дыши, — тихо усмехнулся Даник, не оборачиваясь.       Никита только кивнул, бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида на их измученного, но наконец живого друга.       Минут через десять дверь подъезда распахнулась.       Аня, еле удерживая в руках какой-то массивный пакет с торчащими из него свёртками, пыталась догнать маленькую женщину, волокущую за собой внушительных размеров чемодан на колёсиках. Чемодан зловеще подпрыгивал на каждой трещине асфальта и явно жил своей жизнью.       — Вы бы хоть часть оставили! Квартиру-то обносить зачем? — усмехнувшись, воскликнула Аня, заметно запыхавшись.       — Это самое нужное! — почти виновато ответила мама, вскидывая на неё обеспокоенный взгляд.       Когда они подошли к машине, Даник и Никита поспешили выскочить навстречу.       Сударь без лишних слов перехватил пакет, чуть не уронив его от неожиданного веса, а Даник — чемодан, который громко протестующе скрипнул.       — Господи, что там, кирпичи?! — простонал Никита, загружая пакет в багажник.       Дима слегка приоткрыл глаза и хрипло усмехнулся, наблюдая за этой сценой.       Аня ловко юркнула обратно на своё место рядом с ним, а мама, смущённо потирая руки, тоже устроилась под боком.       Когда машина тронулась, Дима бросил на них короткий взгляд и с лёгкой улыбкой сказал:       — Ну вот. Теперь всё как надо.