Глава 6 «Кнут и пряник»

Глава 6 «Кнут и пряник»

— Раздевайтесь, Александр, я не шучу. — Голос Бенкендорфа был твёрдым, ровным, без малейшего намёка на сомнение. — В лицее могли запрещать телесные наказания, но здесь всё иначе. Вы под моей опекой, и, честно сказать, уже давно напрашивались на хорошую порку.       Граф медленно поднялся с кресла, шагнул к шкафу и открыл дверцу. Там, в дальнем углу, наготове находились тонкие длинные розги. Бенкендорф взял одну, задумчиво провёл по ней рукой, проверяя на гибкость. Пушкин сглотнул, чувствуя, как страх комом встал в горле. Всё сжалось внутри. Казалось, воздух в комнате стал гуще, тяжелее. Он не мог пошевелиться, понимая что будет дальше... — Я долго буду ждать? Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим, это в ваших же интересах. Брюки можете не снимать, — произнёс Бенкендорф, не глядя на него.       Саша хотел что-то сказать, но горло пересохло. Поэт снял сюртук, но когда дело дошло до рубашки, пальцы предательски задрожали. Проще было вырвать пуговицы, чем расстегнуть их. Белая ткань цеплялась за запотевшие ладони, но наконец он справился, скинул мятую рубаху на кресло и, почти не чувствуя ног, подошёл к столу. Пушкин бросил на графа жалобный взгляд, молчаливую мольбу. Вот-вот и слёзы польются из глаз. Но мужчина был непреклонен. Юноша опёрся на стол, готовясь к первому удару. Но вдруг почувствовал, как рука Александра Христофоровича скользнула по его шее. Он вздрогнул. — Что это у вас?       Бенкендорф сжал челюсти, рассматривая бледную кожу, усыпанную бордовыми пятнами. Он нахмурился. Потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что именно он видит. — Ты что натворил?.. — Голос его был странный. Даже не гнев, а нечто близкое к испугу. — Я... я... не знаю... — Пробормотал Пушкин, не сразу осознавая, что это следы от его утреннего визита в трактир.       И тут хлестнул первый удар. Он прошёлся по середине спины, оставляя за собой горячую полосу боли. — Не знаешь? — крикнул Бенкендорф.       Пушкин едва удержался, чтобы не закричать. Это было невыносимо. Бенкендорф всегда был сдержанным. Да, строгий, да, холодный, но граф никогда не повышал голос. Никогда не бил. Сейчас перед ним был совершенно другой человек. Глаза Александра Христофоровича полыхали гневом. — Угнал лошадь, — второй удар. Пушкин стиснул зубы, губы побелели. На голом теле вспухла ещё одна красная полоса. — Обманул весь дом, — третий удар. Глаза защипало от слёз. — Устроил побег, — четвёртый удар. В этот раз Саша не выдержал и вскрикнул. — Подкупил караульного офицера на заставе! — пятый удар.       Боль пронзила спину. Казалось, что от каждого нового удара она только разгорается. — Пожалуйста, хватит! — Выкрикнул Пушкин, не сдержавшись. — Молчать! Мы только начали.       Следующие удары сыпались один за другим. Бенкендорф говорил что-то сквозь стиснутые зубы, но Пушкин уже не слышал. Боль заглушила все слова. Он сжимал пальцы, пытаясь удержаться, но тело дрожало, а рыдания вырывались сами собой. — И теперь я узнаю, что ты связался с какой-то трактирной девкой! — В голосе графа звучало отвращение. — Ты хоть понимаешь, что ты мог от неё подхватить?!       Этот удар был сильнее всех предыдущих. Прут сломался. На спину Саши невозможно было взглянуть без слёз. Пушкин всхлипнул, тело его обмякло. — П-простите... — голос дрожал. Он опустился на пол, вцепившись пальцами в край стола.       Бенкендорф замер. Смотрел на мальчишку, сжавшегося в комок, мокрого от пота. На спине некоторые следы от ударов кровоточили, первые же уже начинали темнеть. Губы мужчины сжались. Видит Бог, он не хотел этого. Но вариантов не было. Он мог запретить Пушкину писать письма в лицей, но это, как казалось графу, было слишком жестоко. С тяжёлым вздохом он подошёл к шкафу, достал чистую ткань и бутылёк с раствором. — Сядьте, — сказал он, опускаясь рядом на колени.       Поэт не шевелился. — Саша, — произнёс тихо граф и юноша вскинул на него взгляд. Глаза его покраснели, слёзы ещё стекали по щекам. — Я не хотел этого делать. — Но сделали, — выдохнул Пушкин и опустил взгляд на пол. — Это был единственный выход. — Бенкендорф осторожно взял его за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Это был серьёзный проступок. Ты должен понимать, что за поступки нужно отвечать. Если бы с лошадью что-то случилось? И виноват в этом был бы только ты. А если бы случилось что-то с тобой... — Он сжал губы. — Виноват был бы я. А мне это не нужно. Так что просто делай, как я говорю.       Пушкин сел на колени, опёрся руками о стол и позволил графу обработать раны. В отличие от ударов, здесь Бенкендорф был предельно осторожен и аккуратен. Сначала он смочил ткань в растворе, провёл пальцами по её краю, будто оценивая, не будет ли слишком грубо. Потом лёгким движением коснулся первой полосы на спине Пушкина. Саша вздрогнул, сжал пальцы в кулак. Жгло невыносимо. — Тсс, сейчас, скоро всё закончится, — проговорил Бенкендорф.       Юноша дёрнулся, когда мокрая ткань коснулась другой раны. Кожа горела, будто огнём, но руки графа двигались уверенно и почти нежно. — Потерпи, — добавил он уже мягче. — Если не обработать, останутся шрамы. — Они и так останутся, — сдавленно выдохнул Саша, зарывшись лбом в сложенные на столе руки.       Бенкендорф не ответил. Только продолжил, теперь чуть быстрее, но всё так же осторожно. Каждое прикосновение отзывалось горячей волной боли, но постепенно её сменяло другое ощущение — прохладное, успокаивающее. Юноша чувствовал, как тяжесть в плечах становится чуть меньше, дыхание — ровнее. Когда Бенкендорф закончил, он отложил ткань и задержал ладонь на его спине — еле ощутимо, едва-едва. Будто убеждаясь, что Пушкин выдержал. — Всё, — сказал он наконец, убирая руку. — Теперь можете идти к себе.       Саша попытался встать. Но ноги дрожали, отказывались держать тело. Он сделал шаг — и чуть не упал. Бенкендорф подхватил его, не дав рухнуть. — Так и быть, провожу вас до комнаты.       Они шли медленно. Граф держал его крепко, осторожно, словно боялся, что тот рассыплется прямо у него в руках. Когда они добрались до спальни, Пушкин увидел разобранное чучело из подушек. Кровать была прибрана. Всё вернулось на свои места, кроме него самого. Бенкендорф помог ему лечь, осторожно опустив его на живот. — Надеюсь, ты осознал, что натворил. Это был крайне глупый поступок. — Мне жаль... но мне нужно было увидеть друга.       Граф помолчал. — Дружба — это хорошо. Но теперь ты знаешь, к чему приводят такие поступки.       Пушкин прикусил губу. — Даже если бы я знал... — он поднял на него взгляд. — Я бы ничего не изменил.       Бенкендорф нахмурился. — Если меня будут пороть после каждой встречи с другом... я согласен.       Граф ничего не ответил. Только посмотрел на него долго и тяжело. Потом развернулся и вышел, оставляя Пушкина наедине с его мыслями.

***

      Наступил вечер, Бенкендорф мерил кабинет шагами, его сапоги глухо ступали по деревянному полу. В тусклом свете свеч его фигура казалась ещё более мрачной. Катерина стояла у двери, опустив взгляд. Она ждала приказа с тем спокойствием, которое даётся годами службы. Бенкендорф резко остановился, повернулся к ней и, сложив руки за спиной, холодно произнёс: — Посмотрите, как там Пушкин.       В его голосе не было ни сочувствия, ни заботы, но опытная Катерина уловила нечто большее — напряжённость, тщательно спрятанную под бронёй равнодушия. — Обработайте раны, проследите, чтобы с ним всё было в порядке.       Катерина склонила голову, принимая поручение. — Да, господин.       Она не задавала вопросов. Да и какой в них смысл? Весь дом слышал крики поэта. Порывистый, бесшабашный, словно дразня судьбу, Пушкин шёл наперекор всему и всем. А Бенкендорф… Бенкендорф навёл порядок по-своему. Молчание в комнате затянулось. В конце концов граф, не глядя на неё, отвернулся к окну, сжав пальцы на подоконнике. — Доложите потом мне о его самочувствии, — сказал он негромко, почти рассеянно       Катерина вновь кивнула, но задержалась на мгновение. Она знала, что за этим приказом скрывается больше, чем строгая необходимость. Может быть, Бенкендорф не хотел, чтобы Пушкин умер в горячке. Может быть, ему было всё равно, но в порядке вещей было позаботиться о нём. Девушка сделала лёгкий поклон и вышла, мягко прикрыв за собой дверь.       Катерина остановилась около спальни Пушкина. Она постучала, но в ответ услышала лишь слабый шум, как будто кто-то шевельнулся на кровати. Это было невыразимо тихо, почти невесомо, но достаточно, чтобы сердце Катерины слегка сжалось от тревоги.       Осторожно приоткрыв дверь, она сделала шаг внутрь, не зная, чего ожидать. Было темно и она зажгла свечи. Свет от них танцевал на стенах, создавая иллюзию движения, и она едва ли могла разобрать чёткие очертания, пока не шагнула ближе. Перед ней вырисовывались приглушённые очертания: письменный стол, утопающий в бумагах, кресло с камзолом, раскиданным на его спинке, и сам Пушкин, лежавший на животе. — Господин, — её голос прозвучал тихо, но решительно, словно сама тишина не могла удержать её от вмешательства.       Он едва заметно шевельнул головой. В комнате не было ни звука, кроме слабого дыхания, его и её. — Катерина… — его голос был приглушённым, с хрипотой, как будто каждая буква давалась ему с трудом.       Она сделала шаг вперёд, не сводя с него взгляда. Сейчас в теле Саши была не просто усталость. Катерина почувствовала это ещё прежде, чем подошла ближе. Он был не только изранен физически, его душа была искажена тревогой и болью, что едва ли можно было скрыть. — Мне велено обработать ваши раны, — сказала она, голос её слегка дрожал, но она не позволила себе потерять уверенности.       Пушкин чуть заметно усмехнулся, его губы медленно приподнялись, но улыбка была едва заметной, и почти мгновенно её поглотила тень боли. — Вы… слишком добры ко мне, Катенька. А ведь я вас обманул. — Да, — произнесла она спокойно. — И напугали тоже. — Простите меня.       Катерина молчала. Она не могла найти слов. Вместо этого она аккуратно села на край его кровати, не в силах оставить его в этом состоянии. Девушка намочила чистую ткань спиртом и прикоснулась к спине поэта. Пушкин вздрогнул, когда холодная ткань дотронулась до его ран, и её сердце сжалось. — Потерпите, — негромко сказала она, пытаясь скрыть волнение.       Он не ответил, но в его глазах было столько боли и усталости... Она работала слаженно и быстро, стараясь не отвлекаться от дела. Каждое движение было выверено, каждое касание — нежным, несмотря на всю тяжесть происходящего. И всё же, когда она закончила перевязку, её рука невольно задержалась на его плече, и она почувствовала, что что-то не так. Не так, как обычно. Словно всё вокруг стало глухим и неподвижным. — Вы горячий, — она нахмурилась.       Пушкин приоткрыл глаза, и хоть его взгляд был усталым, в нём всё равно вспыхнуло прежнее озорство. — Как же иначе, Катерина, если вы рядом? — Это не шутки. У вас жар.       Он закрывал глаза, его губы криво усмехнулись, и Катерина почувствовала, как его тело всё больше сковывается в агонии. — Ерунда…       Катерина не стала спорить. В её сердце звучала тревога, которую она не могла скрыть. Она осторожно укрыла его, её пальцы на мгновение задержались у его виска, чувствуя, как жар его тела будто бы передается ей. Кожа была горячей, горящей, и не было ни малейшего сомнения: что-то было не так.       Дыхание Пушкина стало ровным, спокойным, и его веки, покрытые невидимой пеленой сна, сомкнулись. Он погрузился в тишину, оставив Катерину одну в этом полумраке, прислушивающуюся к каждому его вдоху.

Глава 7 «Пожалуйста, не умирай»