Глава 5 «К Пущину... Часть 2»

Глава 5 «К Пущину... Часть 2»

— Что это было? — резко спросил Пилецкий. — В коридоре кто-то есть, — спокойно, но твёрдо произнёс Малиновский.         Пушкин затаил дыхание. Шаги. Дверь со скрипом отворилась полностью.       Директор лицея выглянул в коридор, вглядываясь в полумрак, он посмотрел по сторонам, но было тихо. — Никого, — раздался голос Малиновского, и спустя мгновение дверь вновь закрылась.       Пушкин, спрятавшийся за углом, остался недвижим, пока не услышал, как затвор щелкнул в проёме. Лишь тогда он медленно выдохнул, устремляя взгляд в потолок. В душе его боролись облегчение и тревога. Он невольно поблагодарил все высшие силы за удачу. «Хватит с меня приключений», — подумал Пушкин.       Саша быстро поднялся на четвёртый этаж. Всё здесь было таким же, как в его памяти: гладкие деревянные двери, запах воска, чуть уловимый аромат бумаги и чернил. Дверь в комнату Пущина поддалась легко, даже не скрипнув. Он вошёл, аккуратно прикрыл её за собой и сел на кровать, оглядывая знакомый интерьер. Всё осталось на своих местах. Разве что теперь здесь не было его.       Шаги за дверью заставили сердце пропустить удар. Пушкин напрягся, но тут же сменил тревогу на улыбку, когда дверь с грохотом распахнулась и в комнату вихрем ворвался Пущин. Ваня не сказал ни слова. Он просто кинулся к нему, обнял крепко, словно боялся, что друг растворится в воздухе. Пушкин тихо хмыкнул, но не попытался высвободиться. — Ваня, душа моя, задушишь ведь, — пробормотал он, но сам не спешил разжимать рук.       Пущин лишь крепче прижался, а затем повалил его на кровать, увлекая за собой. Они даже не сняли одежды — это не имело значения. У них была только эта ночь. — Я бы так вечность пролежал, — прошептал Ваня, прячась в его плечо. — Вечность не получится, меня там лошадь привязанная ждёт. Подохнет же. Тебе её не жалко? — Дурак... — Голос его был тёплым, наполненным нежностью. — Прочитаешь мне что-нибудь? Ты ведь не перестал писать? — Ни в коем случае, — Пушкин усмехнулся, перебирая рыжие пряди друга. Театрально кашлянув, он начал:

Один сижу я за решеткой, Хорошо не бьют меня здесь плёткой...

— Саш... — Пущин тихо вздохнул. — Ладно, прочитаю тебе кусочек из исповеди бедного стихотворца, — голос поэта стал серьёзнее.

Ах, с этой стороны я грешен очень много; Мне Богом было — я, любви предметом — я, Я заключалися и братья, и друзья, Лишь я был мой и царь, и демон обладатель; А что всего тошней, лишь я был мой читатель.

      Пущин задержал дыхание, а затем медленно выдохнул. — У тебя талант. Знаешь, твоего голоса здесь не хватает. — Я сделаю всё возможное, чтобы вернуться, — твёрдо ответил Пушкин.       Ваня приподнялся на локте, глядя в полумраке на друга. — Я тут подумал, если Бенкендорф узнает, что ты сбежал... что тогда? — Как? Его не будет в городе ещё два дня, прислуга уверена, что я заболел. У Саши всё продумано! — Неспокойно мне... — Не нагнетай, лучше расскажи, как вы тут. Из твоего письма я только про Кюхлю знаю, который пошёл сознаться, что это он дуэль устроил, а не я.       Пущин усмехнулся, но взгляд его оставался тревожным. — Лицей без тебя — как море без волн. Как борщ без соли, как я без тебя... Вроде всё так, но чего-то не хватает. — Неужели ничего не натворили? Признавайся! — О, недавно мы устроили забастовку на математике у Червяка. — Это уже интересно. — Пушкин приподнял брови. — Костя предложил одновременно сломать перья, чтобы урок отменили. И вот Червяк говорит: «Записывайте упражнение», а мы — хрясь! — все перья сломали одновременно. — Чёрт, жалко, что меня не было, — хохотнул Пушкин, но тут же закрыл рот рукой, чтобы не разбудить весь лицей. — А ещё мы с Вильгельмом и Медведем ... — Ох, боюсь спрашивать. — Надели на бюст Екатерины Второй треуголку и приклеили бороду. — Ваня едва сдерживал смех. — Потом спрятались и ждали, кто первый увидит. Слышим шаги, и Костя грозно басит: «Учитесь, олухи!» — Бедолага в обморок не упал? — Это оказался Малиновский. Влетело нам тогда сильно.       Пушкин, утирая слёзы смеха, покачал головой. — Теперь мне ещё больше хочется вернуться. Но Василий Федорович не торопится меня возвращать... Это всё этот Бенкендорф, написал ему, что я вообще не меняюсь. Так может и не нужно меня менять? — Вернёт он тебя, лицей без тебя не лицей. Он тебя любит, вспомни как он успокаивал тебя, когда пришли новости, что Наполеон Москву захватил.       Пушкин быстрым шагом пересёк коридор лицея. В груди теснилось дурное предчувствие — с утра по лицею ходили тревожные слухи, а теперь его срочно вызвал Малиновский. Когда он вошёл в кабинет, директор сидел за столом, склонившись над бумагами. Лицо его было сосредоточенным, но в уголках глаз читалась усталость. Малиновский поднял голову и жестом предложил Пушкину сесть. — Александр, у меня есть новости.       Пушкин замер. — Москва… — тихо произнёс поэт.       Малиновский кивнул. — Французы вошли в город. Там пожары.       Поэт почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он не сразу понял, что сжал подлокотники кресла так сильно, что побелели пальцы. — А моя семья? Что с родными? Вы что-нибудь знаете? — Я пытаюсь выяснить. — Малиновский склонился вперёд, говоря твёрдо, но спокойно. — Дороги перекрыты, вести идут с запозданием. Но, по имеющимся сведениям, многие успели покинуть город. — Но не все… — прошептал Пушкин, с трудом сглатывая.       Малиновский выдержал паузу, затем встал и подошёл к буфету. — Выпей. — Он налил в бокал немного вина и подал Пушкину. — Вы хотите меня напоить, чтобы я не задавал вопросов? — С горечью спросил поэт, но всё же взял бокал. — Хочу, чтобы ты перестал дрожать.       Пушкин взглянул на свои руки. Дрожь действительно была. Он сделал глоток. — Послушай, Александр. — Голос Малиновского был твёрдым. — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но в отчаянии нет смысла. Ты не можешь броситься в огонь, не зная, что там ждёт. Мы найдём способ узнать о твоих родных. Я тебе это обещаю.       Пушкин молчал, сжимая бокал. Огонь в груди уже не пылал, но продолжал тлеть. — Всё будет хорошо, я тебе обещаю, — сказал Василий Федорович и приобнял мальчика. — Да, он к нам как к собственным детям относится. Но я уже не могу находиться у Бенкендорфа, меня стены душат, писать не могу. Он всё время издевается... — Пушкин не успел договорить, как его перебил Ваня. — Он что, бьёт тебя? — испуганно спросил он. — Да нет, — Пушкин отмахнулся. — Издевается своим военным уставом. Что ж он не остался служить, а пошёл... Кем он вообще работает, я так и не понял. Только бумаги меня перебирать заставляет. На кой чёрт я ему сдался?.. — Библиотекарь? — Вань, ты дурак совсем?       Они засмеялись, уткнувшись в подушки, чтобы не разбудить лицей. Говорили долго — о лицее, о друзьях, о Бенкендорфе, о странностях жизни, о стихах, о свободе. Пока слова не начали путаться, а веки не отяжелели. Пущин первым заметил, что голос Пушкина стал тише, а фразы — короче. — Спи, Саша. — А ты? — Я тоже.       Пушкин что-то пробормотал, но ответа уже не услышал. Пущин лишь улыбнулся, слушая его ровное дыхание. Так они и уснули — рядом, в комнате, где не нужно было притворяться, где можно было просто быть собой.

***

— Саш, почти шесть утра, пора. — Голос Пущина звучал хрипло, он даже не пытался скрыть усталость.       Пушкин со стоном перевернулся на спину, закинул руки за голову и блаженно улыбнулся. — Вань, а может, ну его? Давай я останусь. Ты меня спрячешь под кроватью, будешь носить мне еду, изредка выпускать погулять ночью...       Пущин фыркнул, засовывая ему в руки сапоги. — Да-да, отличная идея. А потом Бенкендорф тебя найдёт, и меня вышлют в Сибирь. — Ну, значит, не найдет, — невозмутимо заявил Пушкин, натягивая один сапог и гримасничая. — Чёрт, что за мучение! Как их вообще носят? — Саша, быстрее, пока никто не проснулся. — Да-да, сейчас... Просто хочется ещё немного побыть здесь.       Пущин задержал взгляд на нём, но ничего не сказал. Когда Пушкин наконец собрался, Ваня помог ему накинуть дорожный сюртук и вздохнул: — Так темно, надеюсь, доедешь. — Конечно доеду! Мне же преподавал сам граф Бенкендорф! — С ухмылкой заявил Пушкин. — Ты имеешь в виду, что он тебя мучил? — Именно! — Радостно кивнул тот. — И теперь я готов к любым дорожным испытаниям: к лютому морозу, к разбойникам, к унылым станционным смотрителям... — Но не к сапогам? — Вот именно, — трагично вздохнул Пушкин.       Они оба замерли. Тишина. Лицей ещё спал. — Ну всё, — Пущин тихо открыл дверь, выглянул в коридор и снова обернулся. — Беги!       Но Пушкин не двинулся. Он посмотрел на друга, потом вдруг шагнул вперёд и с силой обнял его. Пущин сжал его в ответ, крепко, по-братски. — Не пропадай, друг, — произнёс Ваня. — Буду писать. — Если опять пришлёшь что-то непристойное, я тебя не прикрою. — Ваня, душа моя, да как ты мог! — Пушкин сделал вид, что смертельно оскорблён. — Это было не непристойно, а революционно!       Пущин тихо рассмеялся и, прежде чем Саша успел ещё что-то отчебучить, подтолкнул его к двери. — Всё, иди, пока не поздно.       Пушкин последний раз оглянулся на комнату. — Не скучайте тут без меня, — ухмыльнулся он, проскользнув в темноту.

***

      Поначалу путь казался лёгким. Прохладный ветер бодрил, шептал рифмы, которые словно сами собой превращались в стихи. Лошадь уверенно трусила по укатанному снегу, а Пушкин позволял себе на мгновение отдаться меланхолии, упиваясь этим молчаливым ритмом путешествия. Вдалеке уже маячил Петербург, но спешить было некуда — на заставе его ждали не раньше полудня. «Вот чёрт... Куда мне теперь деваться?» — подумал он, чувствуя лёгкую скуку.       Размышляя, он неспешно продолжил путь, пока взгляд не зацепился за вывеску старой придорожной таверны. Призывно мерцавшая в сумерках, она как будто приглашала его остановиться и забыться. — Ну, раз время есть... — пробормотал Пушкин, спешиваясь.       Заведение выглядело потрёпанно: косо висящая вывеска, узкие окна с запотевшими стеклами, запах жареного мяса, смешивавшийся с пряностями. Внутри мерцал тусклый свет, и доносились приглушённые разговоры. Пушкин привязал лошадь, растёр замёрзшие руки и вошёл.       Таверна встречала его полумраком, как если бы сама была хранилищем забытых встреч и тайных бесед. Потолок был низким, а стены, облезшие от времени, словно были пронизаны невысказанными словами. В центре зала стояли тяжёлые деревянные столы, покрытые пылью и следами от бутылок. Несколько мужчин сидели за столами, переговаривались вполголоса. В дальнем углу азартно бросали кости. У стойки, вытирая кружку, стоял хозяин — плотный мужчина с усами, с насмешливым взглядом оглядывающий вошедшего. Пушкин бросил взгляд на часы — почти девять утра. — Чего изволите? — Спросил мужчина, не отрываясь от кружки. — Чего-нибудь горячего, — с улыбкой сказал он, стряхивая снег с плеча.       Трактирщик кивнул и исчез за занавеской. Пушкин занял место у окна, из которого виднелась засыпанная снегом дорога. Он снял перчатки, откинулся на спинку стула, и вскоре перед ним поставили тарелку с похлёбкой и стакан разбавленного кваса. Поэт с удовольствием принялся за еду — последний раз он был накормлен сутки назад. Вскоре он решил посвятить себя стихам. Едва сосредоточив внимание, он услышал лёгкий смех, а затем тонкий, почти игривый голос: — Ах, какой красавчик к нам пожаловал!       Пушкин поднял глаза. Перед ним стояла девушка. Светловолосая, с хитро прищуренными глазами и пышной грудью, которую подчеркивал корсет. — Столь молодой человек в таком заведении? — спросила она, опираясь на стол и разглядывая его с интересом.       Пушкин, слегка смущённый, пожав плечами, ответил: — Я просто пришёл поесть. — Он надеялся, что её любопытство утолится этим простым объяснением.       Она не отводила взгляда, и на её лице появилась лёгкая насмешка. — Ах, не лукавьте, молодой человек, — сказала она. — Вы явно пришли в это место не для того, чтобы просто перекусить.       Пушкин замялся. Он не понимал, о чём она. Лёгкое розовое пятно смущения окрасило его лицо. — Я… правда, просто захотел поесть. Я направляюсь в Петербург. — Он попытался объясниться, но что-то в её взгляде заставляло его почувствовать себя неловко.       Она наклонила голову, оценивающе разглядывая его, и с лёгким удивлением осознав, что юноша не понимает о чём идёт речь, продолжила: — Вижу, что вы, милый, не совсем понимаете, — её голос был мягким, но уверенным. — Это не просто таверна. Это место для тех, кто ищет что-то большее, чем еда или разговоры с путниками.       Пушкин нахмурился, он не совсем понимал, что она имеет в виду, но её слова начинали его тревожить. — И что же вы предлагаете? — спросил он, пытаясь скрыть растерянность.       Она улыбнулась, и её взгляд стал ещё более манящим. — Я предлагаю то, что вы, наверное, ещё не испытывали, — её голос стал обольстительным. — В этом заведении я предлагаю компанию и услуги, которые помогут вам забыться, отвлечься от мыслей.       Пушкин всё ещё не осознавал, о чём речь, но чувство растущего интереса становилось всё сильнее. Он задумался, может быть, это недоразумение, игра слов. — Услуги? — повторил он, слегка растерянно.       Она выпрямилась и, медленно обходя стол, подошла ближе. Её взгляд стал совсем личным, а её голос — приглушённым и манящим: — Да, милый. Хочешь узнать, что такое любовь? — Девушка уже шептала на ухо и, проведя рукой от уха Саши до подбородка, развернула его лицом к себе. — Я могу предложить тебе больше, чем просто разговор. Мы можем подняться наверх, и я покажу тебе, что значит настоящее общение.       Пушкин понял, что это не просто шутка. Он несколько секунд стоял в растерянности, но затем, чувствуя, как её слова проникают в его мысли, медленно встал. — Хорошо, — ответил он, скрывая смущение. — Я пойду.       Она улыбнулась, протянула руку, и, повела его вверх, в тени забытых этажей, где скрывались самые сокровенные тайны этого странного заведения.       Пушкин ступил в тёмную комнату, следуя за девушкой. Тусклый свет свечи падал на их лица, и с каждым шагом его смущение уменьшалось, уступая место чему-то новому — чувственному и волнующему. Комната была уютной, но с какой-то тенью отчуждения в воздухе. Стены, поглощавшие все разговоры, окна, скрытые за тяжёлыми шторами, и запах старого дерева — всё это создавалось для того, чтобы затмить реальность и поглотить их.       Девушка оглянулась, её взгляд был одновременно искушённым и мягким. Пушкин застыл на месте, немного отстав от неё. Он не знал, что делать, чувства переполняли его, но он не мог понять, что именно они означают. Она заметила его непонимание, но это не вызвало у неё насмешки. Напротив, её лицо озарилось лёгкой улыбкой, и она подошла ближе, так что их тела почти соприкасались. — Ты всё ещё не понимаешь, что я могу тебе предложить? — её голос был низким, обольстительным, но в то же время мягким, как кошачья шерсть.       Пушкин невольно сглотнул, но всё ещё стоял в нерешительности. Он чувствовал, как её близость разжигает в нём что-то. Сердце билось чаще, и мысли путались. Но что-то в её взгляде заставляло его не отступать. Поэт не знал, что будет дальше, но был уверен, что это не просто случайность. Это был момент, который он никогда не забудет. Девушка протянула руку и коснулась его плеча, её пальцы скользнули по ткани его сюртука, затем вниз, по его руке, вызывая дрожь. Девушка сняла верхнюю одежду и начала расстёгивать рубашку. Оголив его торс, она подняла взгляд на Пушкина, который был уже в экстазе. — Ты не пожалеешь, — прошептала она, и её губы почти коснулись его уха.       Пушкин почувствовал, как его дыхание сбивается, а взгляд туманится. Он знал, что это был его момент. Это был первый поцелуй, который он ждал, но который ещё не мог себе осознать. Это был момент неопределённости и ожидания. Он чуть наклонился вперёд, чувствуя её теплоту. Она не отступила. С лёгким движением девушка прижалась к нему, её губы нежно и, одновременно, настойчиво нашли его. Это был медленный, почти волнующий поцелуй. Пушкин замер, ощущая, как его тело отзывается на её прикосновения. Он никогда не чувствовал ничего подобного, ни в своих стихах, ни в мечтах. Все мысли растворились, и он просто был здесь, с ней.       Она мягко отстранилась, и его глаза открылись. В её взгляде читалась игра, лёгкая загадка. Она была уверена в себе, в своих силах, и Пушкин не знал, как отреагировать. Он всё ещё был ошеломлён этим чувственным опытом, но уже не чувствовал той неловкости, которая была раньше. Теперь это было частью его, частью этой комнаты, части этого момента. — Я так понимаю, это будет твой первый раз? — Спросила она, стоя совсем близко. Её голос был тихим и манящим, её губы слегка приподнялись, будто приглашая его к следующему шагу.       Саша не ответил сразу, но его взгляд стал твёрдым. Он не знал, что будет дальше, но чувствовал, что теперь он был частью чего-то, что изменит его. — Не бойся, я подскажу, что тебе делать, — сказала девушка и оголила грудь, шокировав поэта. Она поманила его к себе рукой и ещё раз поцеловала.       То что происходило за дверьми в комнату поэт запомнит на всю жизнь. В этот момент он стал мужчиной.       Полдень. Двери таверны распахнулись, и из неё вылетел Пушкин, слегка ошарашенный, с видом победителя и опустевшими карманами. Его волосы были растрёпаны, а на лице застыла улыбка. Он явно был доволен визитом в это заведение. Он кое-как пригладил волосы и попытался стереть следы помады с лица. «Надо будет Пущину рассказать...» — подумал поэт и оседлав лошадь двинулся в Петербург.

***

      Всё шло по плану: застава была успешно преодолена, лошадь была возвращена на место, и теперь оставалось одно — попасть внутрь особняка. Забираться на второй этаж было задачей не из простых, поэтому Саша решил идти через задний вход. Пушкину не оставалось ничего другого, как двигаться быстро, проскользнув мимо прислуги, в поисках укромного уголка, где он мог бы перевести дух. В его груди пульсировало удовлетворение от того, как ловко он справился с задачей. Да ещё и получил бонус в виде пары часов, проведённых с девушкой. Он был горд собой, что его побег оказался таким удачным. Шаги поэта эхом отдавались в коридоре. Юноша прошёл мимо двери кабинета Бенкендорфа, как раздался холодный, властный голос: — Вернулись, Александр?       Пушкин застыл. Время замедлилось, грудь сжалась от страха. Он не мог поверить своим ушам. Всё, что он планировал, вся хитрость, его побег — рухнули в мгновение ока. В его голове возникла лишь одна мысль: «Это конец». Он не знал, что делать, как действовать. Бенкендорф был здесь, в кабинете, наблюдая за ним. Пушкин повернул голову и встретил его взгляд — холодный, пронизывающий, полный ярости. Он почувствовал, как его нутро сжалось, и понял, что его тщательно (или уже не очень) выстроенный план провалился. Он оказался в ловушке, не имея ни сил, ни слов для оправдания. Внутри всё было как будто пусто, а мысли путались. — Поездка отменилась, — Бенкендорф продолжал с невыразимой строгостью. — И представьте моё удивление, когда я вернулся, а вас нет. Не удосужитесь объяснить, где вы пропадали? — Его глаза не отрывались от Пушкина, словно остриё ножа, и каждый взгляд выжигал поэту душу. — Вы заходите, присаживайтесь, — Бенкендорф жестом указал на кресло.       Пушкин, словно с железными ногами, шагнул в кабинет, но так и остался стоять, не решаясь сесть. Его лицо побледнело, он хотел что-то сказать, но слова не лезли в горло. Всё, что он пытался выдумать, не имело смысла. Внутри не было никакой защиты, только растерянность и страх. — Упражнялся в верховой езде, — выдавил Пушкин, но его слова звучали фальшиво, как-то отрешённо. Всё вокруг становилось невыносимо тяжёлым.       Бенкендорф продолжал смотреть на него, и его голос становился всё более холодным, как лёд. — Прямо до лицея, я полагаю? Иначе зачем вы выехали из города? — Слова Бенкендорфа пробивали его, как удар молнии. Он знал всё. Всё, что Пушкин придумал, не могло скрыться от его глаз.       Пушкин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не знал, как оправдаться, как объяснить свой поступок. С каждым словом Александра Христофоровича его страх только возрастал. — Вы обманули меня, украли лошадь, подкупили охранника, обвели вокруг пальца прислугу... Бедная Катерина уже чуть ли вас не похоронила! «Он серьёзно болен, даже не выходит из комнаты!» — Бенкендорф изрёк это с удивительной отчётливостью, и Пушкин почувствовал, как его руки начинают покрываться холодным потом. Бенкендорф говорил так, словно он был на шаг впереди, будто предвидел все его действия. — Да с вами могло случиться что угодно! — продолжал Бенкендорф, его голос становился всё более жёстким, и с каждым словом Пушкин чувствовал, как растёт его страх.       Саша попытался найти хоть малейшее оправдание. Он выдавил улыбку, но она была натянутой, как треснувшая маска. — Ну как видите, жив и здоров. Ни царапины! — Голос его был слабым, он сделал шаг назад, но всё внутри него уже рушилось. — Это ненадолго, — произнёс Бенкендорф, и в этих словах была такая безжалостная уверенность, что Пушкину стало холодно. — Пора преподнести вам настоящий урок.       В этот момент Пушкин понял, что его план обрушился, как карточный домик. Вся его храбрость исчезла. Теперь перед ним стояла лишь одна реальность — последствия.