Акт 2. Глава 7 — День, когда появился новый Бог.

      После похорон Дина её нашел Грозный Глаз перед самым возвращением в «Улей».       Грюм постарел, но годы здесь были ни причём. Его лицо стало серым, морщинистым и заросшим неопрятной щетиной, а магический глаз при вращении начал издавать странный звук. Война выпила из Аластора последние соки.       Он, хромая, пошёл к своему креслу, по пути небрежно отодвинув ногой стул для Гермионы. Грейнджер опустилась, повесив на соседний свою мантию.       — Лонгботтом сообщил, что ещё неделя, и зелье созреет. Я отправлю тебе сову, чтобы ты трансгрессировала с «Пчелой» в штаб.       Гермиона даже не стала отвечать, просто кивнула: после похорон у неё не осталось сил.       Аластор достал из-за пазухи чёрную флягу. Он отпил и не предложил ей, но Гермиона не обиделась.       — Тонкс удалось усовершенствовать формулу волшебного газа. Теперь смерть после допроса почти безболезненная, — сказал он, неаккуратно поставив флягу на стол. Жидкость плеснула, и несколько капель упало на дерево, впитавшись в старые кольца от кружек, находившиеся рядом с бурыми пятнами, происхождение которых лучше было не уточнять.       Её удивило то холоднокровие, с которым говорил Грюм. Безболезненная смерть.       Сколько лет ей нужно было воевать, чтобы стать такой же чёрствой?       Гермиона ведь никого ещё не убила. В момент, когда она обнаружила Драко, в ней кипела ярость, по венам лился чистый кортизол, но чёртов моральный предохранитель не позволил ей даже открыть рот, чтобы произнести заклинание.       Грюм бы смог. Аластор даже не думал бы потом об этом за едой или перед сном.       Она посмотрела на его руки. Обычные руки, ничего особенного: кожа, костяшки, старый шрам у большого пальца. Этими руками он, вероятно, делал то, что она не смогла бы, и потом нормально спал — или если нет, то по другим причинам, которые давно уже не имели к этому отношения.       Вот чего Гермиона не понимала: это ведь не жестокость — стать таким.       Грейнджер перевела стеклянный взгляд на стол с кругами от чая — наверняка вина и, может, крови. Этот стол видел сотни таких разговоров.       — Как «Пчела»? — спросил Грюм.       — Проклятье вытягивает всю его магию. Он не смог вызвать пожирателей смерти из-за этого. Вся магия, что есть в нём, расходуется на круглосуточную окклюменцию.       — Они бы не нашли «Улей», — покачал головой Аластор.       Гермиона согласно кивнула.       Грюм поднял глаза. Магический стал упрямо смотреть в сторону, но второй, настоящий, впивался прямо в неё. Ей захотелось отвести взгляд.       — Грейнджер. Выглядишь измотано.       Гермиона могла бы сказать что-нибудь острое, но она просто качнула головой и взяла свою мантию на соседнем стуле.       Война пыталась вытравить в ней всю человечность столько лет, но она укоренилась внутри Гермионы сильнее, чем что-либо другое. Что ж, конструктивный дефект в ней. Гермиона давно перестала с этим спорить.

***

      Иногда ей казалось, что у Падмы возник маниакальный интерес к человеческой крови. В этот раз, явно переборщив с забором, она по-дружески предложила пол дозы разбавленного крововосполняющего зелья.       Раненым такое не давали: действовало слишком медленно, и риск умереть от потери крови становился лишь слегка ниже.       А обычные, не разбавленные зелья, уже давно не варили.       На улице было градусов десять ниже нуля, не меньше. До дома от границы антиаппарционного барьера Гермиона добралась без мыслей. Со временем у неё выработался навык выключать голову и просто переставлять ноги, смотря на полметра вперёд.       На мантии лежало несколько десятков снежинок. Гермиона стянула её ленивым движением и бросила на тумбу в прихожей, не повесив.       Малфой читал, сидя на своей кровати.       До кухни Грейнджер дошла довольно бодро. Там она остановилась у одного из ящиков, ведь линия горизонта накренилась.       Гермиона не планировала садиться на пол, но единственное, что ей удалось, — шагнуть назад, чтобы прижаться спиной к стене.       Она медленно съехала вниз. Первые три минуты Грейнджер и не пыталась даже шевелиться.       Пол под ладонями и ягодицами был холодным, и этот холод был единственным, что ощущалось чётко: всё остальное размывалось.       Гермиона смотрела на противоположную стену, обнаружив на ней длинную трещину в плитке. Трещина тоже двигалась, уплывала чуть влево, а потом возвращалась на место.       Она закрыла глаза и стало хуже: за веками всё продолжало двигаться. Ей показалось, что пол снова изменил угол наклона.       Грейнджер попробовала лениво пошевелить онемевшими пальцами, но удалось это с трудом.       Кто-то стал открывать ящики на кухне.       Кто-то.       Гермиона бездумно хмыкнула. Конечно, это был Малфой.       Он перевернул её ладонь, вложив в неё два твёрдых маленьких предмета.       Грейнджер открыла глаза и посмотрела на руку. В ней лежал сахар.       — Что от тебя, чёрт возьми, осталось?

***

      Крупно нарезанный картофель уже лежал на сковороде, пока Гермиона чистила луковицу.       Приятно запахло жаренным и добавленной паприкой. Она даже не стала открывать окно.       В штабе обычно еда была пресной и однообразной: каша, хлеб, что-нибудь варёное, в теории, питательное, а в безопасных домах было по-разному — зависело от того, кто там держал кухню.       Гермионе, несомненно, везло жить в безопасном доме Молли Уизли. Эта женщина могла сотворить прекрасный ужин даже из скудного набора продуктов.       Но, конечно, без тостов с ягодным джемом.       В Хогвартсе обжаренный хлеб стоял вдоль всего стола, рядом с тарелочками, в которых лежал джем. Никто особенно и не думал об этом, ведь такая еда стала обыкновенной в школе, не говоря уже о завтраке. Гермиона помнила, что тосты всегда были горячими и хрустели по краям.       К Рождеству на столах появлялись имбирные пряники и горячий шоколад в больших керамических кружках, индейка, картофельное пюре с маслом, тушёные овощи, соусы, пироги…       Лук защипал глаза. Гермиона отвернулась, сморгнув слёзы.       Она опёрлась о край столешницы и посмотрела на крышку. Это был нормальный ужин: картофель, лук, немного паприки и безымянная зелень, которую выращивали в штабе.       Нет, но по нынешним меркам — хороший ужин. От грустной улыбки у неё уже сводило скулы.

***

      В комнате догорела уже третья свеча. Драко не спал.       Он и не пытался: лежал, повернувшись на левый бок, подложив согнутую руку под голову, и смотрел на Грейнджер с тем выражением, которое, случись ей обернуться, он немедленно сменил бы на что-нибудь подходящее, например, скуку, раздражение, может, безразличие.       По мере чтения её лицо изменялось. Драко наблюдал.       Губы Грейнджер тронула мимолётная улыбка. Он уже привык к горьким усмешкам и смутился.       Эта улыбка, ни на йоту не адресованная ему, была, пожалуй, самой красивой вещью, которую Малфой видел за весь этот вечер, за несколько предыдущих вечеров, и если быть честным с собой — а он обычно предпочитал не быть, — то и за значительно более долгий срок, чем Драко хотелось бы признавать.       Политики и газеты легко рисовали границы: вот добро, вот зло. Но что злого было в Грейнджер?       — Эй.       Гермиона подняла голову, приложив палец на строчку, где остановилась секунду назад.       — Может, начнёшь уже читать вслух? Это откровенно неприлично — делать вид, что ты держишь в руках какую-то невероятно увлекательную книгу, и не давать мне узнать, о чём она.       Грейнджер удивлённо усмехнулась и посмотрела на Малфоя исподлобья.       — Может, тебе сказку?       — Нет. Не утруждайся, — отмахнулся Малфой и перевернулся на спину. — Этот… — Драко задумался, угадывая жанр по названию, — детектив подойдёт мне.       — Ты ведь в плену, — напомнила Гермиона.       — Вот именно, — беспечно согласился Драко, подкладывая руки под голову и вытягиваясь. — Разбавь мои дни перед смертью чем-то хорошим.       — Что же… — Гермиона вернула взгляд к книге, устроилась удобнее на кресле и, помолчав, начала читать с того места, на котором остановилась.       В такие моменты война прекращалась.       Может, не во всём мире и даже не на континенте, но хотя бы в этом маленьком доме посреди леса.

***

      Громкий топот по лестнице разбудил его.       Драко приподнялся на локте. За последние годы любые резкие звуки означали тревогу или облаву. Он машинально провёл ладонью по лицу, стирая остатки сна, и почувствовал под ладонью щетину.       За окном ещё было темно: луна едва освещала лестницу, но ему удалось увидеть Грейнджер, на ходу застёгивавшую форму.       Она пробежала мимо него, схватив свою мантию с тумбы около входа. Когда открылась дверь, Малфой окликнул её:       — Грейнджер!       Она не обернулась. Дверь захлопнулась так резко, что стекло в окне дрогнуло.       Малфой поднялся с постели и подошёл к окну. Единственным знаком того, что Гермиона была на улице, стали её следы на снегу, уходящие в лес.       Он простоял у окна так долго, что понял — возвращаться в постель бессмысленно

***

      Прошёл час.       Потом второй.       Дом медленно наполнялся дневным светом.       На кухне в первом шкафу от входа он нашёл хлеб, твёрдый сыр и кофе в жестяной банке без этикетки. Кофе был дрянной, но Драко выпил две кружки, глядя в окно. Часы на стене показывали начало седьмого. Минутная стрелка шла неровно, она дёргалась, будто преодолевала сопротивление, и только потом двигалась дальше.       Он запомнил время.

      ***

      Книгу Малфой дочитал к полудню. Последние тридцать минут Драко, скорее, бездумно смотрел на буквы, пока они не закончились.       Он стал сидеть в том самом кресле, в котором читала Грейнджер несколько дней назад. Оно оказалось ужасно неудобным.       Четырнадцать минут второго. Ему хотелось содрать с себя кожу.       Оставив книгу на подлокотнике, Драко встал и пошёл изучать дом. Он начал с гостиной, хотя гостиной это можно было назвать только условно. Комната как комната: диван, стол, два стула, его кровать, окно и дверь.       Ему казалось, что внутри не было ни одного следа, говорящего о том, что в этом месте кто-то жил по-настоящему: ни одной фотографии или вещи, лежавшей не на своём месте.       Чтобы обойти дом полностью, Драко понадобилось восемь минут, четыре из которых он провёл в комнате Грейнджер.

***

      Снаружи уже ничего нельзя было разобрать: ни деревьев, ни двора, только редкое движение ветвей близ растущих елей, когда ветер становился сильнее.       Драко сидел за кухонным столом.       На столе были рассыпаны крошки, он рассеянно собирал их пальцем и смахивал на пол. На тарелке перед ним лежал хлеб с сыром. Драко съел половину, вторая подсыхала, и он знал, что нужно её доесть.       Днём он обыскал дом, как маггл, ползая на четвереньках, заглядывая под кровати и диваны. Он открыл все коробки, перерыл карманы пальто, снял крышку с бачка унитаза, но казалось, что его палочки в доме не было.       Мысль об этом напоминала зубную боль и не успокаивалась.       А что, если она не вернётся?       Нет, не так. Он поставил кружку на стол.       Что будет, если Грейнджер не вернётся?       Драко осмотрел кухню ещё днём. Нашлась крупа, консервы, хлеб, сыр, ещё хлеб. Он мог питаться сырыми макаронами и холодными бобами из банки, наверное, недели две. Может, три, если есть медленно.       Прекрасно.       Но его пугала не только смерть от голода. В доме падала температура с каждым часом. День или два, и станет совсем холодно.       Он застрял в доме неизвестно где, посреди леса и гор, без волшебной палочки и без представления о том, в какой стороне вообще находится ближайшая дорога.       И единственный человек, который знал, как отсюда выбраться, пропал уже сутки назад.       На похоронах будут смеяться, если будут похороны.       Хотя, может, его вообще не найдут.       Драко взял последний кусок хлеба с тарелки и съел.       Надо было злиться на Грейнджер. Логично было злиться: она ушла, словно он был мебелью. Малфой пытался злиться весь день, но выходило плохо. В самом низу, под тонким слоем раздражения и плотным пластом мыслей о собственном выживании, образовался страх.       Драко встал, отнёс тарелку в раковину и сполоснул кружку.       — Прекрасно, — саркастично сказал он вслух, просто чтобы услышать хоть какой-то звук.

***

      Жар доходил до лица.       Пламя вырывалось из окон и из-под крыши. Деревянные балки внутри трещали, искры вылетали на улицу и сразу исчезали в снегу. Колокол на башне уже почернел от копоти.       Иногда изнутри доносились резкие хлопки — что-то обрушивалось на каменный пол.       Верёвка, натянутая под тяжестью, громко скрипела. Она была перекинута через железный крюк, торчащий из балки у входа в церковь.       А на ней висел человек.       Его подвесили за ноги.       Щиколотки были обвязаны толстой петлёй, так что тело висело вниз головой, почти касаясь земли. Руки были привязаны к туловищу. Лицо уже покраснело и распухло от прилившей крови.       И этот мужчина, одетый в церковную робу, был ещё жив.       Его рот открывался и закрывался, словно у рыбы, а кровь, стекавшая с разреза на шее, запачкала губы и зубы, собралась на лбу, откуда медленно капала на снег.       Снег под ним был уже тёмным.       Глаза у мужчины были налиты кровью. Он пытался сфокусироваться на людях перед собой, но взгляд блуждал. Возможно, он уже почти ничего не видел.       — Скажи им, — произнёс пожиратель с голосом его отца. — Скажи, что ты понял.       Священник открыл рот.       Изо рта вытекла тонкая струйка крови и слюны.       — П… — звук сорвался.       Палочка Люциуса скользнула по рубашке священника, рассекая её вместе с кожей на боку.       Послышался глухой булькающий стон. Собственное горло свело невероятно сильным спазмом, Драко сжал губы.       — Говори, — спокойно сказал человек в маске, принадлежавшей когда-то отцу Драко.       Мужчина снова попытался.       — П… пожалуйста…       Толпа зашевелилась. Бороться с тошнотой стало почти невозможно. Он крепко зажмурился, но, когда Драко открыл глаза, тело висело на том же месте.       — Нет, — ответил отец. Наверное, отец. — Не это.       Он сделал короткое движение палочкой. Сердце забилось в горле.       — Скажи им, кто теперь Бог.       Несколько человек в толпе начали улыбаться. Грудная клетка мужчины стала ходить вверх-вниз в усиленном темпе.       — В… Вол…       Он закашлялся и зажмурился, всё его лицо было мокрым — от крови, снега, слёз. Драко вдруг подумал, что его ноги были приклеены к земле, иначе почему он не мог сделать и шага?       — Волан… де…       На секунду показалось, что он скоро потеряет сознание.       — Волан-де-Морт.       Толпа загудела, человек позади Драко громко рассмеялся.       И тогда из последних рядов выкрикнули:       — Волан-де-морт — новый Бог!       Фраза прокатилась по площади как волна. Эта волна окатила всех от задних рядов к передним, и те, кто до этого молчали, присоединились.       — Новый Бог!       Драко стиснул челюсти. Крыша церкви резко просела.       Тело мужчины медленно вращалось на верёвке, издавая нечеловеческие звуки, мечась взглядом по толпе.       И вдруг его глаза остановились, впившись в Драко.       Всё сомкнулось на этом безумном, налитом кровью взгляде, в котором Драко видел надежду того, что священник узнал в нём кого-то, кто ещё не окончательно стал частью этого.       Он опустил глаза. В этот день Драко был с ними.