Акт 1. Глава 3 — Потерянное время.

      Вначале война не казалась ей чем-то очень долгим, но вот она шла уже третий год. Гермиона смутно помнила свою жизнь до, но казалось, что кто-то взял тесак и поделил всё надвое. Существовало «до» и «после» — раньше и сейчас.       И это «после» шло не три года — оно длилось бесконечность.       Всю свою молодость Гермиона потратила на «после» и уже не понимала, как будет жить дальше: она больше не девочка. Вся энергия, бурлившая в ней, иссякла.       Грейнджер хорошо помнила тот день, когда все старшие курсы под началом Ордена Феникса бежали из школы, чтобы отправиться на фронт. Они использовали подземный ход, связывающий Хогвартс с баром Аберфорта Дамблдора. Младшие и средние курсы остались в школе. Рональду в тот день пришлось удерживать некоторых силой: они рвались в бой, были полны энтузиазма, присущего всем в начале войны.       Невилл замыкал. Он со всей серьёзностью, появившейся в нём не так давно, сказал ей:       — Детям не место на войне.       И запечатал ход, когда последний старшекурсник покинул школу.       А кем были они сами? Тела детей, голоса детей, страхи детей.       Она проснулась с мокрыми от слёз щеками. На часах едва доходило до шести — у неё выработалась привычка вставать очень рано, чтобы заступать на смену вовремя.       Гермиона наотмашь вытерла лицо тыльной стороной ладони и прочистила горло.       Пора вставать.       Иногда ей казалось, что она просто носит чужое тело.

***

      Лёгким движением руки она подняла книгу в воздух и, просмотрев оглавление, узнала нужную страницу. Съехав пальцем вниз по бумаге, Гермиона нашла рецепт и провела ногтем по строке с ингредиентами. С помощью «Агуаменти» она почти полностью наполнила котёл. Отражение её лица в круглом резервуаре на секунду исказилось, словно в нём не было будущего.       Затем под дном вспыхнул огонь. Вода стала нагреваться, а через время закипела.       Гермиона потянулась к маленькой стеклянной колбе с пробкой и, взяв пипетку, добавила оттуда пять капель в воду, которая моментально посинела.       Она повела ладонью, и пламя усилилось, охватывая дно полностью.       Выпрямившись, Гермиона открыла коробочку с сушёными компонентами, перебирая мешочки пальцами.       Измельчив в ступке найденные корни, она стала медленно добавлять их в зелье. Вода начала бурлить активнее, источая сильный горький запах. Гермиона стала дышать через рот, когда рецепторы от этого стали раздражены настолько, что появились рвотные позывы.       Гермиона проверила рецепт, провела пальцем по строке и потянулась за пинцетом, лежавшем на железном лотке.       Добавив в воду несколько тёмно-коричневых зерён, Гермиона погасила огонь и закрыла котёл крышкой: зелье должно настояться.       Её взгляд упал на сапоги, стоявшие в углу. Грудь свело. Это была обувь Малфоя, а рядом — на стуле — уцелевшая часть его формы.       Сначала Гермиона не понимала, почему Джинни перестала строить планы на будущее после смерти Рональда. Тогда ей казалось, что горе недолговечно: время сгладит края, заставит снова говорить о светлом будущем, — но теперь и она сама не могла произнести это слово без внутреннего сопротивления.       Иногда Грейнджер ловила себя на том, что пыталась угадать, кто проживёт до конца недели. Не угадывая, Гермиона думала: «Не важно, как закончится война: уже никто не вернётся живым — в том прежнем смысле». Это знание держало её в тяжёлой трезвости.       В комнате стало так тихо, что у Гермионы зазвенело в ушах.

***

      У неё стояла цель сохранить его в живых до момента готовности сыворотки правды. Несчастные полтора месяца. Всё должно получиться, если Малфой не решит удавиться простынёй, как только сможет полноценно шевелиться.       Сначала это задание звучало просто, но на деле оно оказалось хуже ночного дежурства на передовой: требовало не только выдержки, но и какой-то ужасной, почти противоестественной человеку стойкости.       Проклятье на руке Малфоя перетягивало все чары на себя и поглощало их как чёрная дыра. Наносимые Гермионой заклинания быстро теряли эффективность, и ей требовалось сотворять их заново, пока не начинали неметь кисти. Приходилось тратить слишком много сил на то, чтобы поддерживать их в нужном состоянии.       В какой-то момент она подумала, что любые заклинания ложатся на Малфоя так же плохо, как он воспринимает все слова, сказанные ему.       Снова ударили холода. В доме совсем не было отопления, и Гермиона то и дело ощущала, как дрожат мышцы ног.       Малфой не спал. Как только Гермиона начала спускаться по лестнице, она почувствовала его колючий как проволока взгляд.       Он молчал и не сводил глаз. Грейнджер расправила плечи и подошла ближе к кровати.       — Для завтрака ещё рано, — наконец прохрипел Малфой.       — Я принесла зелье.       Он не ответил, только медленно моргнул. Гермионе стоило догадаться раньше, что он ненавидел всё то, что она делала.       Грейнджер придвинула к кровати стул и опустилась на него. Сухое, озлобленное лицо Малфоя было направлено на неё, точно сконцентрировано, словно этим взглядом он пытался прогнать Гермиону обратно на второй этаж.       Но больше Малфой ничего не сказал.       — Нужно будет выпить три дозы в течение дня.       Тишина.       — Заклятие на руке перетягивает на себя все чары, — Гермиона не считала нужным объясняться, но … — Открой рот. Просто открой рот.       Гермиона вцепилась глазами в лицо Малфоя, но он оставался удивительно холодным и беспристрастным.       — Открой, — с нажимом повторила Грейнджер и потянулась ладонью к его щекам, чтобы надавить на них, но Малфой нахмурился.       Она заметила, как он напрягся. Малфой думал, выбирал и рассчитывал.       Прежде, чем Гермиона успела понять, что именно Малфой выбрал, она ощутила на своём лице плевок.       Это показалось ей настолько унизительным, что кожу обожгло.       Обдумав буквально несколько секунд, Гермиона обездвижила его и резко влила зелье в глотку.       В какой-то момент ей всерьёз хотелось, чтобы он поперхнулся, захлебнулся и перестал мучить и её, и всех вокруг.       Но, к сожалению, Малфой продолжил жить.

***

      Пришло время второй дозы и завтрака. Гермионе нравились приёмы пищи: в эти моменты Малфой чувствовал себя наиболее унизительно, чем в любое другое время.       Конечно, когда Гермиона Грейнджер кормит тебя — взрослого человека, прикованного к кровати, — невозможно чувствовать себя полноценной личностью.       Он лежал неподвижно, повернув голову к окну, отчего свет, падающий ему на лицо, делал его скулы ещё более острыми. Некоторое время Малфой делал вид, что её появление его не интересует.       Гермиона встала прямо перед кроватью, вынудив его повернуть голову. Он сделал это медленно, с явным презрением, будто сам поворот шеи — подарок, который Грейнджер не заслужила.       — Снова овсянка? — прохрипел Малфой и закрыл глаза, когда Гермиона сухо кивнула. Его грудь поднялась в бесшумном вздохе. — Это такой способ заставить меня выложить всё самостоятельно, Грейнджер?       Её фамилию он всегда говорил как-то по-особому — выплёвывал с кучей разъедающего кожу яда.       — Я могу вовсе не кормить тебя.       — Я не собираюсь это есть, — перебил Малфой, закрыв глаза.       Гермиона, державшая ложку над кашей, застыла.       — О, прости, — выдавила Грейнджер, едва сглатывая появившийся в горле комок. Ложка в ладони стала весить тонну. — Наверное, стоило заставить тебя жрать опилки, размоченные в воде.       Она услышала своё дрожащее «жрать» и возненавидела, что оно вырвалось так, словно война уже сгрызла её до костей.       Гермиона не выдержала: бросила ложку в тарелку и вскочила так резко, что стул за её спиной качнулся.       Она развернулась и вышла почти бегом, тяжёлыми шагами поднялась на второй этаж.       Они сделали это с Джинни.       Грейнджер вытерла наотмашь слёзы, появившиеся так не вовремя, и, зайдя в комнату, захлопнула дверь плечом. Она схватила подушку, швырнув её в противоположную от себя сторону.       Она ненавидела войну. Ненавидела Драко Малфоя за то, что ей приходилось сталкиваться с воплощением войны в его лице.       Хотелось взять палочку и приставить к виску.       Грейнджер прошла по комнате взад-вперёд, каждый раз задевая ногой край ковра. Всё раздражало, даже собственное дыхание.       Гермиона закрыла лицо ладонями и тяжело замычала. Она могла превратить его жизнь в Ад: кормить помоями или не кормить вовсе, только поддерживать жизнь заклинаниями, наносить увечья и унижать, и никто бы не сказал ей и слова.       Никто бы даже не спросил почему.       Но у неё не хватало на это воли.       Когда она представляла перед собой не «Малфоя», а юношу, которого война выжала и вывернула, — руки опускались.       Он был молод. Как и она сама.       Гермиона опустила руки и медленно выровняла дыхание. Через пару минут ей придётся спуститься обратно. Мышцы подрагивали как во время сильной лихорадки. Слова, сказанные им, висели в воздухе, как копоть после взрыва.       Малфой продолжит смотреть на неё так же: с презрением и читаемым отчаяньем, но она всё равно покормит его.       Потому что это обозначало быть собой — Гермионой Грейнджер.       И не дать войне стать последним, что осталось в ней.

***

      Сова приняла печенье и стала мерно поклёвывать его, оставляя крошки на столе, пока Гермиона снимала с письма печать.       Его отправил Невилл — на зелёной сургучной печати была изображена тучная жаба.       «Надеюсь, что пчела не доставляет тебе проблем. У Тонкс на днях подходит срок — Римус не находит себе места и просит, чтобы я уговорил тебя принять роды. Знаю, что Вопль отстранил тебя от остальной работы, но ты нам очень нужна.       Все ингредиенты у меня. Жду подходящий день в цикле и начинаю приготовление зелья.       Мы скучаем.       Обязательно напиши ответ.       Жаба».       Внизу, как всегда, корявый кружочек — его подпись, будто Невилл боялся, что вдруг не поверят, что письмо от него.       Гермиона провела ладонью по лицу и тяжело втянула воздух через рот. Лёгкие заболели от напряжения — тогда она медленно выдохнула.       Сова тихонько ухнула, удивлённо склонив голову. Гермиона, извиняясь, махнула рукой и выпрямилась.       — Всё нормально. Лети.       Грейнджер посмотрела на письмо ещё раз, словно оно могло внезапно изменить содержание, и, не найдя силы перечитать, лениво отложила его на край стола вместе с сургучной жабой, которую пришлось накрыть ладонью: она не сводила с Гермионы свой тучный взгляд.

***

      — Это проклятье будет питаться твоим магическим отпечатком, пока ты не умрёшь.       Малфой держал свой рот закрытым, и казалось, что только этим он объявлял ей войну. Гермиону это раздражало настолько, что, кажется, пузырёк с зельем нагрелся в её ладони. Она даже удивилась, когда поняла, что это не магия — это её собственная рука.       — Лучше сдохнуть, — грубо последовало спустя несколько минут напряжённой тишины, во время которой они не сводили сурового взгляда друг с друга.       — Пей, ублюдок, — прошипела она и потянула Малфоя за подбородок.       Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться.       — Почему бы тебе не запытать меня? — переведя дыхание, выдал Малфой осипшим голосом. — Рано или поздно я расколюсь, Грейнджер.       Это прозвучало как приглашение.       Он поднял на неё взгляд — испуганный, злой и дерзкий одновременно. Сердце Гермионы укололо.       — Во мне ещё осталось что-то человеческое, — без раздумий ответила Гермиона. — Скоро ты станешь не моей заботой.       Она встала и развернулась, направляясь с пустой колбой в свою комнату. Его взгляд царапал ей спину как ржавый гвоздь.       — Через месяц?       Гермиона оцепенела и медленно обернулась через плечо, боясь того, что увидит. Холодная улыбка Малфоя на его измученном лице заставила всю кровь в организме Гермионы отхлынуть от лица.       Она побледнела и едва устояла на ногах от потрясения. Всё, что осталось у Гермионы, — сверлящий изнутри вопрос:       Откуда он знал?

***

      Ещё одно письмо от Невилла нагрянуло ночью. Гермиона проснулась от лёгкого, почти виноватого поскрёбывания когтей по подоконнику.       «Началось».       Гермиона зажгла свечу, повисшую в воздухе, и стала быстро доставать из шкафа форму. Руки были такими тяжёлыми, что она едва справилась с тем, чтобы застегнуть рубашку. Сапоги пришлось надевать в два подхода, опустившись на край кровати и с трудом втягивая ступни внутрь жёсткой кожи. Тёплый свет, дрожа, резал темноту спальни.       Она схватила форму Малфоя, лежащую на стуле, и положила в сумку. Неуклюже спускаясь по лестнице, Гермиона едва не оступилась на третьей ступеньке: ноги ломило.       Холодный ветер резко обдал лицо. От неожиданности Гермиона на секунду прикрыла глаза, и ресницы обледенели почти сразу.       Она побежала — насколько могла бежать в таком состоянии. Снег под сапогами звонко хрустел как ломающееся стекло. Воздух был настолько морозным, что, казалось, он резал кожу на щеках.       Гермиона шагнула за черту антиаппарционного барьера и исчезла, разорвав холодную ночь вспышкой и оставив Малфоя одного в доме.

***

      — Ты здесь, — выдохнул Люпин с такой облегчённой улыбкой, будто Гермиона привела с собой взвод «Ордена».       Грейнджер прошла к Тонкс и мягко коснулась её плеча. Женщина обессилено подняла голову, открыв глаза.       — Какая частота схваток?       — Каждые три-четыре минуты, — ответил Ремус, вцепившись в косяк двери. — Начались шесть часов назад.       Нимфадора издавала короткие, резкие стоны. Её лоб был покрыт потом, а волосы прилипли к коже. Гермиона протёрла лицо Тонкс полотенцем, а затем аккуратно коснулась левой ладонью живота, в правой держала палочку, выводя угловатую руну.       На стене рядом появилась замысловатая диаграмма, распустившись, напоминая цветок. Гермиона поднялась, изучая значения на ней.       — Какие зелья она приняла?       — Только одно обезболивающе, — Ремус сжал губы, побоявшись, что она осудит его за недостаточную подготовку.       Закончив, Гермиона обошла кровать, опускаясь к ногам Тонкс.       Она достала флаконы из сумки, расставила их на столик, который подготовили для неё, и обработала ладони и предплечья. Тонкс запыхтела и посмотрела на неё из-под нахмуренных бровей, цепляясь взглядом за каждое движение.       — Роды пройдут стремительно, — коротко сказала Гермиона после осмотра. — Вам следовало разбудить меня раньше.

***

      Тело младенца оказалось тёплым и влажным. Крик прорезал всем слух. Ребёнок выгнулся, стиснул крошечные пальцы, и новый, ещё более пронзительный плач, заполнил дом.       — Гермиона… простынь, — выдохнул Ремус, протягивая ткань обеими руками.       Подхватив простынь, Гермиона аккуратно укутала ребёнка и опустила взгляд на свёрток. На неё уставилось крошечное сморщенное лицо, чьи губы двигались в всхлипах и сопениях. В носу неприятно защекотало, и, моргнув, она поняла, что её глаза наполнились слезами.       Она медленно провела большим пальцем по краю простыни, убирая её от щеки ребёнка. В ней оттаяла та часть души, которую Гермиона так давно заморозила.       Горло сжалось так, что стало невозможно говорить. Солнечный луч, прорвавшийся через занавеску, лёг ей на щеку и скользнул по подбородку.       Гермиона подняла глаза на Тонкс и увидела, что та тоже беззвучно плачет.       И Грейнджер вдруг поняла, что она улыбалась.

***

      Тик-так. Тик-так. Тик-так.       Голова пульсировала, будто кто-то медленно вбивал в виски маленькие гвозди.       Спина ныла, сильно тянуло поясницу, и чёртово кресло, кажется, делало только хуже, но удерживать себя в вертикальном положении уже не оставалось сил. Гермиона меняла позу, вытягивала ноги, подкладывала ладонь под поясницу, но спазм возвращался.       Звук был таким ровным, что казался нарочно издевательским. В какой-то момент Гермиона начала ловить промежутки между ударами, но быстро прекратила это.       Под ногами лежал истоптанный ковёр, который она разглядывала, чтобы не уснуть. Он надоел ей уже через пятнадцать минут, как и часы на стене. Теперь Гермиона смотрела на них, не моргая, пыталась заставить стрелку ускориться.       Она закрыла глаза, удерживая тяжёлую голову руками, опершись локтями о колени. Мир в этот момент уменьшился до пространства между её ладонями.       В коридоре послышались грузные шаги, и в комнату вошёл Грюм. Гермиона тут же встала и вытянулась.       — Кто? — магический протез глаза Аластора повернулся к ней чуть позже, чем обычный глаз.       Она не сразу поняла вопрос и промолчала, прямо смотря на командира.       — Кто родился?       — Мальчик, сэр.       — Мальчик — это славно.       Слово «славно» не подходило к его голосу.       — Я принесла форму, — отвлеклась Гермиона, стараясь быстрее закончить разговор.       — Положи на стол, — коротко буркнул Аластор.       Грейнджер вытащила брюки, мантию, сапоги и одну эполету из сумки, отлеветировав одежду в сторону Грюма. Тот посмотрел на неё исподлобья и резко прочистил горло.       — Где остальное?       — Не уцелело, — честно ответила она.       Грюм шумно втянул воздух, обдумывая ответ. Он опёрся на трость, подавшись вперёд, к столу. Нижняя губа мужчины дрогнула — этого стало достаточно, чтобы понять: он недоволен.       — Мне был нужен полный комплект формы, — надавил Аластор. Гермиона от злости закусила щеку изнутри. Во рту стало горько, будя её этим лучше кофе.       Грюм шумно выдохнул, покачнувшись на деревянной ноге. На секунду показалось, что он скажет что-то резкое, но он лишь провёл ладонью по подбородку, взвешивая варианты.       — Не уцелело… — повторил он глухо. — Пусть так.       Гермиона напрягла плечи. Её пальцы, скрытые за спиной, незаметно сжались в кулак. Она не отводила взгляда от края стола, где Грюм раскладывал форму Малфоя.       Аластор наклонился, тронул мантию кончиком пальца. Магический зрачок протеза перекатился от стола к Гермионе и обратно.       — Тролль тебя дери, — проворчал он, приподнимая мантию двумя пальцами. — В таком виде на неё и смотреть грех.       Гермиона хотела прижать язык к нёбу, чтобы не сказать ничего лишнего.       Грюм прошёлся по комнате, шаркая ногой. Он остановился у окна, отдёрнул занавеску, впуская в комнату ещё больше холодного света.       — У меня были большие планы на эту форму.       Гермиона тяжело сглотнула.       — Я знаю, сэр. Я не справилась, сэр, — это говорила не она, а безжизненный солдат.       Гермиона захотела ударить себя.       Грюм ощутимо напрягся. Он повернулся, и Гермиона обратила внимание на его губы, сжатые в тонкую линию.       — Вольно. Иди отдыхать. Я подумаю, что с этим можно сделать.       Гермиона коротко выдохнула через нос.       «Я не справилась, сэр».       Как она вообще могла произнести это вслух?       Пальцы крепко впились в ткань рукава. Хотелось стянуть мантию через голову, скомкать и бросить на пол, лишь бы снять с себя ощущение унижения и беспрекословного подчинения.

***

      Голод и бессилие превращали гордость во что-то звериное.       — Просто… — он сглотнул. — Поставь тарелку. Я сам.       В висках стучало, и только тогда Драко понял, как сильно дрожат руки. Этого стало достаточно, чтобы почувствовать стыд.