Жить — не значит выживать

*** Рокси ***

Я проснулась от жуткой тошноты, и спрыгнув с кровати побежала сразу в ванну, склонившись над раковиной. Меня рвало около пяти минут, когда дверь в мою комнату отворилась и в неё вошел сонный и встревоженный Леви, голый по пояс. Он тут же нашел меня глазами и кинулся ко мне, но я остановила его трясущейся рукой и он замер на входе. Его напряженные, серые глаза не сходили с меня, пока меня снова и снова выворачивало. Через минуту меня наконец отпустило и я уселась на холодный кафель, прислонившись головой к стене и прикрыв глаза. Я почувствовала движение со стороны и через пару мгновений огромная тень опустилась напротив меня, а прохладное полотенце остудило мой горящий лоб. Облегчение снизошло на меня приятной, холодной волной и ко мне, наконец, вернулась способность нормально соображать. Он сидел напротив — на корточках, молча, по-прежнему голый по пояс, с полотенцем в руке, которое сейчас сжимал, как будто это был последний шанс удержать контроль, пока его глаза прожигали меня. — Ты вся дрожишь, — хрипло сказал он, едва слышно. Я чуть скривилась, не открывая глаз: — Да, ну надо же. А я думала, у меня просто утро удачное. Он не ответил. Остался сидеть, не отводя взгляда. Только его рука коснулась моей щеки — осторожно, как будто я могла рассыпаться. — Это уже не в первый раз? — спросил он, слишком спокойно. Я приоткрыла один глаз: — Ты про то, как я ночью бегаю по дому и меня выворачивает в ванну? Нет. Это, кажется, стало моим новым хобби. Не завидуй. Он чуть склонил голову, как будто изучал моё лицо. Его взгляд не был холодным. Скорее — сдержанным, потому что за ним стояла паника. Тихая, смертельно сосредоточенная, как у человека, который хочет исправить ситуацию, но не знает, с какой стороны подойти. — Врач осмотрел тебя. Он говорил, что всё в пределах нормы. — Да, в пределах нормы. Если ты не знал, то у беременных есть такая особенность, как токсикоз. Он резко отвёл взгляд, сдерживая свое раздражение на то, что не может ничего сделать. И через секунду уже встал, скрылся за дверью, а вернулся с подушкой и пледом. — Здесь пол ледяной, — сказал он просто. — Сядь нормально. Я приподнялась с гримасой, и он быстро подсунул подушку мне под спину, аккуратно укутал пледом, как будто я была не взрослой девушкой, а ребёнком. Я не возражала. Просто смотрела на него снизу вверх, прислонившись к кафельной стене. — Ты так нервничаешь, будто не знал, что беременные блевать умеют, — усмехнулась я слабо. Он перевёл взгляд на меня: — Я знал. Но видеть это — другое. — Хочешь, чтоб я извинялась? — фыркнула я. — Прости, что не стою на балконе в платье, как картина. Беременность не всегда гламурная. Он проигнорировал сарказм. Присел рядом, плечом к стене, как будто не собирался уходить. — Хочешь воды? — Только если ты её мне принесешь, — пробормотала я, прикрывая глаза. — Вставать не планирую. Вообще. До конца времён. Он встал, на этот раз не спеша, а вернулся уже с водой. Я приняла стакан и сделала глоток, хотя всё во мне протестовало. Потом выдохнула и посмотрела на него исподлобья: — Ты всегда такой... панически спокойный? Или это потому что я внезапно перестала быть просто бывшей? Он прислонился к стене: — Ты никогда не была просто бывшей. Я замолчала. И он тоже. Минуту. Две. Пока дыхание не стало ровнее, пока тошнота окончательно не ушла. Тишина между нами не была гнетущей — она была... живой. Я вновь посмотрела на него: — Можешь не сидеть здесь, Ривай. Я не собираюсь умирать раньше времени. Он чуть склонил голову, а потом негромко ответил: — Я здесь не потому что думаю, что ты можешь умереть. А потому что хочу быть рядом, если вдруг всё же...не справишься. Я усмехнулась: — Романтик. Он едва заметно дернул уголком губ — почти незаметно. Почти. И остался сидеть рядом. До тех пор, пока мне не стало легче. Пока я, поджав ноги и опираясь на его плечо, не начала засыпать снова.

***

Проснувшись, я обнаружила, что лежу у себя в кровати под теплым одеялом, которое скрывало меня от пронизывающего ноябрьского холода. Все тело болело и ныло, а дождливая погода за окном только усугубляла ситуацию. Хотелось укутаться в одеяле и лежать здесь целый день, ничего не делая. Но мысль о том, чтобы остаться в доме еще хотя бы на один день, заставила меня подняться и поплестись в ванную, чтобы привести себя в порядок. Почистив зубы и умывшись, я схватила расческу и прошлась ей несколько раз по волосам после чего вернулась в комнату, и схватила из шкафа черные брюки, которые расходились внизу и обычную, бежевую водолазку. Я вышла из комнаты и направилась к лестнице, прислушиваясь к любому шуму в доме. Со стороны кухни послышалась какая-то возня и гром посуды. Спустившись, я повернула в сторону кухни, замечая уже пологостью готового Ривая, который видимо что-то готовил. Я тихонько пробралась к столу и села за уже выдвинутый стул, наблюдая за Аккерманом. Он стоял ко мне спиной, сосредоточенный, как будто собирался готовить ужин королю, а не завтрак для двоих. На нём был чёрный свитер с высоким воротом и обычные брюки, волосы чуть растрёпаны, но, как всегда, аккуратны — Ривай даже во сне, наверное, умудрялся выглядеть безупречно. Он двигался с почти военной точностью: от кастрюли — к сковороде, от плиты — к столешнице, и всё в молчании. Только приглушённое постукивание ножа по деревянной доске и тихое шипение масла на сковородке нарушали утреннюю тишину. Я склонила голову на руку, наблюдая, как он аккуратно перекладывает обжаренные овощи — тыкву, морковь, сладкий перец — в глубокую миску, а затем ставит на стол паровой омлет без соли и пряностей. Отдельно — сухарики и чай, пахнущий мятой. Он наконец повернулся, встретившись со мной взглядом. На миг в его глазах мелькнуло удивление, которое позже сменилось на спокойствие. — Ты давно там сидишь? — спросил он, подавая мне чашку. — С минуту, — хрипло ответила я, приняв чай. — Смотрю, ты снова решил превзойти себя и приготовить завтрак, который не убьёт меня на месте. — Я заметил, что тебя не тошнит от тыквы, — коротко сказал он и сел напротив, сдвинув ко мне тарелку. — Попробуй. Мягкая пища, без приправ. — Ты говоришь как врач. Или как очень тревожный отец, — пробормотала я, разминая сухарик в пальцах. — Не знаю, что хуже. — Если ты сейчас начнёшь говорить, что можешь сама о себе позаботиться, — сказал он, не поднимая взгляда от своей чашки, — я напомню тебе, как ты чуть не свалилась с унитаза в четыре утра. Я прищурилась, но молча начала есть. К удивлению, еда действительно не вызывала приступов — лёгкий вкус, мягкая текстура. Я проглотила кусочек омлета, и мой желудок не протестовал. — Знаешь, — пробормотала, — у тебя талант. Если бы ты не был солдатом, мог бы открыть лечебное кафе для беременных. — Вряд ли я справился бы с толпой, — отозвался он без иронии. — Или с беременными. — Ты со мной справляешься. Он бросил на меня быстрый взгляд — слишком острый, чтобы не почувствовать, как внутри что-то сжалось. — Только потому, что ты упрямей большинства, — произнёс он и, допив чай, продолжил, уже суше: — Нас ждёт карета через полчаса. Нужно ехать в штаб. Ханджи хочет видеть тебя. Она посвятит тебя в детали и предоставит все необходимые документы. Я застыла, как будто он только что сказал, что меня собираются четвертовать. — Карета? — переспросила я с таким ужасом, словно он предложил прыгнуть в пасть титану. — Да. Мы не можем идти пешком, это займёт полдня. — Я лучше пойду полдня, — пробормотала, вцепившись в чашку. — Мне проще пробежать марафон, чем снова это пережить. Ривай, меня тошнит от одного вида этой проклятой дрожащей коробки на колёсах. Я не шучу. Вчерашняя поездка — это было испытание. А сегодня — дождь. Это будет хуже. Он не сразу ответил. Просто наблюдал за мной, как будто взвешивал аргументы. Потом коротко выдохнул: — Ладно. Пойдём пешком. — Правда? — удивилась я. — Я не собираюсь нести тебя снова, если тебя вырвет посреди дороги, — буркнул он. — Надень что-нибудь потеплее. И возьми шарф. — Так ты всё-таки отец, — хмыкнула я. — Только вместо «шапку надень» — «шарф возьми». Он не ответил. Только встал, отнёс свою посуду в раковину и бросил через плечо: — Через пятнадцать минут. Не опаздывай. Я осталась сидеть за столом с лёгкой улыбкой, впервые за утро почувствовав, что несмотря на весь абсурд происходящего — утро, тёплое одеяло, дождь за окном и Ривай, готовящий завтрак — стали почти уютными. Быстро проглотив вкусный завтрак, я поднялась к себе в комнату, чтобы взять теплое пальто и рекомендованный шарф. Завернувшись потеплее, я сбежала вниз по лестнице, где меня уже ждал Ривай, в длинном кашемировом пальто. Он повернулся ко мне и протянул локоть, и я с ухмылкой приняла его, на что он всего лишь фыркнул и открыл нам дверь. На улице было прохладно, и мелкий дождь заливал улицы нашего района. Путь к Разведке лежал через центр города, и местный рынок, поэтому скорее всего капитана Аккермана и его «новую спутницу» заметят сразу же, а значит новых слухов не избежать. Путь пролегал по узкой мощёной улице, где вода от утреннего дождя уже собиралась в мелкие лужи. Камни блестели, скользкие, как лед, а воздух был свежим и влажным, отдавая мокрой древесиной и чем-то осенне-подгнившим. Леви шёл рядом, всё так же сдержанный и молчаливый, но его локоть оставался твёрдым под моей рукой. Он не спешил, но шаг был чёткий, ровный, и от этой размеренности мне почему-то становилось спокойнее. Почти. Если бы не это чувство. Я почувствовала его, как ощущают холодный ветер под воротом. Взгляд. Жёсткий, острый, как игла под ногтем. Колющий в спину. Я обернулась резко, так, что рука соскользнула с локтя Леви, но на улице никого не было — только мальчишка с корзиной яблок да женщина, спешащая по лужам, натянув капюшон. Но он никуда не делся. Этот взгляд. Он впивался в меня, словно знал что-то, чего не знала я. Я напряглась, вернув руку на локоть Леви — теперь чуть крепче, почти цепляясь. Он сразу это почувствовал. — Что? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Кто-то смотрит, — пробормотала я. — Я чувствую. Не могу объяснить, но... Он молча остановился. Не глядя, он едва заметно разжал мою руку с локтя и встал передо мной, заслонив от улицы. В этот момент он был моей стеной. Его глаза метнулись по сторонам, выхватывая лица, силуэты, двери, окна, повозки, балконы. Он задержался на одном из домов, едва заметно склонив голову, как будто запоминая что-то. — Где именно? — спросил он спокойно, но голос у него был напряжённый. — Я не знаю... — растерялась я, злясь на себя за то, что не могу указать точно. — Просто... я это чувствую. Не в первый раз. Он ничего не сказал. Только шагнул вперёд, обхватив меня за плечи, почти прижав к себе. Его рука лежала поверх моего шарфа в защитном жесте, и я не стала сопротивляться, прижавшись ближе к нему. Люди на улице начали оборачиваться, но он вёл меня вперёд, не отпуская. — Если кто-то действительно следит за тобой, — сказал он негромко, — он очень скоро пожалеет об этом. — А если мне просто кажется? — Тогда он всё равно пожалеет. Я фыркнула, и напряжение в груди немного спало, но всё равно внутри что-то сжималось, как будто кто-то оставил ловушку и просто ждал, когда я в неё наступлю. Мы уже выходили к рынку — оживлённому, людному, пестрому от шатров и голосов. Люди сновали между лотков, выкрикивали цены, и мне не нужно было быть ясновидящей, чтобы почувствовать: нас узнают. Кто-то уже тыкал пальцем, кто-то шептался. Я поймала взгляд женщины средних лет, которая с подозрением переводила глаза с Ривая на меня, и с меня — на его руку на моём плече. Слухи пошли. Леви не обращал внимания. Ни на людей, ни на их взгляды. Он смотрел прямо перед собой, как будто ни один из этих праздных зевак не заслуживал даже тени его внимания. — Думаешь, нас снова станут обсуждать? — спросила я, стараясь говорить легко, чтобы отвлечься от гнетущего ощущения за спиной. — Конечно, — ответил он ровно. — Это же я. — Скромности тебе не занимать. — Она мешает в работе. Я фыркнула от смеха, но ничего не ответила, продолжая идти в медленном темпе, который выбрал для нас Ривай. Через добрых полчаса, мы наконец дошли до корпуса, и к этому времени я успела замерзнуть, что сразу же почувствовал Аккерман, и недовольно на меня покосился. Я лишь закатила глаза, и молча вошла в здание, снимая с себя мокрое пальто, дрожа от пронизывающего холода. Возле лестницы, подпрыгивая стояла та ученая – Ханджи, кажется. Как только она нас заметила, с визгом рванула к нам, что-то бормоча себе под нос по дороге. Сбоку я услышала тяжелый вздох Ривая, когда ученая подбежала к нам. — Чего так долго? И почему вы насквозь промокшие? Вы шли пешком всё это время? — с ходу начала осыпать вопросами женщина. — Успокойся, четырехглазая! — шикнул на неё Ривай. — Найди ей сухую одежду и проводи в душевые. Пусть примет горячий душ. Если она заболеет, я спишу это с тебя. Потом можешь ознакомить её с работой. — Я вообще-то тоже здесь, если ты не забыл. И да, спасибо, я сама могу о себе позаботиться! — рыкнула я, и развернувшись ушла в противоположную сторону, понятия не имея куда направляюсь. — Эй-эй! Подожди! — зазвучал за спиной узнаваемый голос Ханджи. — Я думала, мы уже перешли на уровень «дружеского приветствия», а не «я тебя догоняю по коридору»! Я не обернулась. Шла вперёд по коридору, наугад сворачивая то налево, то направо. Ориентироваться в здании, где я бывала лишь однажды, было не лучшей идеей, но если я сейчас остановлюсь, то... ну, она догонит меня в любом случае. — Ты и правда решила идти пешком? В дождь? — начала она, будто мы не знакомы всего сутки. — Я думала, ты согласишься хотя бы на лошадь... Или это был акт сопротивления системе? — Это был акт сопротивления карете, — буркнула я, по-прежнему не глядя на неё. — И к твоему сведению, в системе я сопротивляюсь только тошноте. — Ах, да-да-да! — оживилась она. — Ты же говорила вчера, что у тебя вестибулярка слабая. Интересно, это врождённое? Или это из-за твоего деликатного положения? Надо будет почитать об этом, и записать. — Запиши себе в блокнот «Рокси: теряет терпение быстрее, чем равновесие», — отрезала я. — И я тебе не подопытная. Ещё шаг — и я за себя не ручаюсь, задушу. — Ну, у тебя хотя бы чувство юмора есть! — Ханджи улыбалась, как будто не слышала ни намёка на угрозу. — Значит, ты уже входишь в коллектив. Это отлично. У нас есть люди, которые годами не шутят. Скука смертная. Хотя Ривай... он, конечно, особая форма молчаливого сарказма. — Я слышала, ты назвала его «кошкой в сапогах». Думаю, тебе с таким подходом жить не страшно, — я чуть усмехнулась, скользнув по ней взглядом. — Не боишься, что он однажды просто вышвырнет тебя в окно? — Он пытался. Я выжила. Мы теперь почти семья, — торжественно произнесла она. — Вон душевые! Заходи, разогрейся. Там лежит сухая форма, я велела подобрать под тебя, как смогли. Хотя, если честно, я не уверена, как они определили твой размер. Кажется, один из новеньких сказал, что ты «как смерч с глазами». Я не знаю, что это значит, но звучит... живописно. — Значит, если я врежу кому-то — это будет только живописно, да? — я скривилась, но шагнула к двери. Перед тем как войти, обернулась через плечо. — И, Ханджи... — Ммм? — Спасибо, что не встретила меня с пробиркой в руках. Это прогресс. Она расплылась в широкой, чуть безумной улыбке и щёлкнула пальцами: — Всё ещё впереди, дорогуша. Я просто даю тебе ложное чувство безопасности! Я фыркнула, и, несмотря на мокрые волосы, холод и усталость, на душе стало чуть легче. Чуть теплее. Я вошла внутрь и скинула с себя мокрую одежду, сражу же становясь под горячие струи воды, и почувствовала, как холод наконец отступает, заменяя это чувство теплом. С полки я схватила новый кусок мыла и втерла его в волосы, потом намылила все тело и вернувшись под воду, смыла пену. Сдернув с вешалки белое, махровое полотенце, я обмотала его вокруг тела и подошла к зеркалу. Я вытерла рукой зеркало, оставляя на стекле разводы, и посмотрела на своё отражение. Выглядела… обычной, немного уставшей, но, в каком-то странном смысле, — живой. Живой, несмотря на всё, что творилось в голове. Тот утренний взгляд все никак не выходил у меня из головы, от чего проступали мурашки по всему телу. Чувство опасности и безысходности преследовало меня на протяжении всего моего нахождения наверху. Тихий скрип двери за спиной, и я мгновенно напряглась, пальцы сжались на полотенце, но не обернулась. Я узнала шаги. — Стучаться у вас не принято? — сухо бросила я в отражение. — А у вас запираться. — хриплый голос Ривая пронеся по мне, и я вздрогнула. Он стоял у двери, опираясь на дверной косяк, проходясь взглядом по всему моему телу. Я медленно повернулась к нему, всё ещё держа полотенце плотно прижатым к телу. — И что? Пришёл убедиться, что я не утонула в душе? Или не потеряла сознание, ударившись головой об кафель? — Пришёл проверить, не заболела ли. — Он всё так же стоял, не двигаясь. Только глаза у него были цепкие. Смотрели в упор. — Ты дрожала, пока мы шли. Руки были холодные. Я не знала, что мне на это ответить, к тому же мысли о том взгляде все никак не давали мне покоя, тошнота снова возвращалась ко мне, завершая это еще и головокружением. Волнение от встречи с новыми «коллегами» и их будущими допросами на пару с осуждающими взглядами. Все это сводило меня с ума и мне хотелось тишины и спокойствия. — Мне лучше, — ответила я сдержанно. — Спасибо за курирование. Можешь идти. — Нет. — Его голос стал чуть тише. — Я... Он запнулся, что случалось нечасто. — Какого черта с тобой происходит? Это из-за того неизвестного взгляда? Моё тело напряглось. Я опустила взгляд. — У всех свои демоны, капитан. Не переживай. Я с ними знакома. Они меня по имени знают. — Вот только это не повод тащить всё на себе, — коротко бросил он. — Даже если ты думаешь, что так проще. Я вскинула голову. — А ты, значит, знаешь, как проще, да? Ривай, мне не нужна твоя забота, а уж тем более, сочувствие! Я родилась не вчера и я не белоручка с комплексом принцессы, я умею жить. Он подошёл ближе. Настолько, что я почувствовала запах дождя и кожи — землистый, спокойный, немного горький. Глаза были на уровне моих, спокойные и острые. Он стоял слишком близко. Слишком, черт возьми, близко. Этот человек умел выводить из равновесия не криком — тишиной. Он не навязывался, но каждый его шаг, каждый взгляд резал остро, будто ножом по стеклу. — Я умею жить, — повторила уже тише я, будто в попытке убедить не его, а себя. — Уметь жить — и выживать — не одно и то же, — тихо отозвался он. И замолчал. Мы стояли молча, и эта пауза была громче любого крика. Горячий пар поднимался от моей кожи, волосы прилипали к щекам, а он всё не отводил взгляда. Я чувствовала себя не в теле, а будто в капкане — только это был не страх. Это была близость. Близость, которую я не просила и не ждала. Но от которой не могла оторваться. Я сжала полотенце крепче. Он стоял, будто ждал — позволю ли. Его рука медленно потянулась — неуверенно, не спеша. Тонкие пальцы коснулись моего лица, легко, будто спрашивая разрешения. Тыльной стороной ладони он провёл по щеке, по каплям воды на скуле. — Ты пахнешь лавандовым мылом, — выдохнул он чуть слышно, с усмешкой. — И всё равно... Он не договорил, оборвавшись на полуслове. А потом он склонился ближе, и я подумала, что сейчас отступлю. Что струшу, упрямо отвернусь, уколю его словом, дам по яйцам или врежу по лицу — ведь именно так я спасалась всегда. Но не смогла. Его губы коснулись моих. Осторожно, почти неуверенно. Он не торопил, не брал — просто ждал. Поцелуй был сухим, сдержанным, пробным — словно он искал ответ. Это был не первый наш поцелуй, мы занимались делами и похуже, но сейчас всё было по другому. Сейчас у нас был общий, еще нарожденный ребёнок, и я не могла рисковать из-за него, ведь теперь у меня была ответственность. И сначала я не отвечала. Стояла, будто окаменев, даже дыхание затаила. Может, из страха, может — из неожиданности. А может, потому что в этом поцелуе было слишком много. Слишком много прошлого, которое я хотела забыть. Он уже хотел отстраниться, но я шагнула вперёд. Поднялась на носочки, дотянулась до его лица и обвила руками его шею, запуская пальцы в его волосы. Мокрые пряди прилипли к щеке, и я прижалась к нему всем телом — как будто искала якорь. Теперь я отвечала. Мои губы нашли его снова — уже не сдержанно, не осторожно, а требовательно. Его руки сомкнулись на моей талии, и он резко притянул меня к себе, дыша неровно. Губы становились всё жаднее. Теплее. Глубже. Это больше не было поиском. Это было утверждением. Я чувствовала, как он двинулся, подхватив меня за бёдра. Мои ноги сами сомкнулись у него на талии, полотенце приподнялось, оголяя бёдра, а он развернул меня и усадил на холодную, запотевшую керамику раковины. Контраст температуры только раззадорил, как и его ладони — тёплые, твёрдые, уверенные. Он встал между моих ног, и наши тела сомкнулись. Я услышала, как его дыхание участилось, он выругался тихо и глухо, будто себе под нос, и, схватив мою шею, наклонился снова. Поцелуй стал агрессивным. Страстным. Почти отчаянным. Я отвечала ему тем же. Не думая. Не анализируя. Не позволяя разуму встревать. Его пальцы скользнули вдоль моей спины, провели по мокрой коже, дрожащей от жара. Он знал, что делает. Каждое движение его рук было точным, сдержанным, но наполненным чем-то, что тяжело было назвать — голодом, гневом, привязанностью, а может — всем сразу. — Черт, — выдохнул он, оторвавшись на мгновение от моих губ, — ты сводишь меня с ума. Я прижалась к нему лбом, дыхание срывалось с губ. — Идиот, — выдохнула я, — ты сам сюда зашёл. — Я знаю. — Он прижал губы к моей ключице, провёл горячим, чуть шершавым дыханием по шее. — И всё равно бы зашёл. Ещё тысячу раз. Я провела руками по его плечам, прижалась ближе, чувствовала, как натянуты его мышцы, как он держит себя из последних сил. В этом было что-то почти жестокое — как сильно он сдерживался. — Ты не умеешь останавливаться, да? — прошептала я. Он посмотрел мне в глаза. Его взгляд был тёмным, глубже, чем ночь за окнами. — А ты? — спросил он. Я не ответила. Только снова потянулась к нему. Потому что знала — мы оба не умеем. Поцелуй был затяжным, почти хищным. Его язык скользнул по моим губам, требуя, забирая. Мы теряли равновесие, но держались друг за друга. Он держал меня так, будто я могла разбиться. А я цеплялась за него, будто утону без него. Между нами не было слов. Только жар. Только дыхание. Только тишина, наполненная гулким, яростным желанием. Он остановился первым. Приложил лоб к моему, дыхание сбилось, взгляд туманен. — Если ты снова скажешь, что справишься одна, — произнёс он хрипло, почти шепотом, — я снова тебя поцелую. Я фыркнула. Сердце билось в горле. Руки всё ещё лежали на его плечах. — Значит, мне лучше продолжать говорить глупости. — Серьёзно, не начинай. Я могу быть упрямым. — И неряшливым. Ты зашёл в душевую в уличных ботинках. — Тебя это смущает? — Нет, — прошептала я, опускаясь обратно на пятки. — Не совсем. Он не улыбнулся. Просто провёл пальцами по моим мокрым волосам — и вышел. Бесшумно. Как всегда. А я осталась стоять — всё ещё в одном полотенце, но впервые за долгое время — с ощущением, будто не падаю.