Акт 1. Глава 4 — Подмена понятий.

      Он звал.       Но кто он — Гермиона не знала.       Она встала на пол босой, и холодное дерево или земля — неважно, что оказалось под ногами, — стянуло кожу, пробив ступни ледяными шипами.       Грейнджер сильно толкнула дверь из своей спальни ладонью так, что та ударилась о стену с глухим и даже злым звуком, протестуя.       Гермиона поскользнулась на лестнице, ругнулась сквозь зубы, а на первом этаже споткнулась о край ковра и едва не рухнула, успев ухватиться за перила.       Малфой окликнул её.       Она вылетела наружу. Мороз дал Гермионе беспощадную и грубую пощёчину, обжигая лицо и свистя в ушах ветром.       Он звал снова.       Ступни и лодыжки, утонувшие в снегу, обжигал холод.       Она бежала между деревьями, которые вспыхивали по бокам тёмными полосами и тут же исчезали. Ветки хлестали её по плечам, цепляясь за рукава рубашки и царапая кожу.       Деревья мелькали всё ближе, ряд становился плотнее. Лес не расступался, он стал давить и наваливаться, заставлял петлять, уворачиваться от ветвей и пригибаться.       Голос не становился ближе: он то появлялся справа, то вдруг отзывался слева, иногда — прямо за спиной. Гермиона резко оборачивалась набегу, но видела только снег, взметённый её же бегом, и чёрные одинаковые стволы деревьев.       Дышать стало невозможно. Она остановилась, слыша собственное частое и хриплое дыхание. Сердце стало колотиться так громко, что тонкий голос почти исчез. Гермиона прислушалась, держась ладонью за грудь.       Собственное тело словно покрылось инеем. Дрожь и спазмы сводили тело.       Кто-то там, между деревьями, ждал. Кто-то один, а может, много? Она не знала.       Деревья тянулись высоко, гнулись, и шорох веток казался голосом, подражавшим его зову.       Гермиона сделала несколько шагов вперёд и опёрлась ладонью о ближайшее дерево, наклонившись, тяжело дыша. Трясущиеся пальцы и онемевшие ноги выдавали страх.       Застучала челюсть. Страх свёл живот. Звук, зовущий её, повторился. Он стал частью леса.       Гермиона медленно подняла голову, и её крупно затрясло. Нет. Нет. Нет.       Посреди снега она увидела сапоги.

***

      Во время готовки в её голову всегда лезли дурные воспоминания.       Вроде, это было летом. На ней была тонкая майка и льяные брюки, но даже так в Гриммо было невыносимо жарко. Солнце, проникавшее через небольшое окно, почти под потолком, слепило.       Невилл почти навёл порядок в кладовой с зельями, Гермионе же осталось только промаркировать некоторые и расставить новую партию, которую ей передали утром.       После инвентаризации и уборки в этом месте становилось даже красиво, если не обращать внимания на въевшиеся пятна на полках, а ровные ряды склянок с зельями разной концентрации создавали градиент.       Позади раздались шаги.       — Наконец-то я нашла тебя, — с заметным облегчением выдохнула Анджелина и ненадолго замолчала. Она обернулась, и Гермионе показалось, что она хотела сохранить их разговор в тайне. Анджелина закрыла за собой дверь. — Мне нужно зелье, Гермиона.       Грейнджер обернулась через плечо, держа в руке маркер.       — У меня много зелий.       Анджелина обняла себя одной рукой, в другой она держала корзину с мужскими вещами. Её брови потянулись к переносице.       — Ты знаешь, — она опустила взгляд и с горечью скривила губы. — Как рожать, когда кругом война?       Внутри Гермионы загромыхала необъятных размеров обида. Ей пришлось медленно опустить маркер на полку, тяжело уставившись на одно из зелий.       Джонсон умоляюще посмотрела на Гермиону, и та, чтобы избежать этого взгляда, спрятала лицо в ладонях, шумно выдыхая. Руки пахли воском, травяным настоем и спиртом.       Война забирала у людей выбор, предлагая только меньшее из зол. Ей пришлось дать Анджелине зелье, которое она просила.       Гермиона покачала головой, чтобы избавиться от неприятного воспоминания, но оно не уходило и прокручивалось в голове снова: запах пота, обожжённые солнцем доски пола, забитая полка с зельями, спиртовый маркер.       Она опустила взгляд в кастрюлю с кипящей кашей и скривилась, когда поняла, что овсянка уже переварилась.       Гермиона бросила ложку на стол и отступила.       На полу лежали крошки, а в углу комнаты была свёрнута тряпка, которую Гермиона планировала выбросить, но забыла.       Раньше она бы не позволила себе такого.

***

      Гермиона вошла тихо, не зажигая света. На улице уже было светло, и лучи солнца пробивались через тонкую занавеску, висящую на хлипком карнизе.       Живот Малфоя заныл раньше, чем он увидел в ее руках поднос с завтраком.       Овсянка была каждый день, меняя только степень разваренности, становясь или липким комком, или жидкой кашей. Иногда овсянка была горячей, иногда почти холодной, но оставалась всё такой же пресной и противной. Его тело стало враждебно реагировать на всю еду, что приносила Грейнджер.       Гермиона поставила поднос и отошла к стене. Драко посмотрел на него, увидев в тарелке то знакомое, безнадёжно одинаковое содержимое.       Гермиона взяла стул за спинку и отодвинула его от кровати Малфоя, садясь около стены.       Он взял ложку, поднёс её к тарелке и замер. Серая каша словно насмехалась. Первая попытка закончилась тем, что он опустил ложку обратно, делая медленный вдох, стараясь не выдать приступа тошноты.       — Нет еды получше? — не выдержал Драко и сказал это так грубо, что Гермиона скривилась.       Взгляд Малфоя метнулся в её сторону, и Грейнджер безжизненно покачала головой.       — Нет. Больше нет никакой еды, — Гермиона даже не попыталась сгладить углы.       Она смотрела на него всё это время. Драко сухо кивнул и начал есть, делая долгие паузы между ложками.

***

      Гермиона пришла в штаб рано, но очередь уже тянулась вдоль стены, ломаясь у дверного проёма. Она встала в хвосте.       Её ногти были коротко обрезаны, а кожа вокруг стала сильно пересохшей, с тонкими трещинами, не успевшими зажить. Гермиона постаралась подцепить ногтём заусенец, невзначай найденный на пальце, и закусила щеку изнутри — стало больно. Она продолжила лениво ковырять этот кусочек кожи, пыталась занять себя.       Запахи в помещении неприятно смешались: влажная ткань, мыло, еда и пот. Гермиона поняла, что мокрая от пота рубашка прилипла к спине: было жарко.       Очередь двигалась медленно и рывками. Сделав шаг вперёд, она снова остановилась, поднимая голову и сразу опуская её, избегая чужих глаз. Ей не хотелось встречаться с кем-то из знакомых. Любой разговор неизбежно скатывался в обсуждение потерь. У неё не было на это сил.       Заусенец наконец поддался, палец стало жечь, и Гермиона сжала его, пряча руку в складках одежды.       Людей было много. Они стояли близко, задевая друг друга локтями, плечами и сумками. Кто-то тихо переговаривался, наклоняя головы, а кто-то молчал, застыв — боялся потерять своё место. В нескольких шагах от Гермионы стояла женщина, устало и без всякого ритма покачивала ребёнка. Ребёнок плакал тонко и надрывно, захлёбываясь, прижимаясь лицом к её плечу. Женщина не смотрела на него, глядя куда-то поверх голов.       Очередь сдвинулась.       Гермиона задумалась.       Они почти не разговаривали: она приносила еду, ставила миску ближе, чтобы ему не приходилось тянуться, и сидела рядом, ожидая. Малфой обычно даже не смотрел на неё. Он ел, занимал удобную позу и снова проваливался в сон, пока Гермиона занималась проклятием на руке.       Остальные раны практически зажили, она уже сняла бинты и только следила за их состоянием.       Скоро он вполне смог бы встать сам с кровати и причинить ей вред при появившемся желании. Эта мысль держала её в напряжении. Гермиона всё больше находилась начеку.       Очередь дошла до неё только через час.       За столом выдачи сидел Томас. Он безрадостно улыбнулся, и Гермиона сделала то же самое, отдав свои карточки. Улыбки давно перестали что-либо значить, но без них было ещё хуже.       Дин взял их, поставил печать и потянулся к ящикам, где лежали разные пайки. Он положил перед ней два свёртка, а затем, помедлив, добавил третий, придвинув его ближе.       — Грюм сказал выдать тебе ещё один. Тяжёлое задание?       Один из свёртков был больше, чем два других — её пайки всегда были тяжелее, чем у остальных.       — Да, Дин, — она замолчала. — Тяжёлое.       Распаковывая, Гермиона могла найти там сахар, колбасу и иногда печенье, которое она сама даже и не ела: отдавала детям, находящимся в санчасти.       В установленные дни она сдавала кровь. Переливания раненым приходилось делать почти ежедневно.       — До встречи, Гермиона. Береги себя.       — Как и ты, Дин. Прощай.       — Не будем прощаться, — улыбнулся он. — Скоро увидимся.

***

      Свеча, виляя в воздухе от слабого сквозняка, освещала часть комнаты.       Гермиона села за стол, укутавшись в тёмно-зелёный кардиган, связанный Молли несколько лет назад.       Она придвинула к себе свёртки и убрала с первого бичёвку. Развернув пергамент, Гермиона увидела ржаной хлеб, сухари, горсть сушёных яблок, а рядом лежали ещё три свёртка: в одном из них оказался чай и печенье, в следующем колбаса, а в последнем сахар. Гермиона машинально пересчитала свёртки, прикидывая, как распределить их на две недели.       Её тело неконтролируемо затрясло от холода. Тогда Гермиона подумала о том, что Малфою, наверное, тоже холодно.       Опыт у них был противоположный, ведь даже когда они находились в одних и тех же местах, то стояли по разные стороны рва, но даже это не помогло скрыть за мантией человека.       Стул заскрипел, когда она встала.       Гермиона была уверена, что он повернул голову в её сторону, смотря своим колючим и испепеляющим взглядом.       Но нет.       Малфой лежал, отвернувшись. Свеча около его кровати освещала спину и руку, покрытую полосами проклятья, что местами бледнели, а где-то снова темнели.       Гермиона прошла к противоположному краю комнаты и открыла шкаф. В нём на верхней полке лежало ещё одно одеяло. Пришлось встать на носочки, чтобы достать его.       Обернувшись, Гермиона увидела, как он из-под опущенных ресниц изучал её. Всё-таки Малфой смотрел на неё исподтишка.       Она положила одеяло у ног Малфоя и снова вернулась к углу комнаты, где располагалась небольшая кухня.       — Спасибо.       Гермиона удивилась, услышав его. Несколько дней они вовсе не разговаривали без надобности. Гермионе казалось, что вот-вот, и она забудет свой голос. Малфой, наверное, уже забыл свой.

***

      — Будешь пить?       Гермиона спустилась, чтобы проверить его. Она встала между лестницей и кроватью. Малфой лениво открыл глаза, и свеча, витающая около его постели, приблизилась к лицу.       Она сделала шаг вперёд, тогда Драко кивнул.       Завывали ветер и, кажется, волк за окном, вдалеке. Звук был настолько далёким, что различить его среди других было трудно. Гермиона взяла стакан, наколдовала воды и вернулась к Малфою.       Встретившись с ним взглядами, она поняла, что зрачки Малфоя были расширены, а лоб покрылся испариной.       Она помогла ему попить и опустилась на стул, стоявший рядом.       — Я переборщила с дозой зелья, — колдуя диаграмму, скованно произнесла Грейнджер, удерживая перед собой светящиеся линии, чтобы не смотреть на него слишком долго.       — А я не мог понять, отчего так хреново. Думал, ты сменила тактику, — сухо и раздражённо посмеялся он.       — Знаешь, что происходит с пожирателями, попавшими в плен?       Драко молча смотрел в потолок. Гермиона призвала небольшое полотенце и, сложив его вдвое, провела тканью по лбу Малфоя.       — Нет, — подумав, сказал он.       — Их вербуют, — соврала Гермиона. Её учили так делать.       — Сказки, — отмахнулся Драко с усталой улыбкой. — Скорее, меня ждёт ласковая «авада», ведь так?       Он медленно повернул голову в сторону Гермионы. Несколько минут они молчали, вцепившись друг в друга голодными взглядами, воюя и одновременно примиряясь с положением.       — Всегда мечтал умереть, пройдя большую часть войны. Спасибо за такую возможность, — не торопясь, проговорил Драко.       — Лучше умереть в начале или не умирать вовсе.       — Это был сарказм.       Гермиона промолчала, изучая диаграмму.       — Меня заебала война, — выдохнул он устало. — Блядская война, — прошептал Малфой не своим голосом, и Гермиона оцепенела. — Не я её начал, но продолжать — мне. Возможно, моим детям.       Он говорил медленно, делая паузы.       — Детям? — грустно усмехнулась Гермиона. — Думаешь, война будет длиться десятилетия?       — Я не знаю.       — И я.       — Я ненавижу «Орден», — прошипел он, сглатывая. — И порядочность, которая не даёт тебе пойти против правил.       — Мне наплевать, Малфой, — Гермиона ответила сразу, не давая ему продолжить.       Он тяжело выдохнул через нос и попытался подняться, это выглядело неловко и беспомощно. Гермиона тут же надавила на его влажное от пота плечо, и Малфой быстро сдался, опустившись обратно на подушку.       — Кружится голова. Онемели ноги, — прозвучал его медленный и сиплый голос.       Свеча, приблизившись к его лицу, осветила впалые скулы, напряжённую линию рта, серость под глазами, не имеющую отношения к болезни. Малфой не щурился — свет ему не мешал.       — У тебя передозировка.       — Всё-таки…       — Нет, — отрезала Гермиона строже, чем ожидала от себя.       — Ты расплываешься, Грейнджер.       Она заметила, как его побледневшее от страха лицо запачкала гримаса ужаса. Язык словно прилип к нёбу.       Драко вцепился глазами в её лицо и, приоткрыв рот, попытался подобрать слова. Несколько секунд никто из них не шевелился.       — Я тебя не вижу…       В глазах заплескался страх. Малфой стал часто моргать, пытаясь вернуть себе зрение, но взгляд оставался пустым и неосознанным. Он слепо вытянул ладонь, приоткрыв рот.       Грудь Гермионы сомкнули кольцом страх и удивление. Она протянула свою ладонь в ответ и положила поверх его.       Свеча дрогнула, осветив резче впалые скулы и тень под его глазами, не юношескую — выжженную.       Он был слишком знакомым ей и молодым для всего этого.       Малфой задышал чаще, и капля пота скатилась по его виску, впитавшись в волосы.       — Я здесь, Малфой. Это побочный эффект зелья.       — О Мерлин, я умру?       Гермиона почувствовала, как внутри закричало сопротивление, но она не смогла отнять руку, так же как не могла тогда отнять её от Рона.       Громче было всё то, что не позволило ей однажды отвернуться от всех мальчишек, которых война научила умирать раньше, чем жить.       Она держала ладонь Малфоя и знала, что держала так же Рона когда-то давно.       Малфой сжал пальцы Гермионы сильнее в своих, и в этом движении было что-то детское, лишённое высокомерия, злости. В грудь Гермионы кто-то забил несколько ледяных гвоздей, по горлу поднялся спазм.       — Нет. Я не позволю этому произойти.       Его пальцы вцепились, не разбирая, где она, где он. Да, вот она — грубая, молчаливая и лишённая достоинства просьба остаться.       Они были похожи в своей молодости, не успевшей стать чем-то большим, в запахе крови и пота, въевшимся в тело, и в этом унизительном страхе смерти, который не оставлял места для героизма.       Война делала всех одинаково уязвимыми и зависимыми от чужого присутствия.       Ей хотелось сопротивляться этому знанию. Легче вернуть мир к простой схеме, где есть «мы» и «они», ведь тогда ненависть оправдана.       Но Малфой тоже боялся не дожить.       Война всегда пахла одинаково, независимо от того, был ли это подвал, палатка или чужая спальня.

***

      Грейнджер обращалась к нему как к человеку.       — Ты всё ещё здесь? — тихо спросил он, не открывая глаз.       Но знал, что Гермиона сидела рядом — их руки были сцеплены.       — Да.       Малфой судорожно выдохнул.       — Скажи что-нибудь ещё.       — Что?       — Что угодно.       — Я боюсь не увидеть конец войны, — призналась Гермиона.       — И я.       — Мы похожи.       — Я пожиратель смерти.       — Ты в этом так уверен, Малфой?       Он развязно хмыкнул.       — Ты права. Нет ничего постоянного.       Гермиона сделала медленный вдох через рот.       — Тогда кто ты? — спросила она.       Малфой усмехнулся, на этот раз горько.       — Вот в этом и проблема, Грейнджер.       Гермиона уловила слабое движение головы Малфоя, затем его большой палец скользнул по её тыльной стороне ладони.       — Если я не увижу конец войны, — сказал он тихо, а потом прекратил движение по её руке так резко, что Гермиона напрягалась, — я не хочу, чтобы последним, что я вообще чувствовал, была ненависть.       — Удивительно, — с горьким сарказмом сказала Гермиона, убирая свою ладонь с его. — А как же твоя ненависть к грязнокровкам? Отрефлексировал своё мировоззрение?       — Не обольщайся, Грейнджер, — в голосе мелькнула сухая насмешка. — Я не стал лучше: теперь мне насрать.       Гермиона недолго помолчала, прежде чем предложила:       — Будешь печенье?       Он вопросительно посмотрел на неё. Гермиона поджала губы с виноватой улыбкой, которую Драко не увидел, но почувствовал.       — Я всё ещё ни черта не вижу.       — Придётся помочь тебе, — она, кажется, посмеялась.       Грейнджер. Посмеялась.

***

      Она была хрупкой. Удивительно, как эта женщина вовсе воевала. Тогда Драко даже стало стыдно за то, что он с ней делал.       — Ты понимаешь, что сидишь с человеком, против которого сражалась?       — Я сижу с человеком, — ответила Гермиона бесцветно. — Этого достаточно.       Он коротко и без веселья рассмеялся.       — Нас обоих пережевала эта война, — спустя минуты молчания сказала она.       — Ты драматизируешь. Что-то не меняется.