Часть 48

      — Так, ложись, не дергайся, — строго сказала Наталья, расправляя свежую марлю.       — Да я и не дёргаюсь, — буркнул Дима, откидываясь на подушки. — Просто… щекотно, когда вы так долго копаетесь.       — Потерпи, — откликнулась Аня, сдувая со лба прядку. — Шов заживает, но рана ещё свежая. А ну не ворчи.       — Кто бы говорил, — хмыкнул он. — Ты сама от уколов в обморок падала.       — Это другое!       Тем временем в дверях уже маячили Никита и Даник. Первый прищурился, оперевшись плечом о косяк:       — Ого. Опять перевязка? Ну всё, Масленников официально наша принцесса.       — Принцесса в рубашке, — поддержал Даник, — с характером, правда, но ничего, мы справимся. Осталось корону надеть и на бал.       — И кринолин, — добавил Никита, сделав серьёзное лицо. — Белый. С кружевами.       Дима на них уставился исподлобья:       — Я вас прибью. Как только встану.       — Мы не сомневаемся, ваше высочество, — весело поклонился Даник. — Но пока лежите и принимайте заботу.       Наталья с трудом сдержала смех, а Аня уже открыто фыркнула, пытаясь удержать бинт ровно.       — Ну правда, — прошептала она, — Если бы ты ещё в ответ не ворчал, было бы вообще мило.       — Это я-то ворчу? Да я пример терпения, — с обиженным видом заявил Дима, но уголки губ всё же дрогнули.       И в комнате снова воцарилось лёгкое, домашнее веселье — то самое, что лечит лучше любого лекарства.

***

      На кухне снова что-то громыхнуло. Наталья, вжавшись в кресло с книгой, медленно опустила её на колени и прищурилась.       — Угадай, кто опять полез за сковородкой, — проворчала она.       — И кто опять не знает, где у неё ручка, — вздохнула Аня, свесив ноги с подоконника. — Или зачем она вообще нужна.       Из кухни донёсся бодрый голос Даника:       — Никита! Лови яйцо!       — Ты с ума сошёл?!       Хлопок.       — Ой.       — Ты только что кинул в меня сырое яйцо?!       — Да я же говорил — лови! А ты?       — Ты! Это моя последняя чистая майка!       — Это яйцо на твоей майке теперь искусство. Назовём его «Яичница в полёте».       Наталья, не в силах сдержаться, прижала пальцы к переносице.       — Детство у мальчиков - самое тяжёлое время. Особенно первые сорок лет...       — Я уже подумываю прятать от них еду, — тихо прошептала Аня.       — Или яйца. И острые предметы.       — Или их самих в кладовку, пока они не остынут.       Они обменялись понимающими взглядами, одновременно тяжело вздохнули и снова уставились в сторону кухни, откуда уже доносился Даников голос, поющего оперным фальцетом:       — Я пова-а-а-а-ар! Я бог плиты-ы-ы!       — ...Мама, можно я больше не буду их кормить? — простонала Аня.

***

      Аня устроилась рядом, зарываясь носом в его шею. Дима провёл ладонью по её спине, чуть подрагивая от воспоминаний. Но сейчас... Сейчас было просто хорошо.       — Холодные у тебя руки, — буркнул он, перехватывая её пальцы.       — Это ты греешь плохо, — хмыкнула она, прижимаясь ближе.       — Наглеешь, — буркнул он, целуя её в висок.       — Сам разбаловал, — прошептала она и, не дожидаясь ответа, накрыла его губы поцелуем — мягким сначала, почти робким… а потом — глубоким, горячим, неумолимым.       Он не мог прижать её к себе слишком сильно — проклятый шов всё ещё напоминал о себе болью, — но руки всё равно скользнули ей на талию, сдержанно, жадно. Он задыхался в её запахе, в тепле её кожи, в её прикосновениях.       — Аня… — прошептал он в перерыве между поцелуями. — Если не остановишься — я забуду, что мне нельзя.       Она слегка отстранилась, её дыхание сбилось, а щеки пылали.       — А если я не хочу останавливаться?       Он зажмурился, тихо выругался себе под нос, потом ухмыльнулся, уткнувшись лбом в её плечо.       — Ты меня в могилу сведёшь...

***

      На кухне пахло жареным хлебом и кофе. Наталья, в переднике и с заспанным видом, ругалась вполголоса на новомодную кофеварку. Даник и Никита уже сидели за столом и что-то тихо обсуждали. Аня вошла в комнату, зябко кутаясь в рубашку, и почти тут же столкнулась взглядом с Диминой матерью.       — Девочка моя, уже неделя к концу подходит, может скажешь ему наконец? — она оперлась на край стола и пристально на неё взглянула.       Аня застыла на месте.       — Я… потом. Не сегодня.       — А когда? Когда ребёнок в садик пойдёт?       — Я просто… жду, пока он окрепнет…       — Скоро живот начнёт расти, а ты всё молчишь. Думаешь, не заметит?       Аня опустила голову.       — Ань, ну серьёзно, — тихо подал голос Никита, — Не жди идеального момента. Его не будет.       — А мы, если что, подстрахуем, — сказал Даник, отодвигая стул. — Если он зависнет — я его водой окатить могу.       Аня слабо улыбнулась.       — Спасибо… просто страшно.       — А вот потом будет обидно, что сама себя накручивала, — заметил Сударь. — Он уже не тот, что раньше. Он с ума по тебе сходит, ты ж видишь.       Девочка уселась за стол, подогнув ноги на стуле, и взяла в руки кружку с уже остывшим чаем. Пальцы едва заметно дрожали, и Наталья, молча поставив перед ней свежий тост, мягко накрыла её руку своей.       — Вижу, — тихо выдохнула Аня. — Но... Всё сейчас так хрупко.... Я боюсь, что если скажу — он снова закроется. Или испугается. Или... Ну мало ли.       — Ты видела, как он к ёжику относится? — поднял бровь Даник. — Он его на подушке спать укладывает. Думаешь, с ребёнком будет иначе?       — Он боится быть похожим на отца, — вздохнула Аня. — Он сам говорил.       — Анют, только в твоих силах доказать ему, что он другой. — уверенно сказал Никита.       Наступила короткая пауза. Только Наталья что-то тихо бурчала себе под нос, колдуя над бутербродами.       — Ладно, — выдохнула девочка, поднимая глаза. — Я скажу. Сегодня. Только… вы рядом будете, если что?       — Конечно, — хором сказали парни и дружно чокнулись вилками.       — Ой, — добавил Даник, — только давай после завтрака, а то он голодный хуже, чем раненый.       Аня рассмеялась — уже по-настоящему. Наталья, наконец, выпрямилась и подмигнула ей.       — Вот теперь ты снова моя девочка. А теперь ешь. Вам обоим надо набираться сил.       Из коридора послышались приглушённые шаги — тяжеловатые и шаркающие. Аня вздрогнула, будто по команде, и быстро отпила из кружки. Наталья заметила это и только покачала головой, мол, "держись, солдат".       Дверь в кухню приоткрылась, и в проёме показался Дима — в домашней майке и спортивных штанах, с чуть растрёпанными волосами и привычной нахмуренностью, как будто с утра он борется не со сном, а с самой жизнью.       — Опа, что это за подпольное собрание? Заговор? — усмехнулся он, цепляя взглядом каждого по очереди, задержавшись дольше всего на Ане.       — Завтрак, командир, — отозвался Даник и быстро указал на пустой стул. — Всё под контролем, присоединяйся.       — Тосты, яйца, кофе, — перечислил Никита, — И даже ёжик... где-то был… — он начал осматриваться по сторонам, — Скрылся...       — Иди садись, — Наталья поставила перед сыном тарелку. — Пока горячее.       Дима уселся, взглянул на Аню — она в ответ только сжала губы и немного опустила глаза.       — Что-то случилось? — тихо спросил он, чуть привалившись локтем к столу.       — Мы просто болтали, — первой ответила Наталья. — О жизни.       — Ага, — хмыкнул Даник. — Очень философский разговор. Про смысл бытия и твою реакцию на некоторые новости.       — Даник, — простонала Аня, стукнув кулаком по его бедру под столом.       Дима поднял бровь.       — Какие ещё новости?       Никита кашлянул и посмотрел в потолок.       — Сами расскажут. Мы не лезем.       Дима перевёл взгляд на Аню. Та нервно сжала кружку в ладонях и, наконец, встретилась с ним взглядом.       — Я потом тебе всё объясню. Ты поешь сначала.       Он прищурился. Натянутость в голосе, дрожащие пальцы на кружке, затаившиеся парни — всё подсказывало, что что-то происходит. Но вместо расспросов он просто кивнул.       — Ладно. Только не затягивай, — сказал он и взялся за вилку. — А то с каждого потом вытрясу, как с партизан.       — Не с меня, я в отпуске, — тут же отбоярился Сударь, подливая себе кофе.       — А я вообще ёжика нянчил, мне положен иммунитет, — подхватил Даник, ловко переводя тему. — Где, кстати, этот мелкий?       — В ванной. С полотенцем воюет, — фыркнул Дима. — Придумал себе пещеру и не подпускает.       Все рассмеялись — даже Аня, пусть и тихо. Натяжение немного спало, но ощущение недосказанности осталось.       Завтрак подходил к концу. Масленников ковырялся в тарелке, лениво макая хлеб в желток. Парни продолжали подшучивать друг над другом, но оба время от времени бросали взгляды на Аню. Наталья стояла у плиты, вытирая руки о полотенце, и, пряча улыбку, покачала головой, будто без слов говорила: «Ну же, давай».       Аня сидела, будто на иголках. Она сжала пальцы на коленях, несколько раз начинала говорить — и каждый раз замолкала. В горле пересохло, и чай внезапно показался горьким. Она снова глубоко вдохнула, но в последний момент лишь поправила край скатерти. Даник заметил это и громко вздохнул.       — Ну всё. Сейчас я достану табличку «Признайся ему уже!» и поставлю посреди стола.       Никита хмыкнул.       — Или споём хором. Выбирай.       Дима поднял брови, глядя на всех по очереди.       — Да что за заговор?       — Ну скажи ты уже, он поел, он уже добрый, — мягко подтолкнула Наталья, присаживаясь рядом.       — Страшно. Я не знаю, как он отреагирует....       — Я вот сижу тут, — вдруг сказал Дима, — И вроде даже всё слышу. — в голосе мелькнула нотка недовольства.       Аня нерешительно поднялась со своего места, преодолевая вес собственного страха. Несколько шагов — и она уже рядом с ним, неуверенно берёт за руку, холодными пальцами обхватывая его тёплую ладонь. Он удивлённо посмотрел на неё снизу вверх, но не сопротивлялся, позволил увести себя на диван.       Они сели рядом. Дима слегка выпрямился, нахмурил брови — не в гневе, а в тревоге.       — Я слушаю.       Аня сглотнула. Горло пересохло, в груди будто камень, мешающий вдохнуть. Ладони вспотели, и ей стало страшно, что он это почувствует. Хотелось спрятаться, убежать, сделать вид, что ничего не произошло.       «Говори. Просто скажи. Пока не поздно.»       Но язык не слушался, намертво прилип к нёбу.       — Я… просто… хочу, чтобы ты знал: я тебя очень люблю, — выдохнула она наконец, почти шёпотом, сжав плечи.       Он смотрел на неё, не отводя взгляда, пристально, пытаясь прочитать между строк. Аня не выдержала и опустила глаза.       Он поднял руку и коснулся её щеки.       — Я знаю, — усмехнулся он. — Но ты меня пугаешь.       — Дим… — начала она, голос дрогнул, но уже не сорвался.       Она прижала его ладони к своим щекам и вдохнула поглубже. Губы задрожали, но слова, наконец, сорвались:       — Ты станешь папой.       Тишина обрушилась на комнату, как обвал.       Будто выстрел — короткий, оглушающий.       Дима замер. Его глаза расширились, словно он не расслышал. Или не поверил. Или услышал — но не смог осознать сразу.       Он медленно отстранил ладони, уставился на неё, словно впервые увидел. Его губы чуть приоткрылись, взгляд метался по её лицу — от глаз к губам, к подбородку, снова к глазам.       — Что?.. — выдохнул он. — Что ты сказала?       — Я беременна, — повторила Аня, уже тише, почти с мольбой, будто просила не кричать. — Я узнала за день до твоей выписки. Я боялась сказать… Я не знала, как ты…       — Стоп. — он резко поднялся с дивана, но тотчас же пошатнулся от боли, схватившись за живот.       — Дим! — вскрикнула Аня, вскочив следом, но Даник и Никита уже подлетели.       — Стоять, герой! — Даник резко подхватил его под локоть. — Тебе швы только вчера сняли!       — Не вздумай её поднимать! — поддакнул Никита, нависая с другой стороны.       — Да нормально всё! — огрызнулся Дима, но голос сорвался. Он был на грани. Он весь дрожал — не от боли, нет. От эмоций, которые разрывали его изнутри. Он закрыл глаза, сжал зубы, как будто это могло помочь совладать с собой.       А потом просто опустился на колени — прямо там, перед ней, перед своей девочкой, и, схватившись за её руки, прижал к щеке.       — Ты… серьёзно?..       — Да, — прошептала она. — Я сходила к врачу, пока тебе швы снимали... Всё хорошо.       Он всхлипнул. Настоящий, тихий, неуверенный всхлип — кто-то глубоко внутри него, тот самый мальчишка, потерявший когда-то всё, услышал, что у него снова будет семья.       — Господи… — выдохнул он.       Он коснулся её живота — осторожно, едва заметно, и снова попытался её обнять, но тут же зашипел от боли.       — Так, всё, сядь, идиот, — строго сказал Даник и буквально усадил его обратно. — Радуйся сидя.       Никита сдержанно усмехнулся, утирая вдруг покрасневшие глаза.       — С ума сойти… Я теперь не только крестным, но ещё и нянькой, что ли, буду?       Наталья стояла у стены и смотрела на сына, прижав руку к губам. Она не говорила ни слова. Просто плакала — тихо, светло, по-матерински.       Аня села рядом, обняла Диму сбоку, прижавшись к его плечу.       Он наконец выдохнул — медленно, с хрипом — и прижался виском к её макушке.

***

      К вечеру дом наконец стих. Даник с Никитой куда-то смылись, сославшись на дела, Наталья укрылась в комнате с книгой и оставила их одних сразу после очередной перевязки, бросив Ане на прощание многозначительный взгляд и чуть заметную, тёплую улыбку.       Аня сидела у окна, завернувшись в плед. В руках — чашка с остывшим чаем. Она чувствовала странное спокойствие. Сердце ещё отбивало тревожный ритм, но в нём уже звучала и тихая радость.       — Ань, — позвал он негромко.       Она повернулась. Дима сидел на кровати, в той самой позе, в которой оставила его мама, чуть склонённый вперёд, с усталым, но светлым лицом.       — Иди ко мне. Пожалуйста.       Она подошла и села рядом, аккуратно, боясь задеть его. Он тут же взял её за руку и долго смотрел — в глаза, на губы, на лоб, будто боялся упустить хоть что-то.       — Я до сих пор не верю, — прошептал он. — Ты… носишь моего ребёнка.       — Нашего, — поправила она, улыбаясь.       Он кивнул и чуть заметно усмехнулся.       — Нашего.       Дима замолчал, будто подбирая слова, а потом медленно потянулся вперёд.       — Можно? — спросил он, не дотрагиваясь, но уже протянув ладонь к её животу.       Аня не ответила — просто взяла его руку и аккуратно положила на себя. Через рубашку почти ничего не чувствовалось, но пальцы у него задрожали.       — Привет, — выдохнул он, будто ребёнок мог его услышать. — Я… я пока ещё не очень умею в это всё. Но я обещаю: я тебя никому не отдам. Ни тебя, ни маму. — он перевёл взгляд на Аню. — Я думал, у меня уже никогда ничего не будет... А у меня — ты.... Вы.       Она накрыла его ладонь своей, прижалась лбом к его щеке.       — Всё будет хорошо, — шепнула она. — Мы справимся. Вместе.       Он глубоко вдохнул, закрыл глаза. Она была права...